Идеальный

Илья Малинин никогда не говорил об этом вслух. Ни тренеру, ни матери, ни даже самому себе в пустой раздевалке после тренировки, когда смотрел в мутное зеркало и видел там кого-то чужого. Он предпочитал молчать, потому что слова имели привычку становиться реальностью, а реальность, в которой его тело — повод для стыда, была единственной, в которой он существовал. Он не помнил, когда это началось. Возможно, с первой юниорской победы, когда кто-то из комментаторов заметил, что «мальчик ещё должен подтянуть физическую форму». Или с того момента, как он начал сравнивать себя с другими фигуристами — с их идеально очерченными мышцами, длинными ногами, пропорциональными фигурами. Его собственное отражение казалось ему ошибкой природы: слишком узкие плечи, слишком бледная кожа, слишком мягкие бёдра, которые не хотели становиться рельефными, сколько бы он ни выкладывался на тренировках. Он научился прятаться под мешковатыми футболками и толстовками. Научился отводить взгляд, когда Пётр раздевал его глазами — ласково, жадно, восхищённо. Потому что если Пётр увидит то, что видит он сам, разочарование будет неизбежным. А Илья не знал, как переживёт ещё одно разочарование. — Ты опять не ешь, — голос Петра звучит мягко, но в нём сквозит сталь. Они сидят на кухне в общей квартире, куда переехали несколько месяцев назад — две звезды фигурного катания, два спортсмена, которые больше никому не должны доказывать своё право быть вместе. Илья отодвигает тарелку с овсянкой. Он съел половину — больше не лезет. — Ем, — отвечает он коротко, не поднимая глаз. — Просто не голоден. Пётр молчит. Он всегда молчит, когда чувствует, что Илья врёт. Это их игра: Илья врёт, Пётр делает вид, что верит, но потом доказывает обратное. Сегодня будет иначе. Сегодня Пётр устал быть терпеливым. Он встаёт из-за стола, обходит его и садится на корточки перед стулом Ильи. Берёт его руки в свои — холодные, длинные, музыкальные пальцы. Илья вздрагивает от контакта, потому что тело Петра всегда кажется ему на несколько градусов холоднее, чем должно быть. Как лёд, который не тает. — Илюш, посмотри на меня, — просит Пётр. Илья поднимает глаза. Светлые ресницы дрожат, голубые зрачки мечутся, ища спасение. Пётр смотрит в ответ своим светло-зелёным морем, в котором сегодня нет привычных чертей — только тревога. Тёплая, густая, как карамель. — Ты похудел за последние две недели, — Пётр не спрашивает, он констатирует. Илья дёргается, пытается выдернуть руки, но Пётр держит крепко. — Ты что, следишь за мной? — голос срывается на фальцет. Стыд ударяет в голову горячей волной, щёки заливаются румянцем. — Зачем ты... — Потому что я люблю тебя, — перебивает Пётр спокойно. — И потому что ты не говоришь мне правду. Никогда не говоришь, когда тебе плохо. Особенно когда дело касается... — он ведёт рукой вдоль тела Ильи, не касаясь, но обозначая контур, — вот этого. Илья замирает. Он знает, о чём Пётр. Он всегда знает. — Моё тело тебя не касается, — цедит он сквозь зубы. — Ошибаешься, — Пётр поднимается, нависая над ним. Теперь он выше, шире в плечах, и его тень накрывает Илью целиком. — Касается. Потому что когда ты сбрасываешь вес нездоровым способом, я волнуюсь. Когда ты натягиваешь футболку в душевой, хотя все парни в команде ходят голыми, я вижу. Когда ты отводишь взгляд от зеркала, я замечаю. — Хватит, — Илья пытается встать, но Пётр не пускает, упираясь ладонями в подлокотники стула, заключая его в ловушку. — Пожалуйста, не надо. — Что именно не надо? Говорить тебе, что ты прекрасен? — Пётр наклоняется ближе, его дыхание касается губ Ильи. — Потому что это правда. И я устал молчать