Приручение Золотого Зверя

      Листок новостей леди С,        «Если вчерашний день, мои дражайшие читатели, принадлежал Ее Величеству, то нынешнее утро целиком и полностью отдано во власть безумия, кое Тон именует светским успехом. Смею заверить, Мэйфэйр не помнит столь бурного рассвета! Накануне вечером бальный зал Сент-Джеймсского дворца явил нам зрелище поистине захватывающее: пока одни лорды упивались собственным красноречием, мистер Манджиро Сано, известный своим пренебрежением к приличиям, соизволил нарушить свое многолетнее затворничество ради одного-единственного контрданса с нашим Истинным Бриллиантом, мистером Такемичи Ханагаки.       О, какие искры летели на блистательном паркете! Впрочем, не одна лишь чета Ханагаки приковала к себе взоры почтенной публики. Юная мисс Эмма Сано, чей дебют в нежно-розовом муслине был столь очарователен, также разбила немало альфих сердец, оставив некоторых лордов исходить ревнивой желчью у мраморных колонн. Без сомнения, сие утро станет самым взбудораженным и решительным для обоих дебютантов. Пожелаем же им удачи в сей безжалостной ярмарке тщеславия, ибо охота за их благосклонностью официально объявлена открытой...»              Утро в родовом поместье виконта Ханагаки началось не с привычного пения птиц, а с оглушительного, непрекращающегося стука дверного молотка. Площадь Гросвенор была буквально запружена щегольскими кэбами и роскошными каретами. Десятки лакеев в напудренных париках, толкаясь и переругиваясь, пытались первыми пробиться к крыльцу, удерживая в руках огромные охапки редчайших оранжерейных цветов и бархатные коробочки.       В парадном холле дома Ханагаки царил изысканный хаос. Главный дворецкий, сохраняя на лице выражение монументального спокойствия, едва успевал принимать визитные карточки на серебряный поднос.       — От графа Коконоя — корзина белых лилий, доставленных утренним поездом из Суссекса, и записка с выражением глубочайшего почтения, — монотонно докладывал он, пока слуги выстраивали вазы вдоль мраморной лестницы. — От маркиза Рана Хайтани — букет редких черных тюльпанов и резная шкатулка из сандалового дерева.       Такемичи, облаченный в утренний халат из тонкого голубого кашемира, наблюдал за этим безумием со второго этажа, небрежно облокотившись на перила. Рядом с ним стояла Хината, чьи глаза восторженно блестели при виде этого цветочного моря, лакеи один за другим приносили цветы и подарки от баронов, маркизов и лордов что были на вчерашнем балу.       — Вы только взгляните, милорд! — прошептала она, прижимая руки к груди. — Весь Тон лежит у Ваших ног. Леди С была абсолютно права: Вы — истинное солнце этого сезона.       — Сие солнце, Хина, рискует получить сильнейшую головную боль от сего удушливого аромата роз и лилий, — со вздохом ответил Такемичи, и на его лице не отразилось ни капли той радости, которую ожидала увидеть горничная.       Взгляд юноши скользнул по карточкам. Там были имена самых завидных, самых стабильных и богатых альф Лондона. Именно таких, о каких он говорил матери прошлой ночью. Но почему-то, созерцая это великолепие, Такемичи чувствовал лишь глухую, давящую скуку. В этих безупречных подношениях не было ни капли того живого, опасного азарта, который он ощутил вчера на паркете.       Он поймал себя на мысли, что ищет глазами карточку с гербом герцогов Сано, но тут же сердито тряхнул головой, отгоняя эти думы. «Манджиро — всего лишь грубый и неряшливый бунтарь, коий играет со светом, — строго напомнил себе Такемичи. — Мне нужна стабильность, а не его капризы».              На другом конце Мэйфэйра, в особняке Сано, обстановка была еще более наэлектризованной. Парадная гостиная напоминала склад флориста: корзины с розами, орхидеями и полевыми цветами занимали все свободное пространство. Эмма Сано, уже одетая в элегантное утреннее платье лавандового цвета, с победоносным видом сидела за столом, вскрывая изящным ножом для бумаги бесконечные конверты.       — О, Шиничиро, взгляни! — воскликнула она, протягивая брату надушенный лист. — Виконт Ахане умоляет меня о прогулке в Гайд-парке в грядущий четверг! А барон Шин прислал стихи... признаться, довольно посредственные, но его имение в Кенте весьма недурственно.       