Брачная ночь с книжным червём

Официальная часть церемонии звездного сплетения завершилась после множества искренних и не очень поздравлений от людей, о которых Фердинанд сегодня не хотел вспоминать. После возвращения в замок он перенес Розмайн из телепортационной комнаты прямо в ее покои, которые наконец-то стали доступны для визитов Фердинанда. Оставив ее переодеться в ночную сорочку и сам переодевшись, он почувствовал, что это была самая долгая разлука с ней. Судя по ее тоскующему взгляду в момент расставания, Фердинанд заключил, что Розмайн испытывала те же чувства. Когда они, наконец, воссоединились, облаченные в легкую полупрозрачную ткань, Лизелета и Юстокс уже покинули комнату на ночь. Их можно было позвать, позвонив в колокол, но сами они не вошли бы. Присутствие шмилов-охранников в комнате казалось немного неуместным, ведь то, что происходило, не предназначалось для их взора. Ему приходилось постоянно напоминать себе, что они ничем не отличаются от любого другого магического инструмента, ведь волшебный кувшин для воды не вызывал у него неловкости. Он решил сосредоточиться на красоте перед собой, игнорируя подобные глупости. Её светлое лицо покрылось румянцем от предвкушения, и её улыбка выглядела немного стеснительной. Однако, отступив мысленно на шаг назад и позволив себе оценить её фигуру целиком, он заметил, что под ночной рубашкой из самого тонкого александрийского полотна скрывалось нижнее белье, которого он никогда прежде не видел. Он никогда раньше не видел вообще никакого женского нижнего белья, и не ожидал, что оно будет окрашено в такой возвышенный красный цвет. Никогда не слышал о чем-то столь роскошном, но одновременно соблазнительном. Был ли это особый выбор Розмайн, или это сюрприз, который радовал каждого мужа в первую брачную ночь? Цвет её нижнего белья мог соперничать с румянцем на щеках, но он счёл, что белье всё-таки выигрывает в этом соревновании, даже если разница была незначительной. Он широко улыбнулся, не будучи уверенным, что выражает его лицо в этот момент, и снова перевел взгляд на её лицо, так как его блуждающий взгляд, казалось, ещё больше усиливал её нервозность. Фердинанд вспомнил женщину из её воспоминаний, ту, что купалась перед ним, словно не знала стыда. Тогда ему казалось неправильным вторгаться в такой личный момент, но сейчас этот момент был только их. Это было намеренно. И желаемо для обоих. — Я больше не могу ждать, Фердинанд, — призналась она, излучая счастье. Все эти годы он и не мечтал о взаимной любви с такой совершенной женщиной. Он преодолел оставшееся расстояние и крепко обнял её. Её розовые губы стремительно встретились с его губами, жаждая прикосновения. Её волосы, чарующие, как ночное небо, были распущены. Хотя он видел её такой лишь вчера, мысль о том, что теперь только он может теряться в них и наблюдать, как они свободно развеваются, завораживала его. — Я тоже, — наконец признался он, сделав паузу, чтобы перевести дыхание между поцелуями. Он чувствовал, как её руки сначала скользят с его лица на талию, но когда одна из них спустилась к верхней части его бедра, он не смог удержаться от лукавой улыбки в её адрес. Правила приличия, которые сковывали их до звёздного сплетения, наконец были нарушены. Та пытка, которую Бреннварме заставил его пережить за последние недели, теперь превратилась в приятный фон, пронизывающий его тело. Он повторил её движения, положив одну руку на верхнюю часть её бедра и притягивая её ближе к себе. Другая его рука продолжала удерживать её талию, и только сейчас он заметил мягкость её груди, прижатой к его телу. Розмайн, казалось, не возражала этому. — Пойдем в постель, Фердинанд. Скоро стоять здесь станет неудобно. Ее веселое предложение на мгновение озадачило его. Он все еще обдумывал, пусть и маловероятную, возможность, что приписывает свои желания ее поведению. Её откровенное приглашение не оставляло места для толкований. Они всё ещё обнимались в своём спонтанном танце, пытаясь найти ритм, когда она повела его к кровати. Занавески были уже открыты, и она упала на матрас, потянув его за собой. — Фердинанд, я давно хотела тебе что-то сказать, но ты должен пообещать мне, что не рассердишься, — её глаза, словно у шмила, старательно изучали