С²

Август Готлиб, он же Андрей Дмитриевич Громыко, обожал свою работу и ненавидел коллег. Особенно оберштурмфюрера Шпрее. Чистейшего из арийцев: хладнокровного и отбитого. Работа непыльная, армия – она и в Третьем Рейхе армия. Ори погромче, вовремя закрывай глаза на пронесенное из увольнительной пиво, вовремя заявляйся с проверками, чтоб птенцы не наглели, а главное – передавай информацию связистам. У Августа с этим проблем никогда не было. Он вообще, куда ни плюнь, идеальный солдат. Да и за уже почти десятилетие исправной службы хорошо так поднялся в звании. Для шпионажа самое то. Супчиков, правда, не хватает, особенно рассольника. И щей со сметаной. И сала с чёрным хлебом, но он, как-никак, солдат. Солдат ко всему привыкает. А уж если кормят бесплатно и пиво хорошее, то где угодно прожить можно: хоть в Африке, хоть на северном полюсе. Намурлыкивая под нос Лили Марлен, Август бреется перед зеркалом. Настроение превосходное. Они расквартированы во Франкфурте, скоро – нападение на Польшу, а это значит что? Правильно! Повышение выплат: боевые, наградные – чай не пальцем делан, заработает пару медалек – и главное, высокий шанс присуждения нового звания. А поляков Август все равно никогда не любил. Их не жалко. Размышление не то чтобы очень подходящее советскому человеку, но что уж тут, он не идеален, а когда столько лет служишь под чужими штандартами, волей-неволей перенимаешь их идеологию. Спасибо тебе, господин Геббельс, низкий поклон, крыса ты пиздлявая. Август не унывает – только задумывается иногда, что будет с ним в будущем. Вернётся ли вообще на родину или так и останется навсегда немцем: с военной пенсией, слава Гитлеру, повышенной, баварскими сосисками и хорошенькой светловолосой дурочкой в женах, с которой ему даже поговорить будет не о чем, кроме последних новостей и ценах на газовое отопление. С русской бабой хоть поругаться можно. А эти что? Одним словом, Европа. – Смир-рно! – на полигоне Август всегда лютует, заставляя отрабатывать команды даже в самые спокойные деньки, – упал, отжался. раз. два. три. три, унтерштурмфюрер Гесс, три. Теперь четыре. Ваше родство штурмбанфюрером не даёт вам никаких особых привилегий. Шесть. Семь. Август проходит вдоль строя бойцов с выражением крайнего удовлетворения. Сложенные белые перчатки стучат по ладони, отсчитывая неровный строй отжиманий. – Девятнадцать. Двадцать. Пять кругов в полном обмундировании. Когда чехи наставят на вас винтовки, будете вспоминать своего гауптштурмфюрера с благодарностью. ЧТО СТОИМ, ОЛУХИ, ПЯТЬ КРУГОВ БЫЛ ПРИКАЗ. В конце концов, дедовщина одинакова любой армии. – СТРОЕМ. ПЬЯНЫЕ КУРИЦЫ БЕГАЮТ ЛУЧШЕ ВАС. СЕМЬ КРУГОВ. «Гордость немецкой нации, – насмешливо думает Август, – мамкины сосунки и девчонки.» Ничего. Он ещё сделает из них настоящих солдат. – И нужно было это представление? – Берхард тут как тут, смотрит своими голубыми глазами с надменным презрением. Если его повысят до гауптштурмфюрера раньше, чем Августа – до штурмбаннфюрера, он точно кого-нибудь застрелит. – Доложить по всей форме, оберштурмфюрер, – Август в ответ рявкает так, что и сам черт бы обосрался, но этому хоть бы хны. Наличие у подчинённых яиц Август уважает. Но этот раздражает ещё с первого дня. Бешеная псина. – Я интересуюсь, господин гауптштурмфюрер, – Шпрее послушно вытягивается по струнке, но по выражению его лица Август легко читает всё, что Берхард на самом деле о нем думает, – к чему ваше издевательство над вверенной вам ротой. Добиться дисциплины можно более эффективными способами. Интересно, щенок хоть раз пороху нюхнуть успел? Или тоже чей-то племянник? Шпрее, Шпрее, Шпрее. Где ж он эту фамилию слышал. Река такая есть в Берлине – как-то раз, напившись, Август поссал в неё с моста. Из высшего командования – вроде никого. – Р-РАЗГОВОРЧИКИ, ОБЕРШТУРМФЮРЕР. И Август уже предвкушает, как назначит ему лишний наряд – и пусть хоть одна скотина попробует возразить – но не успевает. Высшее командование требует к телефону.