об этом, глядя, как ты уничтожаешь себя. Илья сжимает зубы. В горле встаёт ком, глаза начинает щипать. Он не заплачет. Он не будет плакать из-за такой ерунды. — Ты не понимаешь, — выдыхает он. — Тогда объясни, — Пётр отстраняется ровно настолько, чтобы видеть лицо Ильи целиком. — Или я сам докажу тебе, насколько ты неправ. Илья сглатывает. В голосе Петра — знакомые нотки, те, которые обычно предвещают долгую ночь, простыни, сбитые в ком, и утро, когда всё тело болит от хорошего. Но сегодня в этих нотках что-то другое. — Пойдём, — Пётр протягивает руку. — Куда? — В спальню. Я хочу кое-что тебе показать. Илья колеблется секунду, но встаёт. Его рука ложится в ладонь Петра — горячая в холодную, как всегда. Они идут по коридору, и каждый шаг отдаётся в груди глухим стуком. Илья знает, что будет дальше. Но он не готов. Он никогда не готов к тому, чтобы кто-то — даже Пётр — рассматривал его тело безжалостно, под ярким светом или тусклым ночным, без разницы. В спальне полумрак. Шторы задернуты, но сквозь них пробиваются огни ночного города — их квартира на высоком этаже, и звёзды мешают с неоном в странный коктейль. Пётр не включает основной свет, только маленький ночник на тумбочке разгоняет тьму до молочного полумрака. — Раздевайся, — говорит Пётр. Без требования, без приказа. Просто просьба, вложенная в одно слово. Илья замирает. Руки сами тянутся к подолу футболки, но останавливаются. Он не может. Не сейчас. Не тогда, когда Пётр смотрит так пристально, так внимательно, будто сканирует каждый миллиметр. — Я не... — начинает Илья. — Тогда я сам, — Пётр делает шаг вперёд. Его пальцы касаются края футболки, ткань скользит вверх, открывая живот — белый, бледный, с едва заметными контурами мышц, которые Илья считает недостаточными. Пётр тянет выше, и футболка перелетает через голову, путаясь в светлых волосах. Илья остаётся в одних штанах, беззащитный, дрожащий, хотя в комнате тепло. — Красивый, — выдыхает Пётр, касаясь губами ключицы. — Не надо, — Илья отворачивается. — Ты говоришь это просто потому, что... ну, потому что мы вместе. Это не считается. — А что считается? — Пётр проводит языком по той же ключице, заставляя Илью вздрогнуть. — Моё мнение не считается? — Ты необъективен. — Хорошо, — Пётр отстраняется. — Тогда я буду объективным. Скажи мне, что тебе не нравится. Покажи. И я скажу тебе, почему ты ошибаешься. Илья сжимает кулаки. Это похоже на пытку, но в голосе Петра нет насмешки. Он серьёзен. Он хочет услышать. — Всё, — наконец выдавливает Илья. — Мне не нравится всё. — Конкретнее, — настаивает Пётр. — Бёдра, — слова падают как камни. — Слишком широкие. Живот — нет пресса, как у других. Плечи узкие. Кожа слишком бледная, похожа на... на трупа. И этот румянец, который лезет, когда я нервничаю — я ненавижу его. И волосы — слишком светлые, как у девчонки. И... — Хватит, — Пётр закрывает его рот поцелуем. Глубоким, влажным, почти грубым. Илья стонет в губы, потому что не ожидал, потому что всегда не ожидает, когда Пётр целует его так, будто пробует на вкус самое сладкое угощение. Они целуются долго. Пётр не торопится, он водит языком по нёбу, по зубам, по губам, собирая вкус Ильи — немного солёный, немного сладкий, совершенно пьянящий. Когда он отстраняется, Илья тяжело дышит, приоткрыв рот. — Ты закончил? — спрашивает Пётр. — Что? — Перечислять, что тебе не нравится. Потому что теперь моя очередь. Пётр отступает на шаг, садится на край кровати и жестом приглашает Илью подойти. — Иди сюда. И сними штаны. Илья колеблется. Но Пётр смотрит так, будто время не имеет значения. Он будет ждать вечность, если понадобится. Илья медленно расстёгивает