Фердинанда. Лежа рядом с ней, он погрузил лицо в её волосы, прежде чем ответить. Из-за такого начала ему совершенно не хотелось слышать, что она собиралась сказать. Если бы она призналась, что все это время между ними было лишь платонические отношения, что все, что случилось за последние недели, было просто лихорадочным сном, и теперь она хочет остановиться на уровне объятий, что-то внутри него наверняка бы сломалось. Но он не мог ей ни в чем отказать. Если она не хотела чего-то более серьёзного, он вынужден был подчиниться. Юстокс в конце концов объяснил ему, что вся суть искреннего согласия, заключается в возможности отозвать его в любой момент, независимо от прежних договоренностей. И если ему предстояло уважать что-то большее, чем собственные желания, то это были желания Розмайн. В противном случае он бы никогда себя не простил. Поэтому, не поднимая головы, прошептал:  — Обещаю, я не разозлюсь, — и приготовился выслушать ее слова. Она слегка повернула голову, чтобы прошептать ему на ухо в ответ. — Окрась меня в свои цвета, — прошептала она, погружаясь в его объятия. Её голос был столь же соблазнительным, как и её слова, и он почувствовал, как его сердце учащенно забилось. Он поднял голову с подушки и усмехнулся ей. Все оставшиеся сомнения рассеялись под натиском её уверенных слов. — Это можно устроить, моя Богиня Света. Несмотря на скромные слова, его взгляд был полон жадности. Он снова начал её целовать, начиная с губ, переходя к ушам, вдоль шеи и, наконец, положив голову на её грудь. Он заметил, как она неумело пытается избавиться от оставшейся на ней одежды, и мягко помог ей в этом. Когда её грудь была освобождена, он не удержался и поцеловал её. Он немного колебался, не зная с какого места начать, и пытался равномерно распределить свои поцелуи. Аналитический ум отмечал различия в текстуре и чувствительности её кожи, но когда он поднял голову, чтобы украсть французский поцелуй, то заметил, что Розмайн была слегка смущена. Однако её больше занимало то, чтобы избавиться от последней части нижнего белья. Он с радостью помогал ей в этом деле. Кружево, вплетённое в её нижнее бельё, было необыкновенно приятным на ощупь, хотя он и не мог по достоинству оценить его. Богиня, носившая его, а теперь избавлявшаяся от него, была в центре всего его внимания. Все еще поглощенный их обменом маной и слюной, он лишь немного запоздало заметил, что она уже освободила его от нижнего белья. Он с радостью принял это. Он снова склонил голову к её груди, помогая снять нижнее белье. Мягкость её кожи и нежность груди обладали для него невероятной притягательностью, и он уделял им столько внимания, сколько осмеливался. Когда она спустя несколько мгновений отстранилась от его череды поцелуев груди, он не был уверен, совершил ли какую-то ошибку. Однако она всего лишь искала что-то в своей тумбочке. Открыв маленькую коробку, она показала два флакона. Он мгновенно узнал красный цвет, поскольку сам неоднократно смешивал эти зелья. Всего неделю назад он отправил одно из них ей, предвкушая наступление этой ночи. — На самом деле, не имеет значения, кто из нас выпьет чье зелье, но я хотела следовать всем формальностям. Это для тебя, Фердинанд, а это для меня, — она улыбнулась и протянула ему зелье синхронизации, её глаза выражали ожидание. Они вместе выпили зелье, разделяя этот момент. — Возможно, я стану зависим от этой сладости, — заметил он, что вызвало её смех. Его взгляд скользнул от её губ к глазам, и он утонул в её взгляде. Её золотые луны продолжали восхищать его, и казалось, что Розмайн испытывает нечто подобное, так как её внимание также было сосредоточено на его глазах. Когда она возвращала пустые флаконы в коробку, то использовала этот момент, чтобы окинуть взглядом тело Фердинанда и насладиться видом. Его меч был высоко поднят и готов к действию, ведь предыдущие события подготовили его к тому, что могло произойти. Фердинанд заметил, что её всё ещё манила картина, но на её лице появились едва заметные признаки сомнения. — Если у тебя есть сомнения, мы можем не продолжать, Розмайн, — попытался успокоить её он, вспомнив слова Юстокса. Но она покачала головой. — У меня нет сомнений, что я хочу приветствовать зиму с тобой, Фердинанд. Я просто пытаюсь