***

Несмотря на стремительное наступление, польские войска плотно закапываются на своих позициях и бьются с такой отчаянной яростью, что Август даже невольно проникается к ним уважением. Впрочем, наступление – не совсем его дело. Огневая поддержка, карательные операции, страховка в тылу. Безупречно, как и его австрийские корни, полученные ещё в далёком 1918. Распад Австро-Венгрии, знание немецкого, немного удачи – и вот уже в 1926, меньше чем через десять лет, он член НСДАП и только начавших формироваться охранных отрядов СС. Даже фюрера лично видел. Такая честь – хоть на месте обосрись. – Господин гауптштурмфюрер, – постное лицо Шпрее впервые на памяти Августа близко к предвкушающему, и он даже откладывает посещение дальняка со свежей газеткой, чтобы узнать, что такое крупное в лесу сдохло, что у Берхарда вдруг настроение поднялось, – отряд белый волк захватил пленных. Разрешите приступить к допросу. Ну да, белый волк. Отличное название для его любимого отделения. А че. Не только ж фюреру на них подрачивать. Может это вообще общеавстрийский кинк. – Разрешаю, – чуть подумав, Август все-таки добавляет, – разогрей, но не лютуй. Через десять минут буду. Негоже гауптштурмфюреру, без пяти минут штурмбаннфюреру, игнорировать допрос пленных. Особенно – если в нем так заинтересован кто-то другой. Крысятничество в подразделениях СС не только не подавляли, но даже и поощряли. В разумных пределах, разумеется. Пленных двое: брат и сестра, ничего так, смазливые. Август заходит широким шагом, помахивая срезанным по дороге ивовым прутом, улыбается – довольно, почти предвкушающе – и сразу командует вольно. – Продолжайте, господин оберштурмфюрер, – кивает благодушно, надолго задерживая взгляд в районе груди полячки. Плоская. Или крепко затянула бинты под формой. Жаль. Он любит, чтоб дойки так дойки были. Шпрее кивает – и сразу, без дальнейших размусоливаний, ударяет пленника по щеке. Обтянутая кожаной перчаткой ладонь оставляет красный след. Слабовато, но Берхард эстет. Ему не нравятся размалеванные синяками лица. – Надеюсь, я вам не помешаю, – Август зажигает сигарету и ставит на диван рядом с собой пепельницу, с наслаждением делает первую затяжку. Берхард выбивает имя. Хорош, чертяка. Даже странно, почему здесь, в Польше, а не под мягким крылышком их непосредственного начальства. Когда сигарета заканчивается, пленник не может вдохнуть от целой череды аккуратных выверенных ударов. Девчонку почему-то Берхард не трогает. Удаётся выяснить имена: Войцех и Стефания. Чуть позже поляк признается, что они действуют вдвоём, но в это Август не верит, поэтому вздергивает за волосы пленницу – Войцех пытается броситься наперерез, но Берхард быстро успокаивает его сильным ударом – и без размазывания соплей вспарывает тонкую военную форму. – Сколько раз на утреннем построении отжался ваш отряд, оберштурмфюрер Шпрее? – девчонка инстинктивно пытается закрыться, но Август не позволяет – зафиксировав, рвёт плотно намотанную повязку бинтов, наконец, освобождая налившуюся округлую грудь. Ничего так, не плоскодонка. – Пятьдесят, – хладнокровно отвечает Берхард. Толкнул полтинник, значит, интересно. И это его Шпрее осуждал за садистские замашки. Но во-первых, вышколенный солдат = живой солдат. А во-вторых, жестокости в Берхарде не меньше, а иногда и побольше будет. – Как думаешь, выдержит столько принцесса? – обращаясь только и исключительно к поляку, спрашивает Август. Берет небрежно оставленный на столе прут, ударяет себя по ладони – так, проверить хлесткость – и бросает в сторону Берхарда. Поймал. Жаль. – Не нужно! – Войцех снова пытается броситься навстречу, – я всё расскажу. Конечно, расскажет. А как иначе. Вот только яйца у Августа уже почти звенят от напряжения – сколько у него женщин не было – а полячка вполне в его вкусе. – Приступайте, оберштурмфюрер, – Август весело усмехается. По-хорошему, пленников нужно развести, чтобы не договорились о том, что лгать, но пусть ещё разогреются. – Молчи, Войцех, – девчонка кусает губы. Свист прута – удар – выдох. Не кричит, только беззвучно открывает рот, пока её брат с каждой секундой становится всё бледнее. Август внимательно следит за его лицом, готовый в любой момент пнуть в живот, заставляя заткнуться. Полячку он тоже допросит – отдельно – и пусть только попробуют разойтись в показаниях. – Отбой команды, – равнодушно проводит пальцами вдоль особенно яркого следа вдоль поясницы. Даже не надавливает, а прикосновение холодной кожи перчатки чуть притупляет боль, – слабо, господин оберштурмфюрер, очень слабо. Или боитесь испортить её хорошенькое личико? Стефания плюёт кровью ему на сапоги – Август даже не морщится. Привычное дело, когда не остаётся других вариантов выразить презрение. Медленно, с каким-то садистским удовлетворением, вытирает