Азимут за закрытыми дверями

В башне корпорации «Азимут» не было человека страшнее, чем Хван Хёнджин. Альфа с ледяным взглядом, безупречными костюмами и голосом, от которого у сотрудников подкашивались колени. Он держал империю железной рукой — просчитывал сделки на годы вперёд, ломал конкурентов одним только взглядом и никогда не показывал эмоций. В офисе его боялись. Но был один человек, рядом с которым этот холод трескался. Ли Феликс — омега, которого в корпорации называли ангелом «Азимута». Светлые волосы мягкими прядями спадали на глаза, на губах почти всегда жила спокойная улыбка, а голос звучал так тепло, будто мог успокоить даже бурю. Он никогда не повышал тон, помнил дни рождения сотрудников, приносил кофе тем, кто засиживался допоздна, и умудрялся разряжать атмосферу даже после самых тяжёлых совещаний. Все обожали Феликса. Секретарь на ресепшене называла его «солнышком офиса», аналитики готовы были работать ночами, если он просил помощи, а молодые стажёры краснели, когда он проходил мимо. И никто не знал, что этот ангел принадлежал только одному человеку. Правой рукой генерального директора был именно Феликс. Они работали бок о бок каждый день: вместе вели переговоры, подписывали контракты, летали в командировки. В офисе между ними сохранялась безупречная дистанция — холодная вежливость, рабочие взгляды, короткие фразы. — Господин Хван, документы готовы. — Оставьте на столе. Ни намёка на чувства. Даже обручальных колец никто никогда не видел. Их украшения — два тонких платиновых кольца — висели на цепочках под рубашками, скрытые от любопытных глаз. А метки? Они тоже были спрятаны. На шее Феликса, там, где альфа оставлял следы своих поцелуев и укусов, всегда лежал слой тонального средства. Идеально подобранный, стойкий, незаметный. Феликс научился наносить его с закрытыми глазами — так же, как Хёнджин научился не смотреть в его сторону дольше трёх секунд на совещаниях. Но вечером двери пентхауса закрывались — и мир менялся. _____________ Переговоры длились десять часов. Хёнджин не сломался — он никогда не ломался, — но когда дверь пентхауса захлопнулась за их спинами, Феликс увидел то, что никто больше не видел никогда: усталость в глазах альфы. Тенями под глазами. Напряжением в скулах, которое не мог скрыть даже безупречный макияж. — Хёнджин, — тихо позвал Феликс, опуская пальто на вешалку. Вместо ответа — шаги. Тяжёлые, быстрые. И в следующую секунду Феликса прижали спиной к стене прихожей. Ладонь альфы легла на стену рядом с его головой, вторая уже расстёгивала пуговицы его рубашки — нетерпеливо, почти грубо. — Сегодня, — выдохнул Хёнджин ему в шею, — я хотел придушить троих человек. Голыми руками. Феликс усмехнулся, проводя пальцами по затылку альфы, путаясь в тёмных волосах. — Но не придушил. — Потому что думал о тебе. — Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. Его взгляд — обычно ледяной, непроницаемый — сейчас горел. — Всё, что держит меня в рамках — это мысль, что вечером я вернусь к тебе. Феликс медленно провёл кончиком языка по нижней губе. — Тогда возвращайся. Этого хватило. Хёнджин сорвал с себя пиджак, даже не глядя, куда тот полетел. Галстук последовал следом. Феликс помогал ему с пуговицами на рубашке, и их пальцы сталкивались, путались, торопились. Альфа приподнял омегу за бёдра, и ноги Феликса автоматически обвили его талию. Так привычно. Так правильно. Хёнджин нёс его в спальню, не прерывая поцелуя — влажного, открытого, с языком, с тихими стонами, которые Феликс не мог сдержать. Они упали на постель вместе. Бельё сбилось, прохладные простыни встретили горячие спины, но ни один не обратил на это внимания. — Ты дрожишь, — заметил Хёнджин, зависая над супругом. — Я всегда дрожу, когда ты смотришь на меня так, — прошептал Феликс. Хёнджин склонился к его шее, втягивая запах. Корица. Дождь. Карамель. И что-то ещё, такое родное, что у альфы перехватывало дыхание. Он провёл носом по ключицам Феликса, спускаясь