представить, как твой внушительный меч может поместиться в моей чаше. — Ее улыбка была полна забавного недоумения, но Фердинанд лишь слегка нахмурился, озадаченный ее словами. — Я никогда не слышал, чтобы меч не помещался в чашу, — он попытался развеять ее сомнения, но Розмайн оставалась непоколебимой. — Ну, знаешь, я как-то сомневаюсь, что удовольствие жены обычно имеет значение для людей этого мира. Это... возможно, было правдой. Она все еще выглядела испуганной, и это заставило Фердинанда усомниться во всем, что он знал о зимних развлечениях. Честно говоря, он и так знал о них не так уж много, но слышал, что их описывают как великое удовольствие. Однако Розмайн, казалось, восприняла их как-то иначе, как нечто, к чему нужно тщательно готовиться. — Нам потребуется много времени на подготовку, Фердинанд. Надеюсь, что у тебя хватит терпения помочь мне с подготовкой моей чаши. — Она улыбнулась ему так, как всегда делала, зная, что в конце концов победит. Он тут же поклялся себе следовать каждому её слову в этом деле. — Я всегда стремлюсь научиться доставлять тебе удовольствие, Розмайн, — сказал он с такой искренностью, что Розмайн залилась краской. Пытаясь успокоиться, она покрутила прядь своих волос вокруг пальцев. В конце концов, её просьба к нему о терпении лишь подчеркивала замешательство, в котором она находилась. — Хорошо, тогда дай мне руку и положи её сюда. Теперь настала его очередь смутиться, когда она взяла его руку, которая играла с её волосами, и подвела её прямо между своих ног. — Вот здесь, где я кладу кончик твоего указательного пальца, — здесь находится место великого удовольствия для женщин, — начала объяснять Розмайн. Фердинанд начал нежно изучать это место. Его палец скользил по внешним краям её чаши, не позволяя ему заблудиться. Указанная часть ощущалась как маленькая жемчужина, спрятанная под кожей, и он попытался её немного сдвинуть. Кажется, это доставило Розмайн удовольствие, так как её дыхание стало более частым, и она тихо застонала. — Это намного приятнее, когда ты прикасаешься ко мне там, Фердинанд, — тихо произнесла Розмайн. И хотя ему было приятно слышать, что её радуют его прикосновения, в его душе начал зарождаться маленький, но настойчивый вопрос. — Приятнее, чем…? Он пытался позволить себе быть уязвимым с ней, но все еще не решался задать вопрос полностью. С кем она его сравнивала сейчас? Он не переставал ласкать её нежную жемчужину и слегка её перемещать, но вместо нежного стона он жаждал услышать ответ на свой вопрос. — Приятнее, чем когда я делаю это сама. Намного приятнее. Непредсказуемость добавляет столько новых ощущений, — объясняла она, прерываясь на свои собственные тихие вздохи, когда его прикосновения казались особенно удачными. Его голова снова покоилась на ее груди, и он слышал, как участился ее сердечный ритм, что убеждало его в правильности своих действий. Мягкость ее груди была дополнительным бонусом, и он не мог устоять перед соблазном нежно поцеловать их. — О, тебе нравятся сюрпризы? — спросил он с большей уверенностью, чем ожидал от себя, находясь в этой незнакомой обстановке. Задачу, которую она назвала [прелюдией], придала ему немного смелости. Он попытался захватить её жемчужину между указательным и средним пальцем, но она выскользнула в тот момент, когда он был уверен, что крепко её держит. Он продолжал пробовать ещё несколько раз, пытаясь понять, связано ли это с недостатком ловкости с его стороны или с особенностями её анатомии. Поскольку Розмайн его не останавливала, он был уверен, что ей тоже, как минимум, любопытно. Но вскоре её ноги начали подёргиваться, и её дыхание стало прерывистым. Не будучи уверен, что не причинил ей боли, он прекратил свои манипуляции и вернулся к мягким прикосновениям, как вначале. — Фердинанд, думаю, ты должен продолжать, — призналась она после того, как немного успокоилась. — Что-то нарастало внутри меня. — Ты определенно преуспел. Воды Фрютрены уже наполняют мою чашу, так что я поведу твою руку к следующему месту. Он на мгновение задумался, где она могла узнать про этот эвфемизм и хочет ли он действительно это знать. Надеюсь, она узнала это от Эльвиры. Фердинанд не сопротивлялся, когда она неожиданно потянула его руку, помещая ее туда, где