пуговицу, тянет молнию. Штаны падают на пол, за ними следом — бельё. Он стоит перед Петром голый, в полумраке, дрожа от холода или от страха — не понять. — Подойди ближе, — Пётр тянет его за руку, разворачивает боком. — Дай посмотреть. Илья закрывает глаза. Он не может смотреть, как Пётр сейчас наморщит нос, увидев все его недостатки. Но вместо этого он чувствует прикосновение — холодные пальцы скользят по бедру, чуть сжимают, гладят. — Твои бёдра, — голос Петра тихий, почти благоговейный, — ты говоришь, что они широкие. Да. Они широкие. Знаешь, зачем? Чтобы я мог держаться за них, когда ты на мне сверху. Чтобы они были у меня под руками, когда я вхожу в тебя. Чтобы они дрожали, когда ты кончаешь. Илья открывает рот, чтобы возразить, но Пётр продолжает: — Твой пресс, которого, как ты говоришь, нет. Он есть, Илюш. Он идеальный — не перекачанный, не кубиками, как у бодибилдеров, а настоящий, спортивный. Пальцы скользят выше, к груди. — Плечи. Узкие? Возможно, для кого-то. Но для меня — идеальные, чтобы обнимать. Чтобы класть голову, когда я устал. Чтобы целовать их сзади, когда ты спишь. — Пётр целует плечо, долго, всасывающе, оставляя фиолетовый след. Илья вздрагивает. — Кожа. Бледная. Как молоко, как свежевыпавший снег, как самый дорогой фарфор. Я хочу рисовать на ней губами, как сейчас. Хочу смотреть, как на ней расцветают мои засосы — как маки на белом поле. Хочу, чтобы она покрывалась мурашками от моего дыхания. Пётр проводит кончиками пальцев по руке Ильи, и действительно — кожа покрывается мурашками. — Румянец, который ты ненавидишь. Он появляется, когда ты смущаешься, когда я говорю тебе комплименты, когда я смотрю на тебя слишком долго. Он делает тебя живым. Настоящим. Моим. — Волосы. Светлые, как у девчонки? — Пётр усмехается, запуская руку в светлую гриву. — Девчонки мечтают о таких волосах. Они мягкие, они пахнут твоим шампунем, они путаются в моих пальцах, когда я глажу тебя. И я никогда не дам тебе их состричь. Илья стоит, не в силах пошевелиться. По щекам текут слёзы — он даже не заметил, когда начал плакать. Пётр встаёт, притягивает его к себе, обнимает, гладит по спине, по голым рёбрам, по ягодицам. — Я не закончил, — шепчет он в макушку. — Ложись на кровать. Я покажу тебе, как выглядит твоё тело с моей точки зрения. Илья послушно ложится на прохладные простыни. Пётр забирается сверху, нависает, опираясь на локти. В полумраке его зелёные глаза кажутся чёрными, а длинные каштановые волосы падают на лицо, щекочут щёки Ильи. — Сейчас я буду целовать каждый сантиметр, который ты ненавидишь, — говорит Пётр. — И ты будешь чувствовать, как я люблю его. Договорились? Илья кивает, потому что слова застряли в горле. Пётр начинает с шеи. Это самое уязвимое место, и Илья зажмуривается, когда губы касаются пульсирующей вены. Пётр не просто целует — он втягивает кожу, оставляет мокрую дорожку, прикусывает. Больно-сладко, и Илья выгибается дугой, ловя воздух ртом. — Шея, — выдыхает Пётр между поцелуями. — Твоя длинная, тонкая шея. Когда я смотрю на неё во время твоего прыжка — у меня перехватывает дыхание. Когда я сжимаю её во время секса, ты становишься таким громким... — он смыкает пальцы на горле, чуть-чуть, без давления, просто намекая, и Илья судорожно вздыхает. — Петь, — хрипит он, и это больше похоже на мольбу, чем на возражение. Губы спускаются ниже, к ключицам. Пётр проводит языком по кости, кусает, оставляя новый след. Ключицы — острые, выступающие, и Илья всегда считал их признаком худобы, но Пётр облизывает их так, будто это самое вкусное, что он пробовал в жизни. — Грудь, — Пётр переходит к соску, обводит его языком