Свидетель

Чонгук сидел за ноутбуком на кухне, когда на почту пришло письмо от знакомого из отдела видеонаблюдения. Тема: «По вашему запросу». Вложение — файл. Он открыл его, и на экране появилась чёрно-белая картинка: подъезд дома Чимина, дата — тот самый день, когда оставили конверт. Три часа дня. На записи видно, как к подъезду подходит мужчина в тёмной куртке и кепке. Он поднимает голову, смотрит в камеру — и Чонгук видит лицо. Хёнсу. Чонгук сжал кружку с кофе так, что побелели костяшки. Он смотрел на экран, не веря своим глазам. Хёнсу заходит в подъезд. Через десять минут выходит — в руках уже нет конверта. Его лицо спокойно, почти скучающе. Как будто он сходил за хлебом, а не оставлял угрозу смерти. Чонгук перемотал запись. Посмотрел ещё раз. Увеличил лицо — сомнений нет. Это Хёнсу. Его напарник. Человек, с которым он работал плечом к плечу, пил кофе, делился бумагами. Убийца. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В голове шумело. В груди — пустота. — Что ты смотришь? — спросил Чимин, появляясь в дверях. Он был бледным, с тенями под глазами, волосы спутаны — не спал уже третью ночь. Худой, как щепка. Чонгук замечал, но не говорил. Чонгук повернул к нему экран. Чимин подошёл, посмотрел. И замер. — Это он? — Да. — Он был здесь. В тот день. — Да. Чимин сел на стул, сжал край стола. Пальцы дрожали. — Теперь у нас есть доказательство. — Да. — Что будем делать? Чонгук закрыл ноутбук, посмотрел на Чимина. В его глазах была усталость, но и решимость — твёрдая, как камень. Он ждал этого момента неделями. Перебирал улики, проверял алиби, смотрел записи. Теперь — всё. Больше ждать нельзя. — Брать их. Сегодня. Чимин почувствовал, как внутри поднимается холод. Не страх — что-то другое. Решимость. Он больше не мог прятаться. Не мог притворяться, что ничего не знает. Не мог сидеть в четырёх стенах и ждать, когда убийцы снова постучат в дверь. — Я с тобой. — Нет, — голос Чонгука был твёрдым, не терпящим возражений. — Чонгук… — Ты останешься здесь. Это не обсуждается. Чимин хотел спорить — слова уже вертелись на языке. Но посмотрел в глаза Чонгуку и замолчал. В них была усталость. И страх. Не за себя — за него. — Хорошо, — сказал Чимин. — Я останусь. Чонгук кивнул. Встал, начал собираться. Достал из ящика пистолет, проверял обойму. Движения быстрые, привычные, отточенные. — Вернись, — сказал Чимин. — Вернусь. Он ушёл. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Чимин остался один в пустой квартире. Чонгук уехал в четыре часа утра. Чимин не спал. Он сидел на кухне, пил зелёный чай — остывший, горький — и смотрел в окно. За окном — серая стена соседнего дома, голые ветки деревьев, редкие фонари. В пять утра пришло сообщение от Минхёка: «Ты не спишь?» Чимин сжал телефон. Не ответил. Через минуту — ещё одно: «Я знаю, что ты не спишь. Ты никогда не спишь по ночам». Чимин смотрел на экран. Пальцы дрожали. «Не отвечай, — сказал он себе. — Не отвечай». Телефон завибрировал снова. Звонок. Чимин взял трубку. Не потому, что хотел. Потому что не мог не взять. — Чимин-а, — голос Минхёка был как всегда — тёплый, заботливый, чуть с хрипотцой. — Ты чего не отвечаешь? — Устал. — Опять не спишь? — Да. — Кошмары? Чимин замер. — Почему ты спросил? — Потому что ты всегда боишься. Всегда. Даже когда нечего бояться. Чимин сжал телефон. — Сейчас есть чего бояться. — Например? — Убийца на свободе. Минхёк помолчал. — Думаешь, он тебя найдёт? — Он уже нашёл. — Откуда ты знаешь? Чимин открыл рот — и замер. Слова застряли в горле. Он не должен был этого говорить. Не должен был показывать, что знает. — Чимин? — голос Минхёка стал тише. — Ты что-то знаешь? — Нет. — Врёшь. Чимин почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Я не вру. — Врёшь, — повторил Минхёк. В его голосе не было злости. Только спокойное любопытство. — Ты всегда врёшь, когда боишься. А сейчас ты боишься. Не убийцы — меня. Тишина. Чимин