Вернись со мной в Пристань Лотоса

      С того момента, как сердце новоиспечённой девы Цзинь остановилось, прошла не одна тысяча мгновений. Для Вэй Усяня время превратилось в вязкую, кровоточащую субстанцию, в которой не было абсолютно ничего, лишь изредка в его сознании вчплывали отзвуки её последнего вздоха. Три тысячи ударов сердца, разорвавших тишину Безночного Города, — и он всё ещё слышал каждый из них. Они приходили к нему в кошмарах, когда он пытался закрыть глаза и уснуть. Темнота? О нет, он молил о ней! Каждой клеткой своей души желал окунуться в беспросветную тьму, перестать видеть их. Никого, а особенно он не хотел видеть лица Цзинь Цзысюаня и шицзе. Нет, девы Цзинь. У него нет права называть её так. Больше нет. Что же тогда он делает? Что он делает здесь?!        Бойня осталась позади. Но Вэй Усянь даже не помнит, как оказался снова на Луаньцзан. Он снова здесь — в пещере Фумо, а за её пределами бродят мертвецы и охраняют остатки клана Вэнь. Только вместо смеха теперь тишина. С того самого дня, когда Вэнь Нин уб.. Нет, Вэй Усянь вновь обрывает себя на мысли. Как он, жалкое ничтожество, смеет винить кого-то кроме себя?! Вэнь Нин — Призрачный Генерал — не более чем клинок в его руках. Он убийца. Это он убил Цзинь Цзысюаня, наследника Ордена Ланьлин Цзинь. Если бы он только не пошёл тогда на празднование, если бы только не пошёл на поводу у тех мерзавцев. Тогда Вэнь Цин и Вэнь Нин были бы живы тоже. Никому не пришлось бы отдавать свои жизни за его деяния. Они все… Они все его спасли! Только зачем?        Холод пещеры, куда его спрятали от мира; три месяца на горе Луаньцзан прошли почти мимо. Он не понимал. Вэй Усянь не помнил почти ничего из того времени. В моменты проблеска сознания он вспоминал о том, что там на горе всё ещё остались живые люди, которых по сей момент охраняют мертвецы по его приказу. В такие моменты он гневался на себя и крушил всё вокруг, а потом забивался в холодный угол, трясся и грыз ногти, совершенно ничего не понимая. Пустой взор был обращён ко входу. Кажется, иногда его навещали и приносили еду. Кровь стекала по ногтям, кажется, он прокусил их. Взгляд опустился на пальцы и с каким-то интересом он проследил за бегущей вниз струйкой крови. Страшно.        О…       Страшно? Неужели ему страшно?..       Дрожащие от холода зубы сталкивались друг с другом, челюсть ходила ходуном, и он сам не заметил с какой силой сомкнул острые кончики зубов на запястье, прокусив его.        Страшно. Страшно. Страшно!..        Конечно страшно, он ведь боится укусов! Всегда боялся! Всегда?.. А когда это всегда?        — Что… — абсолютно пустым взглядом Вэй Усянь вновь состредоточился на входе. Пульсирующая боль отозвалась каким-то облегчением, а страх позабылся так же внезапно, как и возник.        Ветер принёс другое звуки. Отдалённо юноша слышал крики и лязг мечей. Он не слышал звуков так долго, что, казалось, ему снится. А может взаправду снится? Когда он последний раз спал? Еле-еле поднявшись на ноги, он ужаснулся. Худые. Настолько худые, что он видел кости. Надо накинуть что-то… Не может ведь в одном исподнем пойти…        Куда пойти?..        Дрожащие пальцы схватили чёрное ханьфу, наспех натягивая. Кажется… кажется он кого-то защищал… до того как тьма просочилась в его сознание и стала нашёптывать страшные ужасы. Ему надо защитить… а надо ли? Да и кого? Кто он вообще?..        Защитные барьеры пали, и праведные заклинатели ворвались на гору, сметая всё на своём пути. И волна ци словно снесла и его личный барьер. Взгляд прояснился, а сознание вернулось к хозяину в самый неподходящий момент. Тьма решила отступить. Вэй Ин слушал, как умирают последние из клана Вэнь — старики, женщины, те, кто не держал оружия. Их тела одно за другим сбрасывали в Кровавый бассейн, и тёмные воды с жадностью принимали подношение.       