Ты все еще здесь

Мускат сидит за столом в гостиной. На столе — хаос: раскрытые книги, чашка с давно остывшим чаем, блокнот в краске, карандаши, ластик, горстка скрепок. Настольная лампа светит жёлтым, но он её не замечает — работает в полумраке. Он рисует. Что-то абстрактное, тревожное — углы, тени, резкие линии. Руки двигаются сами, без контроля. Он не спал уже очень давно. Может быть, сутки. А может, даже больше. В какой-то момент он перестаёт помнить, когда в последний раз ел. В соседней комнате слышно, как ворочается Кхаини — кряхтит, переворачивается, вздыхает. Мускат замирает на секунду, прислушивается. Потом снова склоняется над бумагой. Он знает, что Кхаини не спит. Знает, что тот слышит, как он ходит по квартире. Знает, что это раздражает. Но не может заставить себя лечь. Часы показывали 6:47. Кхаини появляется на кухне бесшумно — в выцветшей футболке, спортивных штанах и босой. Он не смотрит на Муската. Идёт к плите, ставит чайник. В комнате тихо. Только шипение газа и далекий звук дождя за окном. Мускат сидит за тем же столом — он перетащил его на кухню в три часа ночи, потому что в гостиной стало слишком пусто. Он не поднимает головы. Пальцы всё ещё сжимают карандаш, но он уже не рисует — просто водит по бумаге, оставляя бессмысленные штрихи. Кхаини заваривает чай. Гремит кружкой, слишком громко — намеренно. Мускат не реагирует. — Ты вообще спать собираешься? — не оборачиваясь. — Угу, — тихо, в стол. — «Угу» – это когда уже лёг. А ты сидишь тут как приведение. — Я работаю. Кхаини оборачивается. Смотрит на него долгим взглядом – изучающим, тревожным. Видит бледную кожу, тени под глазами, карандаш, дрожащий в пальцах. Видит, что Мускат кутается в тонкий свитер, хотя в квартире прохладно. Вздыхает, — ага, работаешь. Третий без сна – это называется «умираешь на глазах», а не работаешь. Мускат молчит. Сжимает карандаш сильнее – костяшки пальцев белеют. Кхаини хмурится, но ничего не говорит. Поворачивается обратно к плите, продолжая крутиться над чаем. Один пакетик – себе. Потом секунду думает, достаёт второй пакетик, кидает в кружку Муската. Заваривает обоим. Чайник ставит обратно с глухим стуком. Он подходит к столу, ставит кружку перед Мускатом, почти утыкая ему в локоть. — На, выпей. А то похож на дохлую рыбу. Мускат, не поднимая головы, трет переносицу. — Я не сплю уже тридцать часов. Ты хочешь меня добить или отравить? Чай горький. — Я без сахара заварил. Пей так. — Терпеть не могу горький чай. — А я терпеть не могу, когда ты выглядишь как покойник. — Кхаини садится напротив, складывает руки на груди, откидывается на спинку стула. — Спать? Так ложись, идиот. Никто не держит. Мускат наконец поднимает взгляд. Смотрит на Кхаини из-под полуопущенных век – устало, но с лёгким вызовом. — Ты. Кхаини, не понимая, моргнул. — Что? Мускат отвел взгляд, голос стал тише, — ты... не даёшь спать. Ходишь по квартире, — пауза. — Гремишь посудой. Кхаини застывает, хмурясь. — Это я мешаю? Я?! Ты, мать твою, перенёс стол на кухню в три ночи! — с нарастающей злостью. — В три часа ночи, Мускат! Я проснулся от того, что ты его волоком тащил! Мускат прячет лицо за кружкой. — Он мне не нравился там. — А здесь ему самое место?! Посередине кухни?! Мускат пожимает плечами. Делает маленький глоток чая — и морщится: горько, слишком горячо. Кхаини молчит. Смотрит на него, замечает, как у Муската дрожат пальцы на кружке — от холода или от усталости, непонятно. Успокаивается, — ты... вообще ел? — Спрашивает тихо, почти устало. Мускат молчит. Это ответ. Кхаини встает, молча открывает холодильник. Достает все нужные продукты. Разворачивается, включает конфорку: готовит быстро, без суеты — чувствуется привычка. Мускат смотрит на его спину. Он хочет сказать: «Не надо». Но не говорит. Потому что вчера он тоже хотел сказать «не надо», когда Кхаини поставил перед ним ужин. И позавчера. И три дня назад. А сегодня у него нет сил даже на это. Кхаини ставит перед ним тарелку. Рис с овощами и яйцом — просто, но пахнет домашним. Мускат смотрит на тарелку, как на врага. Кхаини садится, упирается локтями в стол. — Ешь. — Не хочу. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я говорю – ешь. — Ты три дня не жрал, я смотрел. — Ты следил за мной? — Я считаю, сколько еды остаётся в холодильнике, идиот! Это называется «быть взрослым»! Мускат берёт ложку. Держит её неправильно, как карандаш. Ест медленно, будто забывая, как жевать. Но ест. Кхаини отворачивается, смотрит в окно. На серое небо, на капли дождя. Молчит. И эта тишина затягивается. — Это ты мне? — Тихо, в тарелку. Кхаини не поворачивается. — А кому еще? Крысе под столом? Она вчера сдохла от голода, глядя на тебя. Мускат чуть улыбается — криво, одним уголком губ. Это даже не улыбка, а тень привычки. — Глупая крыса. — Умная крыса. — Кхаини наконец посмотрел на Муската. Смотрит мягче, но брови всё ещё сдвинуты. — В отличии от некоторых. Мускат откладывает ложку. Смотрит в свою тарелку – она наполовину пуста. Чувствует, как тепло разливается по телу. Не только от риса. — Ты тоже... не спал. Кхаини напрягся. — С чего ты взял? — Под глазами круги. И ты... Злишься громче, когда не высыпаешься. Кхаини злится, но без огня. Скорее от усталости. — Потому что кто-то шастает по квартире, как приведение, до трёх ночи! — Ты мог бы пойти спать. Не ждать. Кхаини замолкает. Смотрит на свои руки. Потом на собеседника и снова на руки. — Я не жду, — тихо, будто признавался в каком-то преступлении. Мускат не верит. Молчит. Кхаини вздыхает, потирая лицо. — Ладно, жду. Но не потому что... — запинается. — Не потому что я волнуюсь. Просто... Если ты с голоду помрёшь или упадёшь в обморок, мне потом разбираться. Мне это надо? Мускат смотрит на него долго. Так долго, что Кхаини отворачивается, не выдерживает. — Ты мог бы просто лечь. И не слушать, как я хожу. — Я не слышу, — упрямится. — Слышишь. — ...Слышу. И что? — Встает, начинает мыть посуду, повернувшись спиной. — Ты думаешь, мне легко, когда ты как призрак по комнатам летаешь? Я не каменный, Мускат. Мускат замирает. — Значит, ты поэтому злишься? — едва слышно. Кхаини не оборачивается, трет тарелку с такой силой, что она скрипит. — Я потому злюсь, что ты идиот! Что ты не можешь... — мнется, подбирая слова помягче. — Не можешь просто попросить! Сказать «Кхаини, мне не спится, посиди со мной» – и я посижу! Сказать «я не ел» – и я накормлю! — Взмахивает руками. — Но нет, ты молчишь как рыба, и я сам должен догадываться, когда тебе плохо! Тишина. Только вода течёт из крана. — Ты... посидишь? — Мускат спрашивает тихо. Кхаини выключает воду и поворачивается. Смотрит на Муската – бледного, с красными глазами, сжимающего край свитера, как ребёнок. Вздыхает, вытирает руки о штаны. — Посижу. — Садится обратно. Не напротив – рядом, на соседний стул. Кладет локти на стол, смотрит прямо перед собой. Мускат медленно, неуверенно кладет голову ему на плечо. Замирает – проверяет, не оттолкнут ли. Кхаини напрягается на секунду, потос расслабляется. Не обнимает, но и не убирает плечо. — Ты как маленький. — А ты как старая наседка, — сонно, уже засыпая. — Сам ты... — Тшш. Дай поспать. — Только не на моём плече. Иди в кровать. — Не хочу. Вздыхает, — упрямый идиот. Мускат уже не отвечает. Дышит ровно. Через пять минут Кхаини понимает, что он уснул – прямо так, сидя, уткнувшись ему в плечо. Он сидит, не двигаясь. Смотрит на светлые волосы Муската, на расслабленные брови, на то, как перестали дрожать пальцы. И не будет, даже когда затекает плечо.

***

Мускат просыпается от того, что кто-то накрывает его пледом — грубо, неловко, чуть не скинув со стула. — М? — хрипло. Кхаини стоит рядом, красный от злости и смущения одновременно. — Спи давай. Не вставай. — А ты? — Я... — отводит взгляд. — Чай поставлю. Для нормальных людей. С сахаром. Мускат закрывает глаза и улыбается – по-настоящему, кривовато, но тепло. — Кхаини, — тихо позвал. — Что? — Ты... не иди. Кхаини молчит. Потом ставит чайник, садится обратно на стул и молча ждет, когда Мускат снова уснёт. И не уходит. Даже когда чайник давно вскипел и вновь остыл.