не мог дышать. Не мог говорить. Не мог сбросить звонок. — Ты знаешь, — сказал Минхёк. Не вопрос. Утверждение. Чимин молчал. — Давно? Чимин сбросил звонок. Бросил телефон на стол. Откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. Телефон завибрировал снова. Сообщение. «Я не злюсь. Я просто хочу поговорить». Чимин не ответил. «Ты же знаешь, я не сделаю тебе больно. Ты — мой друг». Чимин сжал кулаки. «Приходи. Пожалуйста». Чимин не пошёл. Он сидел на кухне до утра, глядя в стену. Чимин продержался два дня. Он не отвечал на звонки. Не читал сообщения. Не выходил из квартиры. На третий день он не выдержал. Он оделся — джинсы, свитер, куртка. Взял ключи. Посмотрел на себя в зеркало — бледный, круги под глазами, волосы растрёпаны. Чужой. Он сам себе чужой. — Ты справишься, — сказал он себе. — Ты должен. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Дом Минхёка находился на другом конце города. Чимин ехал на такси, смотрел в окно на серые улицы, на редких прохожих, на голые деревья. Думал о том, что скажет. Как посмотрит в глаза человеку, который убивал людей. Который улыбался ему каждый день. Минхёк открыл дверь почти сразу — будто ждал. Он был в домашних штанах и футболке, светлые волосы растрёпаны, на лице — лёгкая улыбка. Но глаза… глаза были пустыми. Спокойными. Как у человека, который смотрит на мир через стекло. — Я знал, что ты придёшь. — Ты звал. Минхёк отступил в сторону, пропуская его внутрь. Чимин зашёл. Квартира выглядела как всегда — чисто, аккуратно, на стенах — фотографии. Только теперь Чимин смотрел на них и видел не красоту, а кровь. Тени. Смерть. Он заметил новые снимки — те, что Минхёк сделал недавно. Чимин узнал на них места, где находили тела. — Хочешь кофе? — спросил Минхёк. — Нет. — Чай? — Нет. Минхёк пожал плечами, сел на диван. Чимин остался стоять. — Ты знаешь, — сказал Чимин. — Знаю. — С каких пор? Минхёк задумался. Посмотрел на свои руки — чистые, спокойные, с длинными пальцами, которые держали камеру каждый день. — Наверное, с того вечера в парке. Когда ты сделал тот снимок. Я видел, как ты бежал. Ты был так напуган. Я никогда не видел тебя таким. — Ты мог меня убить. — Мог. — Почему не убил? Минхёк поднял голову, посмотрел на него. В глазах — пустота. Но не та, что бывает у безразличных людей. Та, что бывает у хищника, который затаился. — Потому что ты — мой друг. — Друзья не убивают. — Я не убиваю друзей. Я убиваю других. И получаю от этого удовольствие. Ты не представляешь, как это приятно — смотреть, как угасает жизнь в глазах. Чимин покачнулся. Прислонился к стене. — Зачем ты это делаешь? — Затем, что мне интересно. Затем, что я могу. Затем, что никто не остановит меня. — Интересно? — Да. Смотреть, как они боятся. Как просят. Как понимают, что никто не придёт. Как их последний вздох становится тихим. Чимин закрыл глаза. — Ты больной. — Возможно. — Минхёк не обиделся. — Но я твой друг. И это правда. — Ты убил людей. — Да. И буду убивать дальше. — И не жалеешь? Минхёк покачал головой. — Жалость — не для меня. — А для кого? — Для таких, как ты. Для нормальных. Для тех, кто верит в добро и справедливость. Это всё иллюзии, Чимин. Нет ни добра, ни зла. Есть только интересно или скучно. Чимин открыл глаза. — Я не нормальный. Я тот, кто боялся тебя. Кто доверял тебе. Кто считал тебя другом. — Ты и был другом. — Был? А сейчас? Минхёк встал, подошёл ближе. Остановился в шаге от Чимина. — Сейчас — тоже. Ты для меня всегда был особенным. Поэтому я не хочу тебя убивать. — А что ты хочешь? Минхёк улыбнулся — холодно, предвкушающе. В его глазах загорелся огонь — не любви, не страсти. Предвкушения. — Я хочу, чтобы ты смотрел. — На что? — На то, как мы закончим это дело. Как детектив умрёт. Как Хёнсу убьёт его. Как я буду смотреть. А ты — рядом со мной. Ты увидишь, как уходит жизнь из его глаз. И поймёшь, что это красиво. Чимин оттолкнул его. — Ты чудовище. — Может