В какой-то момент он тоже оказался среди всего этого хаоса. Панический взгляд не знал за что должен зацепиться первым.        «А-Юань», — эта мысль пришлась настолько ошеломительной для больного мозга, что он, не взирая на всех тех, кто встал на его пути, побежал в сторону домика, где жил ребёнок.        Почему все, кто ему дороги, всегда страдают по его — Вэй Усяня — вине?       Сбивчивые молящий шёпот и рвущиеся наружу слёзы он спрятал куда подальше, стараясь чётко донести одну мысль: ни за что не давать о себе знать. Смышлёный ребёнок кивнул, пообещав молчать.        Старейшина Илин стоял на самом краю обрыва — там, где много лет назад семнадцатилетний мальчишка по имени Вэй Ин летел в бездну, сброшенный рукой Вэнь Чао без золотого ядра. Тогда он выжил и вернулся иным. Теперь возвращаться было некуда и незачем.        Ноги едва держали его. Тело, истощённое до предела, напоминало сломанный механизм — каждое движение отдавалось болью, перед глазами плыли тёмные круги, а в груди разливалась пустота, поглотившая все чувства. Даже ненависть угасла. Хотя оставалось злиться только на самого себя.       В его сжатой ладони покоилась Стигийская Печать — последний осколок силы, что погубила всех, кого он любил. Вещь не принесла ему желанного спасения, не смогла защитить дорогих ему людей, напротив, она погубила всех.        О… Так это правда, а не его навязчивые тьмой грёзы.       «Не достанете», — мысль была ясной, как никогда. Если он упадёт — Печать отправится вместе с ним. Если его тело разобьётся о скалы — металл расколется, затеряется среди костей и трупов. Никто не посмеет спуститься туда, даже ради такой силы. Могильные холмы заберут своё. Он принесёт им подношение. Несколько лет назад они желали его тела, его души, а он сопротивлялся. Но стоило ли? Теперь он здесь.       Тёмный заклинатель уже подался вперёд, когда сзади раздался звук стремительных шагов. Вэй Ин не обернулся. Он знал, кто стоит там, на расстоянии вытянутой руки.       Цзян Чэн выбежал на край обрыва, тяжело дыша. Цзыдянь мерцал на его пальце лиловыми искрами, но не атаковал — замер, будто сам не зная, что делать. Вторил замешательству хозяина. Между ними лежала пропасть глубже той, что разверзлась под ногами Вэй Ина. Они давно стали врагами. Не осталось ни клятв, ни воспоминаний, ни даже горечи. Только трупы, да чужая кровь — и виновник ей один.       Вэй Ин медленно разжал пальцы — ровно настолько, чтобы Цзян Чэн увидел Печать. В его глазах, когда-то искрящихся смехом, теперь плескалось печательное безумие.       — Не подходи, — голос старейшины прозвучал хрипло.       Он улыбнулся — той самой улыбкой, что всегда бесила Цзян Чэна до зубовного скрежета. Только теперь она была абсолютно пустой.       Цзян Чэн сделал шаг вперёд, и Вэй Ин качнулся, отступая. Под его пятками осыпалась каменная крошка, исчезая в туманной глубине. Порыв ветра взметнул длинные чёрные волосы, бросил в лицо пепел сожжённой соломы. Где-то позади всё ещё слышались крики.       «Шисюн».       Слово, которое он не произнесёт вслух. Слово, которое умерло в Безночном Городе вместе с Яньли. Но, скорее всего, оно умерло ещё раньше, когда Вэй Ин только отрекся от ордена.       Пальцы Вэй Ина стиснули Печать. Он смотрел не на Цзян Чэна — сквозь него, туда, где когда-то цвели лотосы, где смеялись трое детей на Пристани, где его мир ещё не сошёл с ума. Губы шевельнулись, но звука не было.        — Вэй Усянь, ты... Ублюдок, — прокричал глава Пристани Лотоса, как будто отлично понимая, что бывший брат его не слышит. Ещё одна секунда. И не услышит он его больше никогда.       Мир качнулся и рухнул вниз. Вэй Ин просто перестал держаться за жизнь. Тело, лёгкое и пустое, как сгнившая изнутри лодка, начало заваливаться вперёд, в туманную пасть Луаньцзан. Ветер ударил в уши.       Он не ожидал, что его схватят.       Рывок был жестоким, почти звериным. Чужие пальцы впились в его запястье с такой силой, что кости хрустнули; острые камни рванули колени, вспарывая кожу и оставляя на сером граните длинные алые полосы. Вэй Ин рухнул грудью о скалу, и из лёгких выбило весь воздух. Печать звякнула о камень, но осталась в свободной руке.       Цзян Чэн держал его над пропастью. На глазах у всех. Хотя кто на них в тот момент смотрел? Плевать.        Сам он лежал на животе, наполовину свесившись с обрыва; левая рука до побелевших костяшек сжимала руку Вэй Ина, правая судорожно скребла ногтями по скале, ища опору. С его губ срывалось дыхание — рваное, всхлипывающее, будто он пробежал сотни ли без отдыха.       — Ты… — голос главы Цзян сорвался, ударился о скалы и рассыпался эхом. — Ты последний ублюдок! Ненавижу! Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу!       Вэй Ин не отвечал. Его ноги висели над бездной, и он чувствовал, как тёплая кровь из разодранных колен стекает по голеням, срывается каплями вниз. Зачем-то он подумал, что кровь всё ещё тёплая. Внутри давно всё замёрзло, а кровь — тёплая. Какая ирония.       — Ты предал меня! Ты обещал! — Цзян Чэн почти рычал, но голос ломался. — Ты клялся стать моей правой рукой, ты клялся, что мы вместе поднимем Юньмэн Цзян! Где твоя клятва, Вэй Усянь?! Где⁈       Он дёрнул его вверх, пытаясь вытянуть из пропасти, но тело Старейшины Илин было тяжёлым и безвольным, словно мешок с костями. Вэй Ин смотрел снизу вверх — и видел лицо, искажённое ненавистью.       — Ты бросил наш... моего племянника! — крик разодрал глотку главы Цзян, и брызги слюны упали на лицо Вэй Ина. Может быть это было слезы... — А-Лин остался без родителей из-за тебя! Ты лишил его матери и отца, ты лишил его всего! А теперь сдохнуть решил?! Сдохнуть — и этим всё исправить?!       Вэй Ин моргнул. Слова долетали до него словно сквозь толщу мутной воды. А-Лин. Сын Яньли. Ребёнок, у которого теперь нет матери, отца. Вообще почти ничего.       — Ты выбрал паршивых Вэней! — Цзян Чэн всхлипнул, и его хватка на мгновение ослабла, заставив Вэй Ина соскользнуть ещё на цунь вниз. Но тут же пальцы сжались вновь, причиняя боль. — Ты выбрал их, а не нас! Не меня! Не сестру! Ты променял нашу семью на кучку умирающих стариков, и ради чего⁈ Ради этого⁈ Ты не имел права! — его голос упал до шёпота, но стал от этого только страшнее. — Ты не имел права решать за меня, что мне будет лучше, если ты уйдёшь! Ты эгоистичный, самовлюблённый ублюдок! Ты решил всё сам, один, а теперь плохо всем! Всем, Вэй Усянь! Сестра мертва! Отец и матушка мертвы! Отец моего племянника мертв! И ты хочешь просто… просто взять и уйти⁈        Что-то горячее упало на лицо Вэй Ина. Он не сразу понял, что это слёзы. Цзян Чэн плакал, и слёзы текли по его перекошенному лицу, капали на изнемождённое лицо Старейшины Илин.       — Ты оставляешь меня совершенно одного, — прошептал он, и в этом шёпоте не осталось ничего от гордого Саньду Шэншоу. Здесь больше не было гордого главы Цзян, остался только маленький Цзян Чэн. — Ты уйдёшь — и у меня не останется ни-ко-го. Слышишь? Никого.       С какой-то отстранённостью Вэй Ин подумал, что Цзян Чэн слишком много плачет, что ему несвойственно. А затем вспомнил, кто каждый раз был причиной слёз шиди.        