Часть 1
16 мая 2026 г., 00:03
Окраина города встретила горами мусора, который местные жители поленились донести до ближайшего бака; стаями бродячих собак, не брезгующих выброшенными отходами; невысокими серыми домами, стоящими здесь десятки лет и десятки лет не видевшими ремонта.
К старому подъезду вела узкая каменистая тропинка, по краям поросшая травой. Тут и там встречались неглубокие ямки, в которых плескались не высохшие после недавнего дождя лужицы.
Под окнами пятиэтажки разросся куст сирени. Сейчас сирень зацветала, и среди зелёных листьев виднелись пышные белые кисти.
Дверь в подъезд не закрывалась — её подпирал крупный кирпич, принесённый, видимо, с ближайшей стройки.
На скамейке у подъезда сидели две старушки. Одна из них бесконечно поправляла цветастый платок на голове и куталась в свою куртку. Вторая одета была почти по-летнему: в синий халат и садовые галоши.
Старушки были первыми людьми, которых Витя и Даша встретили в новом районе. Достав из кармана обрывок бумаги и поздоровавшись, Витя спросил:
— Подскажите, пожалуйста, а Анна Николаевна Пронина здесь живёт?
Та старушка, которая, видимо, была более закалённой, ответила:
— Здесь, здесь, в этом самом подъезде. На третьем этаже видишь окно? — она махнула рукой. — Вот это её квартира.
— А вы кто Ане будете? — подала голос вторая старушка.
— Племянники мы, — сказала Даша, — точнее, племянница. Я племянница.
Поблагодарив старушек, Даша и Витя поднялись на нужный этаж. Сквозь грязные стёкла в подъезд проникали солнечные лучи и в их свете было видно, как в воздухе кружится пыль. Пахло тоже пылью и изредка лёгкий ветерок приносил с улицы аромат цветущей сирени.
Перед нужной дверью Даша замерла, не решаясь ни постучать, ни позвонить. В квартире было тихо — не похоже, что их ждут.
Витя осторожно нажал на кнопку звонка и меньше чем через минуту в дверном проёме показалась женщина средних лет, почти прозрачная, с выцветшими глазами.
— Приехали? Проходите, проходите, я вас ждала, — сказала она, попытавшись улыбнуться, но улыбка её вышла грустной.
Анна Николаевна и в самом деле приходилась Даше родственницей, вот только почти всю жизнь Даша и слышать о ней не слышала. Не знала даже, кто они на самом деле друг другу — для удобства называла женщину тётей.
Даше и Вите досталась маленькая комнатка. Сама Анна Николаевна много лет спала в гостиной, а сюда заходила только чтобы убраться и проветрить.
***
Даша родилась в посёлке на границе двух областей, среди густых лесов. На многие километры вокруг не было ни одной деревни; лишь изредка вдоль единственной крупной дороги попадались одиноко стоящие избы. Областной центр находился в четырёх часах езды от родного посёлка Даши, поэтому и Даша, и её соседи приезжали в город редко, не более трёх раз в год. В посёлке была и средняя школа, и медпункт, и несколько магазинов, и даже училище, в котором училась местная молодёжь. Здесь, в медвежьем краю, Даша встретила Витю. Он жил на той же улице и часто вечерами приглашал Дашу прогуляться. А как-то раз, когда на посёлок опустилась тёплая летняя ночь, подарил букет ароматных полевых цветов. И сама собой между Дашей и Витей зародилась та самая первая трепетная любовь. Несколько лет спустя было принято решение переезжать в город, а там поначалу остановиться у тётки. Даша её плохо помнила — они ни разу не виделись, Анна Николаевна изредка звонила маме, чтобы поздравить с праздниками и никогда не приезжала. Родственница Даше отчего-то представлялась сухонькой маленькой старушкой, нелюдимой, привыкшей к своему вечному одиночеству, а узнавать, как оно на самом деле, Даша не стала.***