Шиничиро, сидевший у окна с чашкой неизменного чая, лишь мягко улыбался, глядя на восторг сестры которая зачитывала письмо одно за другим. Рядом с ним Вакаса, лениво обмахиваясь веером, перебирал визитные карточки, откидывая в сторону те, чьи владельцы не обладали достаточным весом в обществе.       — Извольте быть разборчивее, Эмма, — прохладным тоном заметил Вакаса, приподняв одну из карточек двумя пальцами. — Сии альфы упадают за Вами из-за блеска нашей фамилии. Нам нужны не посредственные стихи, а твердый характер и безупречная репутация.       В этот момент двери гостиной распахнулись, и в комнату вошел Дракен. Маркиз Рюгуджи выглядел так, словно не спал всю ночь: его фрак был чист, но суровое лицо казалось мрачнее грозовой тучи. В руках он держал скромный, но невероятно изящный букет лесных фиалок — любимых цветов Эммы, кои он лично выбрал на рассвете в Ковент-Гардене.       Увидев горы роскошных оранжерейных роз от богатых кавалеров, Кен на мгновение замер, и его пальцы сильнее сжали стебли фиалок. Он почувствовал себя неловко и прискорбно лишним на этом празднике светского триумфа.       — Доброе утро, герцог Сано, герцогиня Сано— глухо произнес Дракен, отвешивая чинный поклон. — Я зашел засвидетельствовать свое почтение... и узнать, как мисс Эмма чувствует себя после вчерашнего вечера.       — Кен! — Эмма просияла, мгновенно откладывая в сторону письма подхалимов, и поднялась навстречу маркизу. — Какая радость! Извольте пройти к столу. Как видите, Тон решил засыпать меня цветами, но... — она бросила взгляд на его скромный букет, и ее глаза потеплели, — сии фиалки поистине прелестны.       Дракен сдержанно поклонился, протягивая ей цветы, но его ревнивый взгляд так и остался прикован к карточке барона Кисаки, лежащей на самом верху стопки.       — А вот и наш новоявленный поэт — сказал Вакаса не сдерживая своей насмешки.       Манджиро, облаченный в шелковый шлафрок, с совершенно растрепанными после сна золотистыми волосами, вошел в гостиную, потирая глаза. Он пренебрежительно оглядел цветочные горы, наводнившие дом.       — Кен-чин, твои фиалки выглядят куда достойнее сего вульгарного великолепия, — Майки зевнул, бесцеремонно усаживаясь в кресло и беря с тарелки Эммы бисквит. — Тон изволит сойти с ума. Вся улица забита каретами этих подхалимов. Скука смертная.       — Манджиро, извольте привести себя в надлежащий джентльмену вид! — строго прикрикнул Шиничиро, хотя в его глазах читалось облегчение от того, что брат хотя бы вернулся к своему привычному ворчливому состоянию после ночных «парений в облаках». — К нам с минуты на минуту могут прибыть визитеры, а ты выглядишь как портовый оборванец.       — Пусть прибывают, — лениво отозвался Майки, откусывая бисквит и устремляя взгляд в окно, туда, где за лондонским туманом угадывались очертания площади Гросвенор. — Мне нет дела до их визитов. Мой контрданс окончен, Шиничиро. Но, признаться... мне весьма любопытно, как переносит сие безумное утро Бриллиант сезона. Ну не будем об этом, как же много испорченной бумаги этими пустыми и лживыми словами, дорогая сестренка не верь всему что пишут если эти напыщенные индюки все чего они хотят это заполучить твое приданное и не более. — этими словами Майки лишь отвлекал всех чтобы молниеносным, совершенно не джентльменским движением сгрести со стола добрую половину надушенных писем, адресованных Эмме.       Прежде чем сестра успела издать хотя бы возмущенный вздох, Манджиро обернулся к маркизу Рюгуджи и задорно, с чисто мальчишеским лукавством подмигнул ему, пряча добычу в широких складках своего шелкового шлафрока.       Дракен, чье лицо еще секунду назад выражало мрачную ревность оскорбленного рыцаря, от этого заговорщического жеста друга едва заметно качнул головой. Уголки его суровых губ дрогнули. Он прекрасно понял безмолвный призыв Майки: уединиться в кабинете, подальше от строгих взоров Шиничиро и Вакасы, дабы безжалостно препарировать каждую строчку, написанную поползновениями баронов, маркизов и прочих искателей легкой славы.       — Манджиро! — вспыхнула Эмма, вскакивая со своего места, отчего лавандовый муслин ее юбок зашуршал. — Сие есть величайшая дерзость! Верните мои письма сию же секунду! Это... это частная корреспонденция благородных господ!       — Частная корреспонденция господ, кои не способны отличить ямб от хорея, не имеет ценности для Тона, сестрица, — лениво отмахнулся Майки, уже отступая к дверям гостиной с ловкостью заправского воришки. — Мы с Кен-чином лишь проведем... строгую цензуру. Исключительно ради безопасности твоей девичьей репутации. Не так ли, маркиз?       Дракен чинно поклонился Шиничиро и Вакасе, стараясь сохранять на лице маску идеальной светской благопристойности, хотя в его глазах уже горел азартный огонек.       — Позвольте мне откланяться, господа. Я... прослежу, чтобы мистер Сано не предал сии бумаги сожжению в камине. — густым басом произнес Кен и стремительно последовал за ускользающим младшим братом герцога.       — О, Господи, они неисправимы, — со вздохом прижал ладонь к виску Вакаса, хотя на его губах играла легкая, всепрощающая улыбка. — Двое взрослых альф, а ведут себя так, словно им едва исполнилось по двенадцать зим. Шиничиро, любовь моя, извольте распорядиться, чтобы лакеи караулили библиотеку. Иначе к полудню половина кавалеров Мэйфэйра получит вызовы на дуэль из-за едких комментариев твоего брата.              Едва тяжелая дубовая дверь кабинета захлопнулась, отрезая их от возмущенных криков Эммы и строгого взгляда Шиничиро, Майки стремительно пересек комнату. Одним резким, презрительным движением он швырнул охапку надушенных, изящно свернутых писем прямо в зев камина, где весело потрескивали утренние поленья.       Пламя мгновенно, с голодным шуршанием охватило дорогую бумагу. Сиреневые сургучные печати потекли, закипая багровыми каплями, а фальшивые, полные подобострастия строки обратились в серый пепел.       Дракен, застывший у порога, лишь безмолвно наблюдал за сей казнью светского тщеславия. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул, хотя в глубине души он ощутил дикое, почти первобытное удовлетворение альфы, чью территорию посмели нарушить чужаки.       — Вы изволите действовать слишком опрометчиво, Манджиро, — густым, ровным басом произнес Кен, хотя взгляд его оставался прикован к догорающим останкам писем. — Эмма будет в ярости. Сие были послания от знатнейших лордов Тона.       Майки круто повернулся к другу, и весь его сонный, ленивый вид окончательно сошел, точно наносная позолота. Он подошел к Рюгуджи вплотную, снизу-вверх устремив на него твердый, пронзительный взгляд темных глаз.       — Полно Вам прикрываться приличиями, Кен-чин! — хрипло и с нажимом произнес Майки, и в его голосе прозвучала та самая властная сила, которая не терпела возражений. — Сии лорды — ничтожества, кои видят в моей сестре лишь красивую безделушку для своих гостиных. Но дело вовсе не в них. Дело в Вашей прискорбной трусости!       Дракен нахмурился, его челюсть упрямо сжалась, а широкие плечи напряглись под тканью темно-синего фрака.       — Извольте выбирать выражения, мистер Сано, — процедил он сквозь зубы.       — Я выбираю правду, маркиз! — отрезал Майки, скрестив руки на груди и делая шаг назад. — Мы знакомы с Вами едва ли не с самых пеленок. Я знаю каждый стук Вашего сердца, Кен-чин, и мне до долей секунды ведомо, как Вы взираете на мою сестру. Вы любите ее. Любите так, как никто иной в этом проклятом Мэйфэйре никогда не сможет. Но Ваше упрямство и сии глупые правила приличия погубят вас обоих!       Майки указал рукой на камин, где догорали последние клочки бумаги.       — Нынешним утром я сжег лишь малую часть сего роя подхалимов. Но завтра прибудут новые. Тон не станет ждать, Кен-чин. Если Вы не наступите на горло Вашей гордости, если Вы не начнете действовать прямо сейчас — Вы попросту не успеете. Лорды и графы не станут терзаться в сомнениях, они пойдут к Шиничиро просить ее руки, имея за спиной меньше влияний и уважений общества чем вы. И тогда Вы будете стоять на ее венчании в Вестминстерском аббатстве, проклиная тот день, когда решили прослыть идеальным джентльменом. Извольте явить Вашу львиную натуру, маркиз, или отступитесь навсегда!       