Там, где не целуют после. И никогда не целовали до.

      По обманчиво-дремлющим, сонно-прищуренным улицам ночного Морвэйна их машина скользила удивительно плавно. Мотыляя от полосы к полосе, Фантом умело объезжал проплешины асфальта, то приближаясь к встречным слепящим фарам, нарушая полустёртую разметку, то отшатываясь к обочине.       Как было странно после всего того, что случилось в туннеле — после скрежета боковины автомобиля о стену, после хищного взмаха ножа-бабочки, после предсмертных булькающих звуков из рта того парня, — видеть снова его за рулём. Но в другую черту города он согласился ехать лишь при условии, что поведёт сам. И ему позволили. Точнее, позволила Кира, а Кайден, не изменяя привычкам, сперва завёлся, заспорил и сдался. Всё же машина принадлежала кому-то из знакомых Фантома. А у Фантома Glock 19 в бардачке и полное отсутствие совести.       И теперь, наблюдая за его длинными пальцами, обхватившими руль с какой-то собственнической лаской, какую наверняка он расточал и застежкам лифчиков, и хрупким шейкам, Кира думала лишь об одном: зря она начала отвечать на флирт Фантома.       А всё потому что её взгляд, до этого неслучайно поймавший лицо Кайдена в зеркале солнцезащитного козырька, всё чаще и чаще, предательски-непослушно-упрямо-настырно возращался к нему. К тому, кто дремал на заднем сидении. Или притворялся. Кира могла поклясться, что дрожание ресниц его рождалось не игрой теней от всё реже горящих фонарей, а из-за чутких в этом месте сновидений. На груди — защитно скрещенные руки. Ткань безрукавки сминали пальцы. А его волосы, разметавшиеся от поддувания в щель приоткрытого окна, мерещились Кире чуть сероватыми, пепельными.       Она бы хотела также, со свободой ветра, подхватывать эти пряди. Лохматить. Путать. Ещё лучше — накручивать на пальцы завитками и легонько — сначала легонько, потом с отчаянной силой — натягивать, как бы призывая податься к ней ближе, наклониться, поцеловать.       Кайден не поддавался.       Между ними с самого начала возвысилось нечто невидимое, но осязаемое, как стекло. Он не любил касаться людей. Эту тайну она выудила не сразу: впитала по крупицам, по коротким вздрагиваям, по тому как он отдёргивал руку при случайном соприкосновении, как каменело его лицо, когда кто-то вторгался в пространство, и как он выстраивал вокруг себя незримые границы, которые никому — даже ей, тем более ей — пересекать не дозволял.       — Скучаешь? — вдруг небрежно, точно бросая окурок под ноги, нарушил молчание Фантом.       — С чего ты взял?       — Ты слишком громко вздыхаешь, глядя в окно, — бросил он быстрый, оценивающий взгляд. — Обычно девушки поступают так, когда им не хватает внимания.       — Может быть, мне просто не нравится, как ты ведешь машину?       — Ложь, — Фантом покосился на неё с такой наглой улыбкой, что у иной девушки перехватило бы дыхание. — Тебе нравится скорость. Иначе ты бы верещала, умоляя меня остановиться.       Как будто у неё был выбор. Лис выдал координаты пустыря на окраине, у заброшенных заводов. И никто не спрашивал Киру: хочет ли она туда ехать.       Она рассмеялась. Громче, чем следовало бы. Смех рассыпался горстью монет в тишине салона.       Кайден не шевельнулся — Кира проверила. Она не спускала глаз с отражения, делая вид, что поправляет несуществующую помаду в уголках губ, хотя не пользовалась даже самой простой гигиенической, не перенося её липкости и химически-приторного привкуса.       — Что ещё, по-твоему, мне может нравиться? — изображая любопытство к тому, что любопытства вообще не заслуживало, поинтересовалась Кира.       Фантом чуть вильнул, объезжая очередную выбоину.       — Когда в тебе подмечают такие детали, которыми ты не делишься вслух. Или которые старательно скрываешь.       — Например?       — Например, что ты смеешься громко лишь для того, чтобы обратить на себя внимание.       Надо же. Вряд ли ему приходилось хоть когда-нибудь прислушиваться к девичьим намёкам, но её выходку он раскусил мгновенно. Заметил, видимо, как часто и без надобности она прихорашивалась.       — Только вот внимание, которое ты добиваешься, относится не мне, — закончил Фантом, отбив пальцами дробь по рулю.       Тишина вдруг сделалась плотной, почти осязаемой, как пар от горячей воды в ванной комнате, когда уже не продохнуть, но всё ещё не хочется оборачиваться полотенцем и вылезать за дверь.       Она рискнула:       — А ты попробуй это изменить.       Сердце зачастило.       