чувствовалось тепло и влажность. Ее палец лежал поверх его, нежно направляя движение. Под давлением, что она приложила, ранее ощущаемая преграда внезапно отступила, и кончик его пальца скользнул внутрь, встретив жар, что там царил. — Розмайн, это твоя чаша? — Он повернул голову к ней, ошеломленный, не в силах осознать ощущения на кончике своего пальца. — Да. Попробуй полностью погрузить палец и покрути его. — Румянец на её лице делал её ещё более желанной для него. Он стремился запомнить этот образ, подчиняясь её указанию, но ему казалось, что его палец уже застрял, погрузившись лишь наполовину. Он также обратил внимание на то, как плотно чаша обхватывала его палец. Сравнив его размер с размером меча, он стал осознавать, почему Розмайн изначально колебалась. Но он был убежден, что существует способ решить эту проблему. Розмайн предложила эту предварительную подготовку как метод решения. Когда он начал анализировать ситуацию, ему пришло в голову, что, возможно, палец был введён неправильно. Возможно, угол был неверным или скорость введения слишком быстрой, подумал он. Применив свой аналитический ум, он начал медленно вводить и выводить палец из её чаши, меняя скорость и направления. Некоторые комбинации явно возбуждали Розмайн больше, позволяя ему углубляться, в то время как другие заставляли его остановиться гораздо раньше, чем в первый раз. Он запомнил все эти результаты и провел более тщательные эксперименты. В какой-то момент он попытался достичь её глубин с наиболее удачным углом, который он нашел, и, наконец, ему удалось полностью ввести палец. К его удивлению, её стенки уже не так сильно сжимали палец, как раньше. — Я думаю, мы достигли некоторого прогресса, — заявил он с гордостью за свое достижение. Чтобы убедиться, что чаша действительно расширилась и исследовать больше этого неизведанного пространства, он начал осторожно двигать пальцем внутри неё. Её дыхание тут же стало более тяжелым, и она плотно сжала ноги, когда он задел одно особенно чувствительное место. — О да, Фердинанд, у тебя это очень хорошо получается. Её слова привели его в восторг, но ещё большее удовлетворение он получил, увидев её телесную реакцию. Он попытался повторить эффект, касаясь того же места, и тело Розмайн начало дрожать под его прикосновением. Он улыбнулся ей и начал направлять ману через свой палец в её чашу. В конце концов, она попросила его окрасить её в свои цвета. Он ощутил, как её чаша плотно сжалась вокруг его пальца, и в этот момент Розмайн резко поднялась, прижав его лицом к своей груди. Фердинанд не имел причин жаловаться на это соблазнительное ощущение. Он поцеловал это подношение, предложенное ему, и не устоял перед искушением взять её сосок между губами. Она изо всех сил пыталась перевести дыхание, но каждое движение пальца Фердинанда посылало в неё новую волну маны, лишая возможности координировать свои действия. Он слегка откинулся назад, чтобы дать ей больше пространства для движений, и с живым интересом наблюдал за тем, как она пыталась овладеть своими конечностями. Если же её согнутые пальцы на ногах не были достаточным свидетельством её состояния, то крики наслаждения говорили сами за себя. — Фердинанд, что это было? — Ее дыхание еще не восстановилось, и она все еще была взволнована, но благодаря тому, что он ослабил стимуляцию, она могла постепенно прийти в себя. Он заметил, как сокращения на его пальце становились все реже, пока она медленно успокаивалась после пережитого пика. — Просто выполняю твою просьбу, моя Богиня Света, — сказал он с озорной улыбкой. Розмайн растерянно смотрела на него, не зная, как полностью на это отреагировать. — Всё сейчас кажется таким странным, мне нужен перерыв, Фердинанд, — сказала она с приятной усталостью в голосе, и Фердинанд не стал возражать. Убирая палец из её чаши, Фердинанд отметил, как сильно он промок. Только сейчас он начал понимать, почему это называли водами Фрютрены. — Может быть, ты пока покажешь мне, как лучше всего угождать твоему мечу? — Её улыбка была полна лукавства. — Если моя богиня света настаивает, — покорно ответил он и тоже сел. Его меч возвышался гордо, чтобы она могла его рассмотреть. — Кончик — самая чувствительная часть, поэтому прошу лишь слегка коснуться