Слова Майки, безжалостные и бьющие в самую цель, сорвали последнюю маску с грозного маркиза. Дракен, казавшийся доселе нерушимой скалой, пред которой трепетали даже самые заносчивые лорды Тона, вдруг как-то тяжело поник. Сила покинула его широкие плечи.       Он бессильно опустился в глубокое кожаное кресло у окна, словно подкошенный, и с маху закрыл лицо ладонями, обтянутыми белой лайкой. В тишине кабинета послышался его тяжелый, прерывистый вздох, более похожий на стон раненого льва.       — Вы изволите говорить о вещах, Манджиро, коих Ваша мятежная натура не в силах постичь, — глухо, из-под ладоней, раздался его густой бас, в котором ныне дрожала непривычная, пугающая слабость.       Кен медленно опустил руки, являя другу свое бледное, осунувшееся лицо. Его глаза, обычно суровые и решительные, были полны такой отчаянной, беззащитной муки, какой Майки не видел у него с самого детства.       — Ты полагаешь, меня страшат лорды или суровый взгляд твоего брата Шиничиро? — тихо, но с глубоким надрывом произнес Дракен, и его пальцы судорожно впились в резные подлокотники кресла. — Клянусь честью, я готов выйти на дуэль против половины Палаты лордов, готов лишиться титула и быть сосланным на самые дальние рубежи империи, если бы сие могло даровать мне ее сердце. Но истинный мой кошмар кроется в ином…       Маркиз сглотнул подступивший к горлу ком и отвернулся к окну, где лондонский туман укутывал верхушки деревьев.       — Я боюсь, Манджиро. Боюсь до самой постыдной, до истинной трясучки в ногах, коей я не ведал ни в одном сражении. Я боюсь того мига, когда открою ей свою душу, а она… она лишь вежливо улыбнется и опустит глаза, признав во мне верного друга семьи, но не того, кого она желала бы видеть своим супругом. Отвержение из ее уст — сие есть смерть для меня.       Дракен вновь взглянул на Майки, и в этом взгляде была мольба.       — Пойми же: ныне я имею законное право пребывать подле нее. Я могу подать ей руку у кареты, могу поднести бокал шербета, могу слушать ее заливистый смех и оберегать от светских коршунов, оставаясь близким другом вашего дома. Сие малость, но она питает мою жизнь. Но ежели я сделаю шаг и получу отказ — правила Тона будут безжалостны. Приличия более не позволят мне переступить порог вашей гостиной. Я потеряю право даже просто лицезреть ее, Манджиро! И как, скажи на милость, мне прикажешь жить дальше, зная, что я сам, своим глупым упрямством, навсегда закрыл себе дорогу в ее жизнь?       Майки на мгновение замер, выслушав эту исповедь, а затем в тишине кабинета раздался его короткий, резкий и невероятно громкий смех. Это был не светский, изысканный смешок, а искренний, яростный хохот человека, который более не в силах созерцать чужую глупость.       — Кен-чин! — воскликнул Майки, всплеснув руками и делая стремительный шаг к креслу маркиза. — Клянусь короной ее Величества, Ваш хваленый стратегический ум, коим так восхищаются в министерстве, в вопросах чувств изволит быть слеп, точно кроты в саду нашего поместья в Суссексе!       Дракен удивленно вскинул голову, нахмурившись от столь бурного напора.       — Извольте говорить тише, Манджиро, и без Ваших вечных вольностей… — начал было Кен, но Майки бесцеремонно перебил его, схватив за лацканы синего фрака и заставив подняться.       — Нет, я не стану говорить тише! — горячо и хрипло отрезал младший Сано, и в его глазах вспыхнул искренний, задорный огонь. — Вы изволите трястись от страха пред отказом, выстраивая в своей голове замки из условностей Тона, в то время как истина лежит у Вас прямо под носом! Оглянитесь, маркиз! Неужели Вы столь глухи и слепы, что не замечаете очевидного? Вся эта лавина роз, орхидей и надушенных писем от богатейших кавалеров Мэйфэйра не стоит для Эммы и ломаного пенни!       Майки отпустил его фрак и указал рукой в сторону двери, ведущей обратно в жилые покои особняка.       — Менее четверти часа назад, пока мы с Вами предавались сожжению чужих излияний, Эмма отдала строжайший приказ лакеям. Она велела вынести абсолютно все оранжерейные корзины, все эти помпезные подношения графов и баронов прочь из гостиной. Вон! На мраморную лестницу, в дальний холл — с глаз долой, ибо от их приторного аромата у нее, видите ли, сделалось дурно.       