по кругу. Илья стонет, хватаясь за простыни. — Грудные мышцы не такие большие, но для фигуриста — идеальные. Второй сосок тоже получает порцию внимания — пальцы, губы, лёгкое посасывание. Илья извивается под Петром, его член уже наполовину твёрдый, прижимается к животу, оставляя влажный след. — Живот, — Пётр целует каждую складочку, каждый миллиметр кожи. Он спускается всё ниже, обводя языком пупок, заставляя Илью выгибаться. — Твой живот, который ты не любишь. Он мягкий, тёплый, он пахнет тобой. Я могу целовать его часами. Илья смотрит в потолок, пытаясь унять дрожь. Пётр добирается до низа живота, до тонкой линии волос, и тут Илья напрягается. — Не надо, — шепчет он. — Надо, — Пётр поднимает голову. Его глаза блестят в полумраке. — Ты знаешь правила. Я целую всё, что ты ненавидишь. Он переворачивает Илью на живот, легко, как куклу. Илья утыкается лицом в подушку, а Пётр нависает сверху, начиная целовать спину. — Лопатки. Когда ты катаешься, они двигаются под кожей, как крылья. Я представляю, что ты — ангел, который упал на лёд. Мой личный ангел. Пальцы скользят вниз по позвоночнику, считая позвонки. Губы следуют за ними, оставляя мокрую дорожку. — Поясница. Твоя поясница, когда ты делаешь растяжку — это что-то нечеловеческое. Пётр добирается до ягодиц. Останавливается, проводит по ним ладонями, сжимает, разводит в стороны. — Твоя задница, — шепчет он, и в голосе появляются те самые черти, которые заводят Илью с полуоборота. — Ты её ненавидишь, я знаю. Слишком большая, слишком круглая, слишком... Илья, блять, она идеальная. Для шлепков, для сжатия, для того, чтобы я мог входить в тебя сзади и смотреть, как она трясётся. Илья мычит в подушку, потому что краснеет до корней волос. Пётр смеётся — тихо, довольно — и наклоняется, чтобы поцеловать ягодицу. Затем вторую. Затем раздвигает их и проводит языком между ними, прямо по анусу. — Петя! — Илья подпрыгивает, но Пётр прижимает его за талию, не давая сбежать. — Я ещё не закончил с бёдрами, — напоминает он. И возвращается к своему занятию — вылизывает Илью изнутри, медленно, глубоко, заставляя того растворяться в простынях. Влажный язык скользит по чувствительной коже, проникает внутрь, растягивая, разогревая. Илья стонет в голос, когда Пётр надавливает чуть сильнее, и слюна течёт по промежности, пачкая бёдра. — Ты вкусный, — выдыхает Пётр, отрываясь на секунду. — Я мог бы делать это вечно. Он возвращается к своему занятию, и Илья уже не контролирует свои звуки — он хнычет, стонет, выгибается, насаживаясь на язык Петра. Он хочет большего, хочет, чтобы Пётр вошёл в него прямо сейчас, но Пётр упрям. Он хочет доказать свою точку зрения. — Бёдра, — напоминает он, переворачивая Илью обратно на спину и разводя его ноги. — Внутренняя сторона бедра. Кожа здесь нежная, как шёлк. И когда я провожу по ней языком, ты дрожишь. Пётр действительно проводит языком от колена до паха, и Илья дрожит. Его член уже полностью твёрдый, прижатый к животу, и Пётр смотрит на него с улыбкой. — А теперь самое главное, — он обхватывает член рукой, проводит большим пальцем по головке, собирая каплю смазки. — Твой член. Идеальной длины, идеальной толщины. Пётр наклоняется и берёт головку в рот. Илья вскрикивает — слишком ярко, слишком хорошо. Он чувствует язык, который обводит его по кругу, чувствует, как рот Петра становится тесным и влажным, как тот опускается всё ниже, принимая почти полностью. — Петь, пожалуйста, — молит Илья, понимая, что сейчас кончит, если это продолжится. Пётр отстраняется с неприличным чмоканьем. — Не так быстро, — улыбается он. — Я ещё не закончил. Твои ноги. Твои ступни. Твои пальцы. Всё, что