Рука Цзян Чэна дрожала от напряжения, мышцы сводило судорогой, но он держал. Вэй Ин чувствовал, как трясётся каждый палец на его запястье, как пульс бешено колотится о его кожу.       — Возвращайся, — вдруг сказал Цзян Чэн, и голос его сломался окончательно. — Возвращайся в Пристань Лотоса. Я… я что-нибудь придумаю. Слышишь? Я придумаю, как всё исправить. Мы отмоем твою репутацию, спрячем тебя на время. Скажем, что ты мёртв. Мы вместе обязательно что-нибудь придумаем. Мы всегда вместе что-нибудь придумаем...       Он зарыдал в голос, уже не скрываясь, уже не пытаясь сохранить лицо перед тем, кто всё равно не мог его видеть — или делал вид, что не видит.        — Исполни своё обещание, Вэй Усянь! — захлёбываясь слезами, выкрикнул он. — Ты обещал, что мы станем двумя героями Юньмэн Цзян! Двумя! Не одним! Ты обещал мне, обещал! Вернись и исполни! Я приказываю тебе как глава клана! Я прошу тебя как… как…       Он не смог договорить.       Вэй Ин чувствовал только, как ветер выдувает из него остатки жизни. Колени саднило невыносимо, запястье горело от хватки Главы Цзян, и каждая косточка в теле молила о вечном покое. Но где-то очень глубоко — так глубоко, что он сам не сразу это заметил — шевельнулось что-то похожее на укол совести.       Он поднял глаза.       Цзян Чэн, рыдающий над краем пропасти. Цзян Чэн, который пришёл с войной на его гору, но сейчас держит его за руку и не отпускает. Цзян Чэн, который ненавидит его больше всех на свете — и не может позволить ему умереть.       Вэй Усянь посмотрел на него долгим, странно спокойным взглядом. Его глаза цвета грозового серебра больше не метались в лихорадочном безумии — они застыли, как вода в старом колодце.       — Лучше бы ты убил меня, — сказал он тихо, почти ласково. Понимал ли он насколько больно это слышать другому? Нет, даже не думал. Убеждённость в своей скорой смерти граничила с безумием, и если это будет Цзян Чэн, это будет подарком его грязной душе. — Своим мечом. Саньду. Один удар. Так было бы проще; и для меня, и для тебя.       Пальцы Цзян Чэна сжались до синяков.       — Я устал, А-Чэн, — продолжил Вэй Ин, и от этого имени, которое он не произносил, кажется, целую вечность, Цзян Чэн вздрогнул, будто от пощёчины. — Я так устал, что больше не могу.        — Ты даже сейчас решаешь за меня, — выдохнул Цзян Чэн, и в его голосе не осталось ничего человеческого, — даже сейчас. Ты просишь меня убить тебя, будто это милость, будто это то, что мне нужно. Ты опять всё решил сам, Вэй Усянь. Опять, — он осёкся и сглотнул. — Ты всегда всё решал за нас. За меня. За сестру. Думал, что так будет лучше. Думал, что справишься один. А теперь ты хочешь, чтобы я добил тебя — и жил с этим? Чтобы я своими руками?.. Ты хоть понимаешь, о чём просишь?       Вэй Ин молчал. Ветер трепал его спутанные грязные волосы, бросал пряди на бледное, осунувшееся лицо. Он смотрел на Цзян Чэна всё тем же спокойным, почти мёртвым взглядом — и это умиротворение было куда более страшное, чем любой крик.       А потом он медленно, почти церемонно склонил голову.       Цзян Чэн на мгновение замер, не понимая — что это? Поклон? Прощание? Мольба? Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, что-то, что удержало бы этого невозможного человека на краю, что-то... что заставило бы Вэй Усяня передумать…       И тогда Вэй Ин рванулся вперёд. Его зубы впились в запястье бывшего шиди. Ему уже нечего было терять. Челюсти сжались до хруста, разрывая плоть, и горячая кровь хлынула в рот. Цзян Чэн вскрикнул — от неожиданности. Пальцы разжались непроизвольно, лишь на долю мгновения — но этого хватило.       