быть. — Минхёк не обиделся. — Но я твой друг. И это правда. Чимин развернулся и вышел. Не оглядываясь. Не прощаясь. Минхёк не пошёл за ним. Стоял в дверях и улыбался. — Я же сказал. Ты особенный. Чонгук получил вызов в пять часов вечера. Сообщение от Хёнсу: «Встретимся. Заброшенное здание на окраине. Приезжай один. Иначе свидетель умрёт». Чонгук смотрел на экран и знал — это ловушка. Знал, что Хёнсу не отпустит его живым. Знал, что Чимин, скорее всего, в безопасности — Хёнсу врал, чтобы заманить его. Но он не мог рисковать. Он взял пистолет, запасную обойму, нож. Проверил бронежилет — на всякий случай. Посмотрел на себя в зеркало. Бледный, круги под глазами, шрам на скуле — от того самого ножа, который Хёнсу вонзил ему в живот. «Если я умру, он останется один, — подумал Чонгук. — Его Лилия останется одна. А я обещал защищать». Он поехал. Заброшенное здание стояло на отшибе, заросшее плющом, с выбитыми окнами и проржавевшей крышей. Когда-то здесь был склад. Теперь — только стены, бетонный пол, запах сырости, плесени и смерти. Где-то капала вода — мерно, как метроном. Где-то бегали крысы — Чонгук слышал их писк. Он зашёл внутрь. Пистолет в правой руке. Левую держал наготове — для удара. Пальцы на спусковом крючке. Глаза привыкают к темноте. Хёнсу ждал его в центре пустого цеха. Стоял, прислонившись к колонне, руки в карманах. Безоружный, насколько можно было видеть. Но Чонгук знал — оружие всегда рядом. Хёнсу не дурак. — Ты пришёл, — сказал он. Голос спокойный, почти скучающий. — Ты звал. — Я устал прятаться, Чонгук. — Тогда сдайся. — Не могу. — Почему? Хёнсу отлепился от колонны, сделал шаг вперёд. Ботинки скрипнули по бетону. — Потому что мне нравится то, что я делаю. Нравится смотреть, как они умирают. Нравится слушать последний хрип. Нравится видеть, как жизнь уходит из глаз. Ты не представляешь, какое это удовольствие — держать чью-то жизнь в своих руках и знать, что только ты решаешь, когда ей оборваться. Чонгук сжал пистолет. — Где Чимин? — В безопасности, — Хёнсу усмехнулся. — Не с тобой. — Врёшь. — Может быть. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было метров десять. — Ты знаешь, я всегда уважал тебя. Ты — хороший коп. Лучший из всех, с кем я работал. Въедливый. Упрямый. Не боишься. — Это не помешало тебе убивать. — Это не имело значения. Ты был напарником. А убийство — это… хобби. Искусство. Каждый раз — новый кадр, новая эмоция, новая смерть. Чонгук выстрелил. Пуля просвистела мимо, ударив в бетонную колонну за спиной Хёнсу. Крошка брызнула в стороны, ударив Хёнсу по щеке. Он не поморщился. — Промах, — сказал он. — Ты нервничаешь. — Я ещё не начал. Хёнсу выхватил нож. Быстро — как змея из укрытия. Металл блеснул в тусклом свете, пробивающемся сквозь разбитые окна. Нож был длинным, с зазубринами на обухе — не полицейским. Охотничьим. Он блестел в тусклом свете, переливаясь холодной сталью. Он бросился вперёд. Чонгук выстрелил снова — на этот раз в грудь. Пуля ударила в бронежилет. Хёнсу охнул, покачнулся, но не упал. Отступил на шаг, прижал руку к груди. Под пальцами — вмятина в пластине. — Больно, — сказал он. — Но не смертельно. — В следующий раз попаду в голову. Хёнсу замахнулся ножом. Чонгук пригнулся — лезвие просвистело над головой, прорезав воздух, задев несколько волосков. Он ударил Хёнсу в корпус, локтем в рёбра. Хрустнуло — громко, тошнотворно. Одно ребро сломалось, может, два. Хёнсу выдохнул — хрипло, с присвистом, изо рта полетели капли слюны и крови, — и отлетел к стене. — Ты злой, — сказал он, вытирая кровь с разбитой губы. — Я не думал, что ты такой. — Ты многого обо мне не думал. Они бегали по пустому цеху, стреляя, уворачиваясь, задыхаясь. Чонгук чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пот заливает глаза, как усталость сковывает мышцы. Но он не останавливался. Пуля попала в плечо Хёнсу — тот вскрикнул, прижал руку к ране. Кровь потекла между пальцами, заливая рубашку, куртку, бетонный пол. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете. — Ты умираешь, — сказал Чонгук. — Не сегодня. Хёнсу бросился на него снова. Нож вошёл в плечо Чонгука — глубокая, рваная рана. Чонгук почувствовал, как сталь скользит между мышцами, как лезвие царапает кость. Он закричал — от боли, от ярости, от того, что не мог дышать. Он ударил Хёнсу головой в лицо. Лоб пришёлся в переносицу — хрустнуло. Ещё раз. Ещё. Кровь брызнула на лицо Чонгуку, на его куртку, на бетонный пол. Хёнсу пошатнулся, но не упал. Нож всё ещё был в его руке, застрявший в плече Чонгука. — Ты сильный, — прохрипел Хёнсу. — Но я сильнее. Он вырвал нож из раны. Чонгук закричал снова — лезвие вышло с влажным, тошнотворным звуком, как вытаскивают ногу из грязи. Кровь хлынула ручьём, заливая рукав, капая на пол. Хёнсу замахнулся снова. Чонгук ушёл в сторону, схватил Хёнсу за запястье, вывернул. Хрустнули кости — сухо, резко, как ломают сухую ветку. Хёнсу закричал — высоко, по-звериному, нечеловечески. Нож упал на пол, звякнул о бетон, отскочил в сторону. Чонгук ударил его коленом в пах. Хёнсу согнулся, выдохнул — изо рта вырвался хрип, похожий на всхлип. Чонгук ударил его по затылку — и Хёнсу рухнул на колени. — Сдавайся, — сказал Чонгук. Голос сел, превратился в хрип. В ушах звенело, перед глазами плыло от потери крови. — Нет, — Хёнсу поднял голову. В глазах — ненависть, боль, что-то ещё. Что-то, похожее на уважение. — Ты не сможешь меня убить. — Смогу. — Не сможешь. Потому что ты — хороший. А хорошие не убивают безоружных. Чонгук смотрел на него. На своего напарника. На человека, который убивал людей. Который преследовал Чимина. Который вонзил нож в его живот. Который оставил Чимина умирать в луже крови. — Ты не безоружный, — сказал Чонгук. — У тебя всегда есть нож. У тебя всегда есть ложь. У тебя всегда есть маска, которую ты носишь. Он поднял нож Хёнсу с пола. Лезвие блеснуло в тусклом свете. На стали — тёмные пятна. Его кровь. Кровь Хёнсу. Кровь тех, кого он убил. — Ты не посмеешь, — сказал Хёнсу. Голос дрогнул впервые. Чонгук ударил ножом в живот. Лезвие вошло легко — почти без сопротивления. Хёнсу выдохнул — коротко, удивлённо. Посмотрел вниз, на рукоятку, торчащую из его тела. Кровь потекла по пальцам Чонгука, тёплая, липкая, пахнущая медью. — Это за Чимина, — сказал Чонгук. Второй удар — в грудь. Лезвие скользнуло между рёбер, вошло в лёгкое. Хёнсу захрипел — изо рта пошла кровавая пена. Глаза расширились. — Это за меня. Третий удар — в горло. Хёнсу упал на спину. Кровь хлынула из раны на шее, заливая бетонный пол, растекаясь тёмной, почти чёрной лужей. Он дёргался — конвульсии, агония, последние попытки тела жить. Пальцы скребли по бетону, ногти сломались, оставляя кровавые полосы. Глаза сначала расширились, потом застыли. Пустые. Стеклянные. Чонгук стоял над ним, тяжело дыша. Смотрел, как жизнь уходит из глаз — сначала быстро, потом медленно, последними толчками. Как взгляд становится пустым — стеклянным, невидящим. Хёнсу затих через минуту. Чонгук опустился на колени. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Он смотрел на труп и не чувствовал ничего. Ни радости. Ни облегчения. Только пустоту. Он вытер нож о рубашку убитого, убрал в карман. Поднял пистолет. Проверил — патронов больше нет. — Это за всех, кого ты убил, — сказал он. Хёнсу не ответил. Он не мог. Его глаза смотрели в потолок — пустые, мёртвые. Чонгук смотрел на тело Хёнсу. — Прощай, напарник, — сказал он. Чонгук поднялся. Плечо болело — рана пульсировала, кровь текла по руке, капая на пол. Он зажал её здоровой рукой и пошёл к выходу. Шатаясь. Держась за стены. Он вышел на улицу, в холодный осенний воздух. Сеул спал. Где-то вдалеке сигналила машина. Где-то лаяла собака. Он смотрел на звёзды и думал о Чимине. О лилиях на кухне. О том, как он обещал защищать. — Я вернусь, моя Лилия, — сказал он. И пошёл к машине.