его, — начал он, и Розмайн наклонила голову, касаясь рукой самого кончика его меча. — Слегка? То есть как мимолетный поцелуй? — Она подчеркнула свои слова, нежно прикоснувшись губами к кончику его меча. Фердинанд был ошеломлен столь неожиданным поступком и поражен тем, насколько приятно это оказалось. Он застыл в изумлении, когда Розмайн начала распространять свои поцелуи по всему его мечу. Наконец, она даже полностью взяла кончик меча в свой рот и поцеловала его [французским] способом; по крайней мере, он предполагал, что это был именно тот вид поцелуя, так как язык Розмайн был активно вовлечен в то, что она сейчас делала с кончиком его меча. Ее слюна изобиловала маной, и он четко чувствовал, как она просачивалась в его самое чувствительное место. Он издал стон от ощущения, и чувствовал, как его собственная мана ускорялась по его телу. — Розмайн, мне кажется, что мой снег скоро пойдет. Давай не будем проливать его мимо чаши. Однако вместо того чтобы выпустить его меч из её рта, она добавила стимуляцию руками, играя по всей длине и также дразняя его вдоль основания. Хотя её движения ещё были немного неуверенными и лишены своего собственного ритма, простое зрелище его богини, удовлетворяющей его меч, добавило более чем достаточно к возбуждению Фердинанда. Прошло всего несколько мгновений, и он выпустил свой "снег" ей в рот, удивив её таким всплеском маны, что она засмеялась от замешательства. Некоторые капли попали ей на лицо и руки, но она лишь усмехнулась и проигнорировала их. Фердинанд просто смотрел на нее, не зная, как реагировать на то, что она испачкалась его семенем. — Прошу прощения, Розмайн, — пробормотал Фердинанд в поисках слов извинения, в то время как Розмайн, казалось, хотела что-то сказать, но была слишком ошеломлена снегом во рту. В конце концов, она решила просто освободить рот, проглотив снег, что привело Фердинанда в ужас. — Мне так жаль, что тебе пришлось это проглотить! — Он был потрясен развитием событий и хотел провалиться сквозь землю. Но такого облегчения ему не предлагалось. — Знаешь, с таким количеством маны это было даже довольно вкусно. Извинения за то, что пришлось что-то проглотить, было последней вещью, которую я ожидала услышать от тебя, Фердинанд, — сказала она, улыбаясь. Сначала её смех приносил ему облегчение, но теперь он смотрел на неё сердито. — Что ты имеешь в виду? — спросил он с приподнятой бровью, усомнившись в её серьёзности. Она только виновато смешалась. — Каждый раз, когда мне приходится принимать одно из твоих зелий восстановления, я мысленно называю их «ужасно мерзкими». И ты ни разу не извинился за их вкус. — Она отвела взгляд, надеясь, что так сможет избежать его гнева. — "Ужасно мерзкими"? Что ж, если ты больше не хочешь их, я с удовольствием прекращу снабжать тебя, — сказал он, вновь поднимая уголки губ в злорадной усмешке. — А я-то считал, что недавно получил письмо, в котором мне напоминали, что я придумал совершенно новый рецепт, чтобы ты могла наслаждаться улучшенным вкусом. Более того, в письме говорилось, что я из доброты отправил тебе целую дюжину зелий на время твоего обучения в академии. — Тогда я признаю свою ошибку, — с улыбкой сказала она, дотронувшись кончиком пальца до оставшегося на щеке снега и с удовольствием слизнув его. Фердинанд не смог вынести это проявление нескромности и произнес вашен, прежде чем она успела его снова поддразнить. Он даже сделал паузу, чтобы она успела задержать дыхание, ведь он не хотел испортить настроение, устроив ей утопление. — Думаю, мы можем продолжить подготовку моего кубка, ведь странное чувство наконец ушло, — сказала она, и на ее лице появилась восторженная улыбка. — С твоим временно сдувшимся мечом у нас есть немного времени, прежде чем напряжение станет слишком сильным. Ее улыбка заставляла его сердце биться быстрее, а руку скользить вниз между ее ног. Он вновь применял свои недавно приобретенные знания на теле Розмайн, повторяя то, что только что попробовал несколько мгновений назад. Казалось, Розмайн наслаждалась этим, но это не было их главной целью в данный момент. Он осторожно попытался пошевелить пальцем, стараясь расширить проход в чаше до размеров своего меча. Однако чаша все еще оставалась напряженной, несмотря на