сапог о её бедро и приказывает вернуть в барак. – Есть, господин гауптштурмфюрер, – Берхард чуть медлит, и Август легко понимает причины. – Вопросы, оберштурмфюрер?! Да. Прямо так. Есть ли чего стесняться польской шлюхе. – Есть, господин гауптштурмфюрер, – Берхард цедит сквозь зубы, видать, и правда запала девка в душу. Тоже привычное дело – главное не путать похоть с любовью, всегда плохо кончается. – Хотя нет. В офицерскую. Под твою личную ответственность. И выгони всех нахер, – Август аж сам дивится своей щедрости. Ничего. Натрахается – и забудет. А Войцехом займётся уже он сам. Полный ненависти взгляд – ещё бы, мужчина всегда поймёт мужчину – упрямо сведенные брови, подсыхающие дорожки крови. Как бы Берхард ни был аккуратен, даже он не сможет так долго оставлять пленника внешне невредимым. – Дурак ты, Войцех, – Август снова закуривает, смотрит в окно – нда, в кого он превращается. Ещё немного, и от сердца к солнцу перестанет быть просто жестом, – зачем сестру с собой потащил? Понятно дело, пришлось уступить. Не девчонка – солдат. Только пару раз не смогла сдержать вскрика, когда Берхард перекрывал удары в несколько слоёв сразу. – Смотри, значит, у меня в роте сто двадцать пять человек. Шнапс будешь? Нет. И ладно, – неторопливо выстукивает прилипчивый ритм Лили Мартен по бедру, – девчонка ничего так, смазливая. Могу отдать им. Короткая, очень короткая пауза. Так, осознать мысль. – Могу оставить для себя, – Август разводит руками, – но мне нужна информация. – Она ничего не знает! Я клянусь! – Тогда тем более, – новая глубокая затяжка, – я за своих солдат горой, Войцех, считай, как отец, а в городах мы ой как давно не останавливались. Понимаешь, к чему я клоню? Войцех, конечно же, понимает. Именно поэтому Август предпочитает брать пленных хотя бы парами. Больше – лучше. Ты можешь сколько угодно терпеть боль сам, но когда от твоего упрямства страдает близкий, это ранит гораздо сильнее. Войцех раскалывается. Не может не расколоться, когда в руках у Августа будущее его сестры. А два оторванных ногтя на левой руке – это так, сущие мелочи. Он вообще старается не калечить без причины – чем черт не шутит, может, пленный ещё сможет выжить. В офицерской никого, кроме Берхарда и девчонки – забилась в угол дивана, прячется, будто это хоть что-то изменит, смотрит с нестерпимой ненавистью. Август демонстративно смывает кровь с рук. Наливает три рюмки шнапса. – Фройляйн выпьет с нами? – Иди к черту. Ну, это она зря. Глядишь, выпила – легче б было. Берхард отказывается тоже. Его голубые глаза кажутся почти прозрачными от странной смеси ревности и затаенного ожидания. Нет, дорогой, твоё время было раньше. Что же не выебал, пока начальство не видит? Полячка вырывается, бьётся в его руках раненой птицей, но Август мужчина, он сильнее, и потому с лёгкостью нагибает девчонку над столом, заставляет развести ноги. – Эх, хороша, – удовлетворенно присвистывает, сплевывая на вход вместо смазки, – давно партизан обслуживаешь? Ничего. Сейчас узнаешь, что значит крепкий арийский хуй. Август чуть не кончает от первого же толчка: напуганная, полностью сухая полячка сжимается так плотно, что даже ему больно. – Расслабься, – Август крепко ударяет её по бедру и начинает двигаться, преодолевая сопротивление. Ничего, привыкнет. А кровь – тоже смазка. Некоторые начинают течь от страха. Им легче. – Господин оберштурмфюрер, а вы что стоите? – на очередном толчке девчонка коротко всхлипывает, по спрятанному за светлыми волосами лицу текут слезы, – рот свободен. Август видел, каким явным огнём ненависти вспыхнули глаза Шпрее, когда он упомянул партизан, и потому добавляет, раззадоривая: – Думаешь, там ждали очереди? Берхард каменеет, потом – неторопливо расстегивает брюки и надевает презерватив. Августу сифилис в роте не нужен, гондонами он бойцов обеспечил с запасом. Да и документы в них хранить удобно: непромокаемая штука. – Укусишь – отрежу твоему брату хер и заставлю тебя сожрать, – ласково шепчет на ушко пленнице, замедляя толчки, чтобы подстроить их под ритм Берхарда, – держи зубки при себе, договорились?

***

В конце концов Август почти не удивляется, когда увлечение Берхарда полячкой становится настоящей обсессией. Он всегда был ебанутым. Их дорожки расходятся после окончательного разгрома Польши. Шпрее таки получает звание гауптштурмфюрера и остаётся заведовать лагерями смерти. Август – уходит дальше вслед за войсками. В конце концов, он всегда был больше военным, чем полицаем – вообще неблагодарная профессия. Лучше кошмарить солдат, чем евреев. А штурмбаннфюрера он тоже получает – в один день с Берхардом, когда начальство вдруг расщедривается целой вереницей повышений с наградными сигаретами. Блиц-криг продолжается. Намурлыкивая под нос Лили Марлен, Август бреется перед зеркалом.