ты ненавидишь, я поцелую. Он целует лодыжку, пальцы ног. Илья не знает, плакать ему или смеяться. Он делает и то, и другое — слёзы текут по щекам, на губах солёная улыбка. — Ты сумасшедший, — выдыхает он. — Сумасшедший от тебя, — отвечает Пётр. — Готов к продолжению? — Да, — шепчет Илья. — Тогда повернись на бок. Илья поворачивается. Пётр раздевается и ложится сзади, прижимается грудью к спине, нога к ноге. Его член упирается между ягодиц Ильи — горячий, твёрдый, уже влажный от смазки. Илья чувствует, как Пётр тянется к тумбочке, берёт тюбик, выдавливает гель на пальцы. — Нормально? — спрашивает он, имея в виду свои вечно холодные руки. — Всё хорошо, — Илья подаётся назад. Пётр вводит палец — медленно, аккуратно. Илья выдыхает, расслабляясь. Он уже привык к этому ощущению, привык к Петру внутри себя, но каждый раз это как заново — немного больно, немного странно, а потом ошеломительно хорошо. — Смотри, — шепчет Пётр, вводя второй палец. — Твоё тело принимает меня. Оно хочет меня. Оно не стыдится, не боится. Только ты боишься. — Я не... — начинает Илья, но Пётр находит нужную точку, и всё, что может сделать Илья — застонать. Третий палец входит легче, потому что Илья уже мокрый от слюны и геля, растянутый и податливый. Он сжимает простыни, когда Пётр разводит пальцы внутри, поворачивает, давит на простату снова и снова. — Петь, хватит, — просит он, — войди уже. — Попроси, — шепчет Пётр в ухо, обжигая дыханием. — Пожалуйста, войди в меня. Трахни меня, сделай что-нибудь. Пётр вынимает пальцы. Вместо них — головка члена, тёплая, гладкая. Он входит медленно, сантиметр за сантиметром, давая Илье привыкнуть. Илья закусывает губу, чувствуя, как его наполняют. Это всегда похоже на возвращение домой — после долгой разлуки, после ссоры, после слишком долгого дня на льду. Пётр внутри — это правильно. — Хорошо? — спрашивает Пётр, замирая. — Да, двигайся. Пётр начинает двигаться. Медленно. Он выходит почти полностью и снова входит, ровно, глубоко. Его рука скользит по телу Ильи — по груди, по животу, по бёдрам. Он гладит каждый сантиметр, который целовал минуту назад, словно говоря: «Видишь? Я это люблю». — Открой глаза, — просит Пётр. Илья послушно открывает. Перед ним — зеркало. То самое, которого он всегда избегает. В полумраке он видит их отражение: себя — растрёпанного, с горящими щеками, с откинутой головой, и Петра — который смотрит не на него, а на их отражение, с восхищением, с благоговением. — Посмотри на себя, — говорит Пётр, ускоряя темп. — Посмотри, как ты выглядишь сейчас. Ты прекрасен. Илья смотрит. Видит своё тело — белое, исчерченное засосами, покрытое испариной. Видит, как двигаются мышцы на животе, когда Пётр входит в него. Видит свой член, твёрдый, истекающий смазкой, прижатый к животу. Видит лицо — с приоткрытым ртом, с дрожащими ресницами, с румянцем на щеках. — Ты прав, — неожиданно для себя выдыхает Илья. — Что? — Ты прав. Я... не так уж плохо выгляжу. Пётр улыбается — широко, счастливо — и целует Илью в плечо. Он ускоряется ещё сильнее, входит резче, и Илья стонет на каждом толчке, смотрит в зеркало и не может отвести взгляд. — Я хочу, чтобы ты кончил, глядя на себя, — шепчет Пётр. — Хочу, чтобы ты запомнил это тело именно таким. Он ловит рукой член Ильи, сжимает, начинает двигать в такт своим толчкам. Илья чувствует, как близко — ещё минута, и он взорвётся. Пётр целует его шею, кусает, всасывает кожу, оставляя очередной след. Его дыхание становится прерывистым, и Илья понимает, что Пётр тоже на грани. — Вместе, — просит Илья. — Давай. Пётр делает последний толчок — глубокий, почти жестокий — и кончает внутрь, чувствуя, как