явное возбуждение. Когда он добавил второй палец рядом с первым, Розмайн противилась из-за натяжения на входе. Фердинанд взглянул на ее лицо и мгновенно осознал, насколько неприятными должны были быть ее текущие ощущения. — Моя дорогая, может быть, ты напряжена от волнения? — он убрал пальцы из ее чаши и лишь слегка массировал ее жемчужину. Она задохнулась от неожиданного изменения темпа, но вскоре ее задохнувшийся вздох снова превратился в тихий стон. — Сегодня был долгий день, возможно, стоит попробовать снова завтра. Тогда у тебя будет время привыкнуть к нашим официальным переменам в отношениях. — Это было не то, чего он ожидал от своей свадебной ночи, но не имело смысла торопить её и вызывать дискомфорт. — Возможно. Но я хочу почувствовать тебя внутри себя, Фердинанд. Даже не знаю, почему я нервничаю. — Она закусила нижнюю губу от досады, и Фердинанд обнял её. — Может быть, ты могла бы успокоиться, прочитав книгу? — предложил он, стараясь помочь, но Розмайн посмотрела на него с недоумением, затем грустно покачала головой. — Лизелета убрала все мои книги из комнаты, готовя её к сегодняшнему вечеру. Она была весьма настойчива, говоря, что книги здесь не понадобятся. — Фердинанда позабавило то, что именно это стало причиной её отказа. — А что насчёт книги, которую Эльвира сегодня тебе подарила? Она ведь просила её спрятать в твоей тайной комнате, верно? У меня есть подозрения, что это за книга. Розмайн колебалась, следовать ли его предложению, но в конце концов ей стало любопытно, что же её мать могла подарить на церемонию звездного сплетения. Фердинанд наслаждался видом обнажённой жены, когда она направлялась в свою тайную комнату и спустя мгновение вернулась с книгой в руках. На пустой обложке виднелась лишь цифра "1". — Я был бы признателен, если бы ты почитала мне, Розмайн, пока мы обнимаемся в постели. Книга всегда помогает расслабиться, правда? — Его соблазнительная улыбка противоречила словам и сбивала Розмайн с толку, пока она не подчинилась и не начала читать. Тогда она все осознала. И она вслух начала читать первый откровенно эротический роман, написанный в Юргеншмидте. Его руки были заняты поклонением источникам Вигемильх, в то время как уста напоминали о благословениях. Огонь Бреннварме разливался по её телу, смешиваясь с Вердренной по велению Бейшмахта. Розмайн отвлеклась от текста, пытаясь понять, что она только что прочитала. Фердинанд мгновенно заметил её замешательство. Позволь мне продемонстрировать тебе, дорогая моя. Продолжай читать. Мне кажется, сегодня ночью ты узнаешь много новых эвфемизмов. — Он ухмыльнулся ей, а затем опустил голову на ее грудь. Руками он коснулся ее грудей, поигрывая с сосками, пока они не начали торчать. Затем он взял один из них в рот и облизывал, делая его еще тверже. Он чувствовал, как Розмайн дергается под ним и был удовлетворен своей демонстрацией. Продолжая сосредотачиваться на ее грудях, он продолжал обращать внимание на чтение вслух. Очарованный милостью Эфлорелум, он продолжил свой путь, чтобы в конце концов оказаться на её поле. Он начал вдыхать аромат нектара Вантоле и наслаждаться пиром, предоставленным Форсенте. Хотя это место могло показаться маленьким, как роре, рафел всё же явно произростал там. Фердинанд задумался о том, чтобы немедленно отказаться от этой идеи. Он никак не ожидал, что Эльвира опубликует что-то настолько откровенное и извращенное. Из-за книги, заслоняющей обзор, Розмайн не могла заметить, как его уши заливаются ярким румянцем, когда он начал склонять голову между её ног. Он был уверен, что то, что Эльвира описала как роре, должно было быть жемчужиной, к которой направила его Розмайн. Поэтому он решил следовать совету из книги и начал касаться её языком. Мгновенная реакция убедила его придерживаться этого плана. Его язык скользнул по её жемчужине, прежде чем погрузиться в её чашу. Её напиток, насыщенный маной, обладал приятным вкусом, и он быстро слизывал его. Ужас, вызванный тем, что Розмайн проглотила его снег, теперь полностью испарился. Затем он уделил время для того, чтобы более детально изучить внешние края чаши Розмайн. Прошло некоторое время, пока он заметил, что она перестала читать, когда он угощался на полях Эфлорелумы. Её талия изогнулась