Роза среди мечей

Дамаск утопал в золоте и огнях, но для Райнера де Клермона этот свет был ярче и беспощаднее погребального костра. Воздух ночного города был тяжелым от аромата жасмина, благовоний и изнуряющего веселья — Салах ад-Дин выдавал замуж свою «Розу среди мечей». Балиан д’Ибелин, чье лицо скрывала грубая ткань бедуинского куфия, коснулся плеча Райнера. Они стояли в тени дворцовых арок, затерявшись среди сотен слуг и воинов. На Райнере был просторный арабский кафтан, скрывающий сталь кольчуги, а шлем сменил тугой тюрбан. Но небесно-голубые глаза, полные невыносимой тихой боли, было не скрыть ни одной маскировкой. Рядом, прижимаясь к брату, стоял юный Томас, чей взгляд испуганно метался по роскошному залу. — Посмотри, — прошептал Балиан, указывая на возвышение, где среди шелков и жемчуга сидела Медина. — Она там. Мы можем прорубить путь к выходу. У нас есть кони у ворот, Райнер. Давай украдем её. Прямо сейчас, во имя всего святого, пока узы не скрепили этот союз. Райнер смотрел, как Медина, облаченная в тяжелую парчу, недвижно принимает поздравления Юсуфа ибн Ахмада. Её лицо было бледным, как мрамор храмов Иерусалима, а взгляд устремлен в пустоту. Райнер смотрел, как Медина, облаченная в тяжелую парчу, недвижно принимает поздравления Юсуфа ибн Ахмада. Её лицо было бледным, как мрамор храмов Иерусалима, а взгляд устремлен в пустоту. — Нельзя, Балиан, — голос Райнера был глухим, как удары земли о гробовую крышу. — Она — дочь своего отца и верное дитя своего народа. Если я заберу её так, я убью её душу раньше, чем мы пересечем границу. Я не хочу, чтобы она была беглянкой. Я хочу, чтобы она жила. Он замолчал, сглотнув ком в горле. Сердце билось медленно и тяжело, каждый удар отзывался болью. — Мне хотя бы, друг мой... — Райнер повернулся к Балиану, и в его глазах блеснула отчаянная мольба. — Сделай так, чтобы я встретился с ней лишь раз. Наедине. Всего на один миг. Балиан долго смотрел на него, и в его суровом взгляде отразилось бесконечное уважение, смешанное с жалостью. Он положил тяжелую руку на плечо рыцаря. — Райнер... Мне так жаль, что ты слишком уж честен во всём этом. Другой бы взял свое силой, но ты... Ты рыцарь до мозга костей. Я сделаю это для тебя, мой брат. Балиан действовал стремительно и бесшумно, используя связи и золото, которые у него были в этом городе. Спустя час, когда шум пира стал тише, а Медина ушла в свои покои перед последним обрядом, Балиан, Томас и верные крестоносцы оцепили коридор, ведущий к её комнатам. Райнер вошел внутрь. Свечи в серебряных канделябрах дрожали от сквозняка. Медина стояла у окна, глядя на звезды Дамаска. Услышав шаги, она не обернулась — она узнала его по поступи, по самому дыханию. Райнер остановился в трех шагах. Он низко опустил голову, глядя в пол, устланный коврами. — Я не смотрю на тебя, — произнес он, и голос его дрогнул. — На замужнюю женщину смотреть не подобает. Моя вера и твоя честь запрещают мне этот взор. Медина замерла. Её плечи, затянутые в золото, едва заметно дрогнули. Она тоже не обернулась, соблюдая эту мучительную дистанцию, эту невидимую стену, которую они сами воздвигли между собой. — Зачем ты пришел, рыцарь Небесного Взора? — её голос был тихим, степенным, но в нем слышался надрыв. — Я хочу сказать одно... — Райнер сделал полшага вперед, не поднимая глаз. — Могу ли я хотя бы коснуться твоего подола платья? Один последний раз. — Можешь, — выдохнула она. Райнер медленно опустился на одно колено. Его рука, привыкшая к тяжести меча, теперь дрожала, когда он коснулся самого краешка её тяжелого подола, расшитого драгоценными камнями. Он склонился и прижал губы к ткани. В этом