Свидетель

Осенний Сеул встречал его запахом мокрой листвы и низким серым небом. Воздух был влажным и прозрачным, с той особенной свежестью, какая бывает в ноябре после дождя. Парк жил своей тихой жизнью: редкие прохожие в пальто, шорох листьев под ногами, где-то вдалеке лай собаки. Дорожки блестели, отражая свет фонарей, которые только начинали разгораться в сумерках. Чимин любил эту пору — когда город не кричит, а шепчет, когда можно просто идти и никуда не торопиться. Камера привычно висела на шее, пальцы сами тянулись к объективу. Он шёл медленно, без цели, просто чтобы сбросить тяжесть рабочего дня. — Хороший вечер, — тихо сказал он сам себе, вдыхая влажный воздух. Жёлтые фонари уже зажглись, но солнце ещё не ушло окончательно. Сумерки — его любимое время. Тот самый короткий миг, когда свет становится мягким, почти печальным, а тени — длинными и загадочными. Чимин поднял камеру и поймал в видоискателе аллею: мокрый асфальт, одинокую скамейку, кленовые листья, прилипшие к лужам. — Красиво, — прошептал он, поймав кадр. Нажал на затвор. Щёлк. Опустил камеру, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И только тогда краем глаза заметил движение справа — у старых кустов, где фонари почти не доставали. Что-то странное, не вписывающееся в тихую осеннюю картину. — Что там? — пробормотал Чимин, вглядываясь в темноту. Он поднял камеру снова. На всякий случай. Навёл резкость. Тени. Две фигуры. Одна замерла на земле и не шевелилась. Вторая склонилась над ней — резким, чужим движением. Щёлк. Камера успела запечатлеть то, что мозг отказался понимать первые три секунды. А когда понял — Чимин почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а сердце пропустило удар. В горле пересохло. — Что за... — прошептал он, отступая на шаг. — Это не... этого не может быть. Человек в маске и капюшоне обернулся. Прямо в объектив. Прямо на него. И Чимин увидел эти глаза — холодные, спокойные, слишком спокойные для того, кто только что… — О, чёрт, — выдохнул Чимин. — Нет. Нет-нет-нет. Мысль не успела сформироваться. Ноги рванули сами. Чимин не помнил, как побежал. Не помнил, как вылетел из парка, как оказался в переулке, как заскочил в первую попавшуюся дверь какого-то кафе. В ушах стучала кровь, в груди жгло от нехватки воздуха. Он помнил только одно: тот взгляд сквозь маску. Холодный. Спокойный. И уже принадлежащий ему. — Просто сон, просто сон, — твердил он себе на бегу. — Пожалуйста, пусть это будет сон. Дома Чимин запер дверь на все замки и сел на пол в прихожей. Камера всё ещё висела на шее. Дрожащими руками он снял её, посмотрел на экран — и замер. Тот самый кадр. — Зачем я нажал на затвор? — прошептал он в пустоту. — Зачем? Он боялся посмотреть на последний снимок. Но ещё больше боялся его удалить. На следующее утро ему показалось, что всё было страшным сном. Он убедил себя, что темнота сыграла с ним злую шутку, что ничего там не было, просто случайный кадр, просто тени. Он даже почти поверил в это. — Всё нормально, — сказал он своему отражению в зеркале. — Ты просто переутомился. А потом вечером заметил чёрную машину у своего подъезда. На следующий день — ту же фигуру в капюшоне на другой стороне улицы. На третий — шаги за спиной, когда он возвращался из магазина. — Кто там? — окликнул Чимин, резко обернувшись. Никто не обернулся в ответ. Только ветер и пустая улица. Чимин перестал спать. Перестал выходить после заката. Дёргался от каждого звука и не выпускал камеру из рук — теперь она казалась ему не творческим инструментом, а единственной уликой и одновременно приговором. — Он найдёт меня, — прошептал Чимин однажды ночью, глядя в потолок. — Он уже здесь. Убийца нашёл его. И не уйдёт. Так началась охота.