Машина резко оттормозила у светофора. Было даже забавно, ведь все предыдущие запрещающие сигналы Фантом напрочь игнорировал, вдавливая в пол на красный. Как, впрочем, и все люди здесь. За нарушения правил дорожного движения баллы тут, в отличии от общения с незнакомцами, не сдирали.       Хотя вряд ли бы Фантом притормозил вообще, если бы не тот заигрывающий тон, что просочился мёдом в её голос.       Медленно, очень медленно он повернул голову. Протянул руку и обхватил подголовник у неё за затылком.       — А ты, — сказал он тихо, почти ласково, — смелая. Или глупая.       Киру впечатало в строчку швов на сидении, когда подушечкой пальца ей поддели ворот футболки и, сначала скользнув, как маятник вправо-влево, вдруг погладили кожу костяшкой.       Фантом лениво кивнул на свои колени:       — Перебирайся. Сейчас, — добавил, заметив колебания, — или зелёный загорится, и поезд уедет. Без тебя.       Фантом не помогал. Он смотрел. Изучал. Улыбался. Наслаждался муками её нерешительности.       Кира медленно, растягиваясь, как тени после восхода, потянулась к нему. Сначала руками, упираясь ладонями в спинку сидения, потом согнула ногу над приборной панелью, едва не задев ручник. Села. И тут же некстати вспомнила, как в подобном положении пребывала с Кайденом. В первый же день знакомства. Кайден тогда неловко отодвинулся, кажется, даже смутился. Фантом, в отличие от него, времени не терял. Его ладони бесшумно (Кайден обычно скрипел перчатками) обустроились и сжались на ягодицах. Он же первым захватил её губы в поцелуй.       Кира ответила не думая.       Точнее думая.       О другом.       Представляла другие руки на себе. Другие губы на своих губах. Другое тепло, от которого остро-сладостно стягивало в груди. Ей хватало обнаружить себя в поле зрения этих чуждых сизых глаз, как он тут же становился причиной её непроизвольных улыбок.       Но Кайден держал дистанцию. Фантом не гнушался её сокращать.       Она накрыла рукой шею — то самое место, где, по её больной фантазии, должно было красоваться тату “целовать после секса”. Погладила на затылке линию коротких жестких волос. А они должны были путаться в пальцах — не колоться. От этого несовпадения сделалось по-особенному горько.       Она целовалась не с Фантомом, а с собственной фантазией, с призраком, которого она сама же соткала из надежд.       В этом поцелуе не было неуверенности. Но не было и трепета, и той сладкой, мучительной робости, с какой целуют первый раз. Всё более чем рассчитано, выверено, отрепетировано — и от этого становилось тошно и легко одновременно. Легко — потому что не жалко отдать. Потому что не так больно, как если бы напоролась на острие отказа Кайдена. Потому что не считается, если не приносит удовольствие.       …В эту самую минуту Кайден открыл глаза.       Веки поднялись плавно, без того характерного для пробуждения вздрагивания, без секундной растерянности, когда не понимаешь, где ты и кто ты.       Кира наблюдала за ним всё это время, не выпутывая губ из поцелуя. Видела, как Кайден сперва слегка сонно зажмурился, потом собрался было потянуться, но встретил её взгляд. И она невольно пропустила щекотку мурашек по коже, подставляясь всей своей низостью поступка его глазам. Глазам, в которых иногда, очень редко, вспыхивало что-то горячее, запретное, и сразу гасло. Послание наконец нашло своего зрителя. Но не злорадное, извращённое удовлетворение вдруг начало надкусывать совесть со всех сторон, а ненасытное, как голод, отвращение. Стыд расползся по её шее, увился жаром к корням волос, раскрасил щёки пурпуром. Стало брезгливо-тоскливо.       Самопально себя подвела под ощупывающие ладони Фантома, и что получила в итоге? Сломала, как картонную декорацию, иллюзию, что у них с Кайденом могло бы что-то состыковаться, подберись она к нему мягче. И теперь пренебрежением было бы закрыть глаза и отвернуться. И Кира продолжала смотреть на Кайдена, терзать себя и его. Смотреть как тот сжимает кулаки, не силясь ничего не сделать, не сказать. Потому что права не имел.       Поцелуй затягивался. Фантом не торопился отстраняться — зачем ему торопиться? Уж ему явно плевать, если в сердце девушки, которую он лапал за задницу, разворачивалась драма. И в особенности плевать, если на светофоре загорелся зелёный. Водители сзади, если они были, наверняка бы уже сигналили, но в Морвэйне не принято сигналить.       Вдруг распахнулась дверь. Холодок, занесенный её хлопком, заставил поёжиться.       Кира вгляделась в пустоту, которая только что была Кайденом.       Вина растянула рёбра изнутри, зазвенела пронзительнее сигнализации, вопившей где-то во дворах. Та хотя бы обещала когда-нибудь выдохнуться. Вина — дышала ровно и не собиралась задыхаться.