поцелуе было всё: и память об оливковой роще, и тот танец в шатре, и все несказанные слова любви. Когда он отстранился, на ткани осталось крошечное влажное пятно — невидимый след его слез, единственный дар, который он мог ей оставить. Он встал, по-прежнему не глядя ей в лицо. — Я надеюсь, что ты будешь счастлива, — сказал он, обращаясь к теням на стене. — Знаешь... Я изучал немного Коран и твою религию в эти дни. Мне было приятно читать о нем, потому что в нем я увидел то, как они относятся к женщинам — в твоей Книге. Наши книги схожи во многом, Медина. В них обоих — любовь и защита для тех, кто нам дорог. Я буду молиться за тебя своему Богу, зная, что Он поймет. Он развернулся, чтобы уйти. Его спина была прямой, но казалось, что на его плечи обрушилась вся тяжесть небесного свода. — Райнер! — её голос заставил его замереть у самого порога. Она посмотрела на его спину, на его широкие плечи, скрытые сарацинским кафтаном. — Я не смогу дать ему детей, — произнесла она с внезапной, пугающей решимостью. — Потому что... они не будут от тебя. Моё тело станет храмом памяти, а не домом для других жизней. Райнер закрыл глаза. Боль в груди стала почти физической, лишающей возможности дышать. — Это твой выбор, Медина, — ответил он, не оборачиваясь. — Но живи. Прошу тебя, просто живи. Когда они покинули дворец и оказались в тишине ночного сада, Райнер долго стоял один под старой оливой. Балиан подошел к нему позже. Томас спал неподалеку, укрытый плащом. — Я всё видел, — негромко сказал Балиан, глядя на звезды. — Твое смирение... Знаешь, это было для меня новым откровением. Я видел много битв, Райнер, но эта была самой тяжелой. Балиан замолчал, а потом задал вопрос, который давно мучил его, глядя на чистоту и аскетизм своего друга: — Скажи мне прямо... Ты девственник? Райнер медленно кивнул, не сводя глаз с лунного диска. — Это так, Балиан. Мой обет был щитом для брата, а после встречи с ней... я понял, что не могу отдать случайной женщине то, что принадлежит только «карьему пожару». Балиан глубоко вздохнул, и в его голосе зазвучало глубочайшее почтение: — Значит, ты выше нас всех. Ты не просто рыцарь, ты — мученик своей собственной чистоты. Теперь я понимаю, почему твои удары в бою так сокрушительны. Ты хранишь в себе силу, которую другие растрачивают на пустяки. Клянусь, Райнер, я не знаю человека благороднее тебя. Той ночью, оставшись один в тесной келье временного убежища, Райнер не мог сомкнуть глаз. Он сидел на полу, сжимая в руках Библию, но перед его внутренним взором не было строк псалмов. Он вспоминал её. Тот самый первый танец в шатре Салах ад-Дина. Он видел, как она двигалась — легко, как ртуть, как «смертоносная каллиграфия клинка». Он чувствовал запах полыни и чистоты, который исходил от её кожи. «Я думал раньше жениться на христианке...» — горько размышлял он, закрывая лицо руками. — «Я мечтал о тихом доме, о жене, которая будет ждать меня у очага. Но как я могу смотреть на другую, когда я видел её? Как я могу обнять кого-то, зная, что в мире существует Медина — женщина, чьи глаза горят таким огнем, что в нем сгорает вся моя прошлая жизнь?» Он понимал, что этот поцелуй края платья был его венчанием и его прощанием. Он никогда не женится. Он останется верен этой тени, этой невозможности, этой «Розе», которую он сам позволил пересадить в чужой сад, чтобы она не завяла в крови войны. За окном занимался рассвет Иерусалима, и Райнер де Клермон, рыцарь с разбитым, но чистым сердцем, впервые за долгое время почувствовал странное, ледяное спокойствие. Его любовь была выше брака, выше обладания. Она была его вечным постом и его единственной молитвой.