маняще в ответ на одно конкретное движение его языка, поэтому он повторил его несколько раз, пока не обнаружил наиболее интенсивную реакцию, сопровождаемую глубоким стоном. Он снизил интенсивность, чтобы дать ей время оправиться, и, по-видимому, это позволило ей продолжить чтение. Когда Анвахс благословил его вместо Бреннварме, Штайфебризе уже готовилась спуститься, но Дультсетцен оказалась быстрее благодаря руководству своей сестры Верфюрмер. Анхалтунг указывала путь к чаше Гедульрих, при этом произнося слова предостережения. Первым стали её наставления, которые вошли в Гедульрич, за ними последовало рвение Эруахлерена к знаниям. С его губами, все еще занятыми жемчужиной Розмайн, он аккуратно ввёл палец в её чашу. На этот раз это оказалось намного проще, чем прежде. Пока он исследовал её тёплые и влажные стенки пальцем, он снова отыскал ту точку, что приносила ей удовольствие. Она снова начала дрожать и стонать, когда он прикоснулся к ней и начал направлять свою ману. Её скорость чтения замедлилась, и Фердинанд терпеливо ждал, пока она не продолжит. Он ощущал, как его собственное напряжение медленно нарастает с каждым шагом, но это всё ещё было для него терпимо. То же самое нельзя было сказать о Розмайн, размышлял он. Её возбуждение стало вполне очевидным, так как теперь он смог ввести второй палец, который раньше не помещался. Бреннварме поменялся с Эйвилибом, и его меч наконец был готов к своей задаче. Спокойно он начал опускать его в чашу Гедульрих, игнорируя шепот Ангриффа и внимательно следуя приветственным знакам самой Гедульрих, чтобы наполнить её чашу своей любовью. Розмайн прекратила чтение, почувствовав острие меча Фердинанда у входа в её чашу. Его присутствие было для неё более чем очевидно, но она не возразила. Вероятно, ей самой было любопытно, сможет ли он теперь поместиться. Полагаясь на её предыдущие реакции на ману, исходившую из его меча, и стремясь сделать это как можно более приятным для неё, он начал направлять свою энергию к входу в её чашу. К его восторгу, она ответила, наполняя свою чашу собственной маной. Фердинанд всё ещё ощущал лёгкое сопротивление и напряжение, когда медленно начал погружать свой меч в Розмайн, но не мог понять, были ли издаваемые ею звуки вызваны удовольствием или неудобством. Когда он поднял глаза, чтобы лучше оценить ее реакцию, ее лицо все еще скрывалось за книгой. Когда он остановился после того, как его наконечник вошел, Розмайн начала продолжать чтение, и он воспринял это как сигнал продолжать движение как меча, так и маны. Казалось, что её чаша расширилась, чтобы приветствовать его. Приближение было медленным, но это не было важно, так как стимуляция от изменения давления от чаши в сочетании с влажностью, которую он чувствовал, и знание того, что она была влажной только для него и благодаря его рукам, было достаточно возбуждающим. Это был уникальный опыт, и он обнаружил, что издает стоны от этих ощущений. Почти полностью воткнутый меч встретил некоторое сопротивление, и он решил, что может быть уже достиг предела. В конце концов, Розмайн всё ещё была меньше его, и он принял во внимание возможность того, что идеальное соответствие между его мечом и её чашей может быть невозможно. Однако он все еще чувствовал себя довольным тем, что теперь испытывал эту взаимную близость, не принося боль Розмайн из-за своего размера. Затем он медленно вышел из неё и попытался повторить процесс введения своего меча, заметив, как бедра Розмайн реагировали на движение. Ему это не казалось болью, а скорее стремлением к идеальному углу. И в этом он мог помочь. Медленно сместившись, он снова вошёл в неё, обращая внимание на реакцию её тела. Он скользил по волнам Верфюрмер, чтобы дать Югерейзе возможность правильно спуститься, не позволяя Вентухте оборвать их нити. В спокойном ритме волн Вердренна приближалась к ней. Но Бейшмахт становился нетерпеливым, искал благословений Ангрифа и Шлагзиль, чтобы увеличить свою силу и точность. Её дыхание стало таким тяжёлым, что она не могла продолжать читать вслух. Фердинанд увеличил скорость и изменил угол после первых нескольких движений, чтобы она могла привыкнуть. Это отвлекало его, и он не мог сосредоточиться на выборе того, какой эвфемизм он должен был