На губах Майки заиграла торжествующая, лукавая улыбка, и он заговорщически понизил голос, подавшись ближе к другу:       — Но знаете ли Вы, Кен-чин, какой букет остался стоять на самом почетном месте, прямо на секретере моей сестры? Один-единственный. Тот самый скромный букет лесных фиалок, коий Вы преподнесли ей с таким похоронным видом. Она лично укутала его в вазу из севрского фарфора и запретила горничным даже прикасаться к нему.       Дракен остолбенел. Его суровое лицо вытянулось, а в карих глазах промелькнуло такое детское, растерянное изумление, словно ему только что открыли тайну мироздания.       — Фиалки?.. — едва слышно переспросил грозный маркиз, и его широкая грудь вздохнула с явным, облегченным трепетом.       — Именно, Кен-чин, — мягко, но веско подтвердил Майки, хлопая друга по плечу. — Моя сестра может сколько угодно кокетничать на балах и делать вид, что увлечена светской суетой, но ее сердце принадлежит тому, кто знает ее истинные вкусы. Она ждет от Вас действий, а не Вашего безупречного, но чертовски трусливого джентльменского молчания. Так что извольте собрать Ваше мужество в кулак. Тон не станет ждать, и если Вы не откроетесь ей в ближайшие дни, я самолично запру вас двоих в оранжерее, пока ты не сделаешь ей предложение!       Слова Майки подействовали на Дракена подобно ушату ледяной воды из родника, разом смыв всю его благородную меланхолию. На бледных щеках маркиза проступил густой, жаркий румянец, а в карих глазах, секунду назад полных отчаяния, воссияла такая неистовая надежда, что он показался еще выше и грознее. Фиалки в севрском фарфоре! Сама мысль об этом заставила его сердце пуститься вскачь под шелковым жилетом.       Кен расправил свои могучие плечи, решительным движением одернул полы синего фрака и сжал ладони в кулаки, обтянутые белоснежной лайкой. В его осанке вновь проснулся тот самый несгибаемый воин Тона, коего не могли сломить никакие светские бури.       — Если то, что Вы говорите — истинная правда, Манджиро... — голос Дракена вновь обрел свой привычный, рокочущий бас, но теперь в нем звенела сталь. — То клянусь честью моего покойного батюшки, я не отступлю. Я решусь на сей шаг, во время следующего бала, я испрошу у Эммы танец, нет только я буду танцевать с вашею сестрой в тот вечер, и пусть весь Высший свет подавится своей желчью — я открою ей свои чувства. Я более не стану прятаться в тени колонн и своей ревности.       Майки победоносно улыбнулся, чрезвычайно довольный произведенным эффектом, и уже вознамерился было вернуться к своему прерванному завтраку с бисквитами. Однако Дракен внезапно сделал шаг вперед, преграждая другу путь, и его взгляд сделался суровым и испытующим.       — Но извольте остановиться, мистер Сано, — вкрадчиво произнес Кен, скрестив руки на груди. — Моя участь, упованием моим, предрешена. А что насчет Вас?       Майки удивленно приподнял бровь, застыв на месте.       — О чем Вы изволите толковать, Кен-чин? — лениво отозвался он, пытаясь вернуть лицу привычную маску сонного безразличия.       — Не притворяйтесь глупцом, Манджиро, сей наряд Вам не к лицу, — строго осадил его маркиз. — Вы с таким жаром изволите обличать мою трусость, в то время как сами пребываете в куда более опасном положении. Я видел, как Вы взирали на мистера Ханагаки во время контрданса. Я слышал, о чем Вы шептались у буфета с лимонадом, пока Тон исходил ревностью. И я не забыл Ваши ночные речи о «парении в облаках», коими Вы смутили покой Шиничиро и Вакасы.       Дракен подался чуть ближе, и его суровое лицо озарилось редкой, но весьма проницательной усмешкой.       — Вы заставили Истинный Бриллиант Лондона улыбаться столь дерзко, как не удавалось еще ни одному альфе в Англии. Вы пробудили в этом невинном дитя бунтаря. Но ответьте мне прямо: каков Ваш следующий шаг? Изволите ли Вы и дальше лишь дразнить Тон своим мимолетным интересом, рискуя погубить репутацию юноши, или же гордый Манджиро Сано впервые в жизни признает, что его собственное сердце околдовано? Что Вы станете делать с этим Бриллиантом, Майки?