Вэй Ин вырвал руку из ослабевшей хватки и упал. Мир опрокинулся. Небо и скалы поменялись местами; чёрные волосы взметнулись вверх, одежды захлопали на воздуху, как крылья подбитой птицы. Он летел вниз, раскинув руки, и в одной из них всё ещё была зажата Стигийская Печать. Цзян Чэн остался наверху — он кричал что-то, захлёбываясь кровью из прокушенной руки и слезами, не прекращающими литься, тянулся вниз, но расстояние между ними росло неумолимо.       Время замедлилось. Вэй Усянь смотрел в хмурое небо и чувствовал запах, что встретил его здесь несколько лет назад, когда он был всего лишь избитым мальчишкой без ядра. Тогда Луаньцзан приняла его и дала силу. Теперь она примет его обратно.       Он поднёс Печать к лицу. В тёмном металле отразилось его собственное лицо — исхудавшее, с провалившимися щеками и запёкшейся на разбитых губах кровью. Глаза, в которых уже не теплилась жизнь. И вдруг вспомнил время, когда они с Цзян Чэном и шицзе ели лотосовые семена на пристани.       — Два героя Юньмэн Цзян, — прошептал юноша, ветер унёс слова прежде, чем они успели прозвучать. — Прости, А-Чэн.       Он вскинул руку с Печатью над головой. Тёмная энергия запульсировала в металле, отозвалась дрожью в его собственном теле — они были связаны, Печать и её создатель, связаны крепче, чем кровными узами.       — Хватит.       И направил всю свою волю — ту малость, что ещё оставалась в истощённом теле, — на разрушение. Уничтожить так, чтобы ни единого осколка нельзя было собрать. Чтобы никто и никогда больше не использовал эту силу и повторить его ошибки.       Темнота сгустилась вокруг него. Она потекла из Печати, из его пальцев, из его глаз и рта — тягучая, плотная и голодная. Он направил её внутрь себя, позволил ей заполнить каждую клеточку тела, смешаться с остатками духовных сил, если они вообще ещё оставались. А потом — единым рывком разорвал эту связь.       Печать взорвалась беззвучно. Чёрная вспышка озарила пропасть, Вэй Усянь не закричал, но боль была невыносимой. Одна половина Печати рассыпалась в пыль, и эта пыль закружилась вокруг него чёрным вихрем, впитываясь в кожу, проникая в кости, выжигая изнутри. Он чувствовал, как его тело распадается, как границы между плотью и тьмой стираются.       А потом — темнота.       Абсолютная темнота, в которой не осталось ни мыслей, ни чувств, ни сожалений.        Наверху Цзян Чэн всё ещё стоял на коленях у края обрыва, прижимая к груди окровавленную руку. Он смотрел вниз широко раскрытыми глазами, но не видел уже ничего — только чёрное облако, медленно оседающее в глубине ущелья. След Печати рассеивался, таял в сыром воздухе Луаньцзан.       — Вэй Усянь... — выдохнул он в пустоту, и голос его упал в бездну, не дождавшись ответа.              Никто никогда не узнает, как именно умер Старейшина Илин. Те, кто стоял в тот день на вершине Луаньцзан, видели лишь чёрную вспышку и облако тёмной энергии, а затем — тишину. Тело не нашли. Душу не призвали. Даже самые искусные заклинатели не смогли отыскать ни единого следа. Ни через год, ни через два, ни через пять, ни через десять, и даже через двадцать — никому так и не удалось отыскать даже крохи души знаменитого Старейшины Илин. А в сердцах людей он навеки вечные останется самым гнусным из злодеев.        Он просто исчез.        Словно его и не было никогда.       Гора Луаньцзан сомкнулась над Вэй Усянем, как могильная плита.       Взгляд серых глаз устремился к флейте, что бережно хранилась в одной из запечатанных комнат. В отражении флейты он мог увидеть юное лицо, оно вовсе не принадлежало Старейшине Илин. Оно принадлежало…        — Вэй Ин, — тихий шёпот эхом отдался в пустоте помещения.