воспроизводить. Он тоже был охвачен Бейшмахтом и вынужден был импровизировать в своём танце, ограниченный лишь тем, что приносило удовольствие его участникам, а не тем, что было написано в книге. Обе ее руки мягко скользнули к его голове, притягивая его губы к своим для самого страстного поцелуя, который они когда-либо разделяли. Книга лежала на расстоянии вытянутой руки от них, и он почувствовал, как язык Розмайн нежно касался его губ, что он, конечно же, позволил. Он всё ещё настойчиво пытался найти своим мечем то самое место, которое он ласкал пальцем, но различие размеров мешало этому. Розмайн несколько раз покачивала бедрами в своём ритме, как будто стремилась помочь ему в поисках, но это только сбивало его с рационального пути. Смесь их маны, погружавшая их в состояние единства, ещё больше углубляла его пребывание в владениях Бейшмахта и заставляла забыть обо всём происходящем вокруг. Подсознательно он улавливал разнообразные реакции Розмайн на его прикосновения, зависящие от их интенсивности и скорости. Все её звуки звучали по-своему одобрительно. Он протянул руку к её жемчужине, стремясь вызвать ещё больше приятных звуков, но, к его великому удивлению, в этот момент Розмайн стала очень громкой. Сначала это его ошарашило. Думая, что мог причинить ей боль, он начал убирать свой меч из её чаши, но это вызвало рычание. — Не вздумай останавливаться, Фердинанд! — воскликнула она с явным напряжением в голосе, отстраняясь от его губ, чтобы выразить недовольство. Фердинанд быстро изменил свои намерения. Возможно, это произошло слишком быстро, судя по звучному хлопку, который раздался, когда он поспешно выполнил её просьбу, вновь вставив свой меч и полностью погрузившись в неё. Но Розмайн не выразила никаких жалоб. Вместо этого она обвила его бёдра ногами, словно хотела убедиться, что он больше не сможет от неё уйти. Фердинанд был уверен, что она применила магию усиления. Поскольку он не мог двигаться назад из-за её ног, и Фердинанд мог только сильнее вдавить её в матрас. Сила, с которой она удерживала его внутри себя, заставила его инстинктивно стремиться к ней, чтобы соответствовать её страсти. Он не ожидал, что пружины матраса так быстро оттолкнут её обратно на его меч, но находил в этом нечто восхитительное. Звуки их страстного единения вскоре снова наполнили комнату, дополняясь криками их общего удовольствия. Они начали стонать в унисон, в ритме, который постепенно синхронизировался и объединял их, когда Розмайн вновь закричала от удовольствия. Он воспринял это как сигнал ускорить движения, используя магию усиления, чтобы удовлетворить каждое её желание. Он не разочарует её, остановившись, когда она снова издала особо громкий стон. Неожиданные пульсации её чаши вокруг его толкающегося меча удивили его даже больше, чем ошеломляющее наполнение маной её чаши. Её неожиданная плотность, схватившая его без предупреждения, заставила его сильно кончить, вылив свой снег внутрь неё почти мгновенно. Он обвалился головой на её грудь, его меч до сих пор крепко удерживался, непрерывно сжимаясь в ритмичном ритме чашей Розмайн, как будто она хотела выдоить его до последней капли, но ему было всё равно. Он предоставил бы ей всё, что она пожелала, и если её чаша потребовала всего его снега, то он подчинился. Они совместно восстанавливали дыхание, и он почувствовал, как она расслабилась под ним, когда сокращения ее тела постепенно ослабевали, снижаясь как в интенсивности, так и в частоте. Его меч полностью истощился, когда он скользнул из её чаши, покрытой обильной смесью их насыщенных маной жидкостей; его работа на эту ночь была завершена. — Я люблю тебя, Розмайн, — прошептал он, все еще тяжело дыша. Прижавшись щекой к ее груди, он посмотрел вверх и встретился с выражением самой святой улыбки на ее лице. — Я тоже тебя люблю, Фердинанд, — ответила Розмайн, крепко обнимая его. От нее исходил свет, который он мог описать как более божественный, чем даже когда ее наполняла божественная мана. Снег Шнейаста и гром Вердренны навечно скрепили их союз под небесами Стеррата. Лишь на следующее утро они поняли, что упустили всего лишь одно-единственное предложение из рассказа Эльвиры. И к его великому удовлетворению, ему не пришлось объяснять ей эти эвфемизмы.