Нарушенный обет

— Отче… — голос Грега срывается, тонет в тишине пустой церкви. — Согрешил. Он стоит на коленях перед распятием. Лоб прижат к холодному камню. Воспоминания бьют в голову оглушительной вспышкой. Задворки Сохо, ночь, туман такой плотный, что фонари — просто мутные пятна. Грег возвращался после экзорцизма — неудачного, девчонка всё равно умерла. Устал, зол, хотел пить. И будь у него возможность выругаться, он бы так и сделал, да так, что любой матрос позавидовал бы. Так бы и бранился, если б не тело в подворотне. Рыжий парень сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел в небо пустыми глазами. Рога — не скрыты, крылья — беспомощно сложены. Хвост обрубком утопал в грязи. Вдруг, будто почуяв чье-то присутствие, он перевел взгляд на Грега. Изучающий, липкий, как смола. Его глаза прищурились — так обычно делает хищник, оценивая жертву. — Уходи, — сказал Пити, не поворачивая головы. — Тебе тут не место. Грег сжал четки в руках, зажал между большим и указательным пальцем одну бусину. Покрутил ее в пальцах — едва заметный жест, который его успокаивал. Потом сел рядом. Прямо на мокрые камни, в грязь, в сутане, которую потом выкинет. Он ещё не знает, что его жизнь превратится то ли в ад, то ли в рай на земле. Пити под ним... Нет — на нём. Обхватив ногами, вжимаясь, сгорбившись — голова склонена. Он не испытывал такого насыщения последние лет пятьдесят, если не больше. Крылья расправлены, сквозь перепонки видно, как слабо светятся вены. Грег сжимает чужие бёдра так, что останутся синяки. Он не должен. Он священник. Но руки уже стягивают с рыжего рубашку, гладят впалый живот, пульсирующий узор из непристойных завитков, значение которых ускользало, но тело все равно бросало в жар. — Грег, — выдыхает Пити, и это имя звучит как молитва. Кощунственная. Сладкая. Если дьяволу вообще дано молиться о благе. Он шептал что-то несвязное, и, кажется, на другом языке. Что-то, что суждено понять только падшим. С каждым словом метка ниже живота пульсировала все чётче и ярче, отбрасывая ярко-розовый свет. — Тише, — просит Грег, и сам не знает — кого. Пити? Себя? Бога, который сейчас точно не смотрит? А после, в темноте спальни, когда оба уже лежали, не касаясь друг друга, Пити сказал будто невзначай, вертя в пальцах сигару: — Мне негде ночевать. Лишился каморки за неуплату. А дальше все как в тумане. Оставайся, — единственная реплика, которую Грег помнит. — Мыслию согреших… Никто в Отделе X не знает. Инспектор Кларенс раскладывает на столе карту Лондона. Кружки́, крестики, красные флажки — география одержимости, бесовской активности, ложных вызовов. — Субъект, — говорит он, постукивая карандашом по зубам, — демон класса "инкуб", предположительно низшего круга. Объявился в Сохо, отметился тремя вызовами, на четвёртом — пропал. Ты его видел? Грег не смотрит на карту. Руки перебирают четки, крутят в пальцах бусы. — Видел. Мельком. Ушёл в сторону Ист-Энда. — Странно. — Кларенс хмурится. — Обычно они далеко не уходят, если нашли кормовую базу. — Может, кормовая база сама ушла. Кларенс пожимает плечами. Грег выдыхает. Через неделю Кларенс подписывает отчёт: «По имеющимся данным, субъект покинул пределы Лондона. Рекомендуется прекратить активный поиск». А субъект спит в его кровати. Греет ноги о его батарею. Пьёт его молоко прямо из горла кувшина и смотрит, как Грег закатывает глаза, но не ругается. Разбрасывает вещи, прячет тапочки, мешает работать — в общем, прощупывает почву, проверяя, как скоро ему дадут по рукам за козни и как далеко он сможет зайти. И Грег не знает: согласился он тогда, потому что оказался слишком добр, чтобы оставить человека на улице — пусть даже и беса, — или просто потому что был слишком одинок, и даже такая близость для него стала подарком. — Делом согреших… Он сам не заметил, как жизнь превратилась в череду дневных служб в церкви и ночных утех в постели. Поздний вечер. Грег варит кофе. Смотрит, как надуваются и лопаются пузырьки в турке. День выдался тяжёлым, под глазами легли круги. Он не сразу чувствует руки на груди, дыхание на шее. Рыжий длинный хвост обвивает его бедро. — Я голоден, — томный шепот у самого уха. Грег хочет отказать. Сказать, что устал, что ему не до того. Пити и без того каждый день пил его почти досуха, не оставляя сил даже на отчёты в отдел. Но рука уже ложится на чужую, перебирает длинные пальцы, ведёт по изящным черным коготкам. Пити ведёт носом вдоль его шеи, вдыхая запах — смесь пота и ладана. Целует у основания уха — там, где пёс любит больше всего. Грег не может устоять, даже если это значит, что из него возьмут все. Без остатка. — И ныне, и присно, и во веки веков… Грег поднимает голову от камня. Смотрит на распятие. Тишина. Христос молчит. Кажется, он смотрит с осуждением. Свечи гаснут одна за другой — не от ветра, просто огонь тонет в воске. — Прости, — шепчет Грег. Не вставая с колен. — Прости, что не могу просить прощения. Что не хочу. Он вздыхает — и сам не понимает, разочарование это или облегчение. Поднимается с колен. Ноги затекли, в суставах ноет. Он поправляет сутану и идёт к выходу. У двери оборачивается. Смотрит на распятие. И ловит себя на мысли, что в полумраке лик Христа кажется другим. Не скорбным, не гневным. Усталым. Как будто и Он тоже не знает, что с такими, как Грег, делать. Любить? Карать? Или просто отпустить? Грег не получает ответа. Но странное, горькое спокойствие оседает внутри. Не разочарование, но и не прощение. Тишина, в которой он может жить дальше. Аминь.