ниже. Руки скользнули по рёбрам, по животу, задержались на поясе брюк. Омега выгнулся навстречу, помогая избавиться от остатков одежды. Когда они остались полностью обнажёнными, Хёнджин замер на мгновение. Просто смотрел. Свет луны пробивался сквозь панорамные окна, и Феликс в этом серебряном сиянии казался существом из другого мира — веснушки на бледной коже, словно осколки янтаря, светлые волосы разметались по подушке, глаза прикрыты, губы приоткрыты. — Ты красивее, чем вчера, — тихо сказал Хёнджин. — Хотя я думал, это невозможно. Феликс улыбнулся, потянув его на себя. — Хватит слов. Я хочу чувствовать тебя. Альфа послушался. Он вошёл медленно. Очень медленно. Сначала только головкой, чувствуя, как Феликс раскрывается ему навстречу — влажный, горячий, готовый. Омега закусил губу, но Хёнджин мягко отвёл его руку. — Не сдерживайся. Здесь никто не услышит. Он толкнулся глубже, и Феликс выдохнул — громко, на грани стона. Глаза закатились, пальцы вцепились в плечи альфы, оставляя красные полумесяцы. Хёнджин начал двигаться. Ритмично. Размеренно. Каждый толчок был точным, выверенным, как его сделки — но здесь, в этой постели, не было расчёта. Была только жажда. Голод. Любовь, которую они прятали за офисными стенами целый день, а теперь выплёскивали в каждом движении. — Сильнее, — прошептал Феликс. — Пожалуйста. Хёнджин ускорился. Теперь это было не нежно. Это было жёстко, глубоко, до хриплых криков. Кровать скрипела в такт их телам, в комнате пахло возбуждением, потом, Феликсом — пьянящий, сладкий запах омеги в пике. — Я сейчас, — выдохнул Феликс. — Давай. Со мной. Феликс кончил первым — содрогаясь всем телом, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг альфы влажным, пульсирующим жаром. Это стало триггером для Хёнджина. Он вошёл ещё на несколько дюймов, уткнувшись лицом в шею омеги, и кончил глубоко внутри, с тихим рыком, кусая метку — старую, проверенную, свою. Они лежали в тишине. Только дыхание. Только стук сердец, постепенно замедляющийся. Хёнджин не вышел. Остался внутри, невесомо поглаживая спину Феликса. Тот мурлыкнул что-то нечленораздельное и уткнулся носом в ямочку между ключицами альфы. — Я тебя люблю, — сказал Феликс в темноту. Хёнджин поцеловал его в макушку. — Знаю. И это было ответом. ___________ Хёнджин проснулся от пустоты рядом. Протянул руку — простыня остыла. Он нашёл Феликса в душевой. Стеклянная кабинка запотела, внутри угадывался силуэт — серебряные волосы прилипли к плечам, вода стекала по ложбинке позвоночника. Альфа вошёл без стука. Отодвинул дверь, и горячий пар вырвался наружу. — Не спится? — голос Феликса, низкий со сна, вибрировал в плитке. Хёнджин прижался к его спине, обнимая. Руки легли на живот — инстинктивно, неосознанно. Он провёл носом по шее омеги, втягивая утренний запах. И замер. Что-то изменилось. Запах стал глубже. Слаще. Появилась в нём новая нота — тёплая, молочная, нежная. Такая, от которой у альфы внутри всё переворачивалось на первобытном уровне. — Феликс, — голос Хёнджина сел. Омега медленно повернулся в его руках, поднимая глаза. Влажные ресницы, раскрасневшиеся щёки, счастливая, немного испуганная улыбка. — Ты почувствовал? — Да. — Хёнджин сглотнул. — Что это? Феликс взял его ладонь и осторожно прижал к своему животу — ещё плоскому, но уже не просто своему. Тёплому. Чуть-чуть округлившемуся внизу. — Я ждал, когда ты сам заметишь. Сердце Хёнджина пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле. — Это значит… — Он не мог закончить. Страх и надежда смешались в комок, не давая говорить. Феликс кивнул, и из его глаз покатились слёзы — тихие, счастливые. — Мой любимый альфа скоро станет отцом. Впервые за многие годы Хван Хёнджин потерял дар речи. Тот самый человек, которого боялась вся корпорация, сейчас стоял в душе с дрожащими руками и совершенно растерянным взглядом. А потом он прижал Феликса к себе так бережно, словно держал целый мир. И, наверное, так оно и было.