Илья сжимается вокруг него, и одновременно его рука сжимает член Ильи, и тот кончает себе на живот, на грудь, на простыни. Громко, протяжно, с закрытыми глазами, а потом открывает их — и снова видит в зеркале себя. Растрёпанного, счастливого, красивого. Они лежат в тишине несколько минут. Пётр всё ещё внутри, не хочет выходить. Илья чувствует, как по ногам течёт, но ему всё равно. — Устал? — Немного. — Петь, — Илья поворачивается в его руках, смотрит в глаза. — Спасибо. — За что? — За то, что показал. Я... может быть, я не сразу поверю. Но теперь я знаю, что ты видишь что-то, чего не вижу я. И это... это важно. Пётр улыбается, поправляет светлую прядь, упавшую на лицо Ильи. — Я вижу тебя. Настоящего. И ты идеален. Утром Илья просыпается первым. Он чувствует липкость на животе и простынях — вчерашний беспорядок, но ему не стыдно. Впервые за долгое время он не тянется за футболкой, не прячет тело от утреннего света, пробивающегося сквозь шторы. Он просто лежит, чувствуя, как тяжелая рука Петра обнимает его за талию, как чужое дыхание щекочет затылок. Илья осторожно поворачивается. Пётр спит — растрёпанный, с приоткрытыми губами, с засосом на собственной ключице (Илья тоже умеет оставлять следы, когда хочет доказать что-то в ответ). Во сне он выглядит младше, беззащитнее, и у Ильи сжимается сердце. — Спасибо, — шепчет он одними губами, потому что боится разбудить. — Правда. Он проводит пальцами по своей груди — там, где вчера были слёзы и слюна Петра, где сейчас подсыхают белые разводы. И не отворачивается. Рассматривает собственную бледную кожу на свету, фиолетовые пятна засосов (Пётр не жалел его, и это прекрасно), мягкий изгиб бедра, который так ненавидел ещё вчера. Сегодня он кажется себе почти красивым. Или, по крайней мере, не уродливым. Пётр шевелится, притягивает его ближе, бормочет что-то невнятное и утыкается носом в макушку. — Ммм… не спишь? — Нет. Уже утро. Пётр лениво открывает один глаз, щурится на полоску света, потом на лицо Ильи. Улыбается — сонно, довольно, будто выиграл в лотерею. — Ты смотрел в зеркало? — спрашивает он с хрипотцой. — Нет. На тебя смотрел. Пётр хмыкает, целует его в висок, и Илья чувствует, как снова начинает краснеть — но теперь этот румянец не кажется ему предательством. Просто тепло, разливающееся по щекам. Просто любовь, которая не требует доказательств. — Я люблю тебя, — говорит Пётр просто, без пафоса, как говорят «доброе утро» или «кофе готов». Илья закрывает глаза, вдыхает запах их общей постели — пота, смазки, чего-то сладкого от кондиционера, которым Пётр пользуется для своих длинных волос. И выдыхает то, что копилось годами: — Я, кажется, начинаю верить. В дверь спальни скребётся кот. Пётр вздыхает, выбирается из кровати, голый, не стесняясь ни своего тела, ни утренней эрекции, ни того, как смешно торчат его волосы после сна. Он открывает дверь, и чёрный комок влетает в комнату, прыгает на кровать и начинает топтать Илью лапами. — Предатель, — смеётся Пётр, наблюдая, как кот мурлычет и тычется носом в живот Ильи. Даже зверь признаёт, что этот живот — идеальная подушка. Илья гладит кота, смотрит на Петра, стоящего в дверном проёме — длинного, чуть нескладного, с вечно холодными руками и тёплым сердцем. И чувствует, как в груди разрастается что-то большое, тёплое, невыносимо живое. — Петя, — зовёт он. — М? — Сваришь мне завтрак? Я сегодня, кажется, голодный. Пётр улыбается так, будто Илья только что подарил ему золотую медаль. И скрывается на кухне. А Илья остаётся лежать, слушая, как кот мурлычет ему в пупок, и впервые в жизни не пытается прикрыться одеялом. И чувствует себя идеально.