После ужина Даша внимательно рассматривала комнату, в которой ей теперь предстояло жить. Светлые обои на стенах, белые кружевные шторы, аккуратный письменный стол, обклеенный разноцветными наклейками и шкаф с книгами. И, конечно, кровать, укрытая однотонным бежевым покрывалом. Анна Николаевна спать ложилась рано, рано и вставала — за долгие годы жизни в одиночестве у неё появилась эта привычка. Когда дверь в гостиную закрылась и погас свет, Даша и Витя в своей комнате притихли. — Давно она живёт одна? — спросил Витя. — Не знаю. Я ничего о ней не знаю, не знаю даже, по чьей линии мы родственники и кем именно друг другу приходимся. Я тётю Аню и видела-то только на старых фотографиях. Думаю, поначалу ей будет тяжело к нам привыкнуть. Ты, пожалуйста... Витя понял с полуслова, ответил: — Обещаю.***
Утро выдалось пасмурным. Даша дольше обычного лежала в постели — серость за окном не давала поверить в то, что ночь закончилась. Анна Николаевна уже проснулась, приготовила завтрак и сейчас сидела в кресле с газетой. — Доброе утро, — поздоровалась Даша, проходя мимо гостиной. — Доброе, Дашенька. Проснулись? Я завтрак приготовила, идите, поешьте. Погода сегодня плохая, из дома не выйти. Ночью дождь лил. Слышали? — Немного. Я в дождь хорошо сплю, но он собирался ещё с вечера. — Вечером не припомню, а вот ночью проснулась. Ведь и гром был. И неизвестно теперь, на сколько дней затянется, — Анна Николаевна вздохнула. — Ну да ладно, идём завтракать. Пока Даша и Витя пили чай из скромных белых чашек, Анна Николаевна всё возилась в своей гостиной. Поливала цветы, перебирала старые газеты, смахивала с полок пыль. А потом неожиданно вместе с ребятами вошла в маленькую комнату. — Я здесь редко бываю, — сказала она. — Уже тринадцать лет, как без необходимости не захожу и ничего не трогаю. Так, только пол мою да пыль, если где есть, смахну. Столько лет здесь ничего не менялось... — и тут же перевела тему. — А вы давно уже вместе? Давно? Жениться планируете? Дело хорошее. Да по вам видно, вы пара хорошая. Так вот что хочу сказать — берегите друг друга. Настоящую любовь — её же не найдёшь, а те, кому всё же удалось, своего счастья не понимают и не ценят. А потом жалеют... Анна Николаевна погрустнела. Даше показалось, что она не понаслышке знает, о чём говорит. Да и в голосе тётки слышалась грусть. — Заболтала я вас? Ну отдыхайте, отдыхайте, — и Анна Николаевна ушла к себе.***
На одной из полок книжного шкафа Даша приметила необычную коллекцию книг. Цветы на их корешках складывались в один яркий букет, а сами книги, разноцветные и в чуть шероховатых обложках, прятали на своих страницах лучшие произведения мировой классики. Даше стало интересно и она наугад вытащила одну из книг. Следом за ней вылезла ещё одна, и Даша уже приготовилась выбирать между «Дамой с камелиями» Дюма-сына и романом с красивым названием «Лаванда и старинные кружева», но вдруг заметила у стенки краешек чего-то чёрного. Сначала Даша подумала, что это очень старая книга, какой-нибудь французский роман, изданный много лет назад — у мамы дома таких романов в чёрных обложках было много. Однако для книги неизвестный предмет оказался великоват и, чтобы понять, что это такое, пришлось вытащить его из шкафа. Нечто прямоугольной формы, в чёрной, кажется, сделанной из тонкой кожи обложке и с пожелтевшими страницами оказалось на письменном столе. Даша подняла обложку — под ней оказались фотографии. Старый фотоальбом. И снова Даша вспомнила дом. Такие же фотоальбомы, только красные, хранились у мамы и папы и на каждом семейном застолье мама показывала свои детские фотографии. На тех же чёрно-белых фотографиях Даша впервые увидела и Анну Николаевну — точнее, в те времена, когда эти фотографии были сделаны, никакой Анны Николаевны ещё не было, а была весёлая девочка Аня, мечтавшая о счастливом будущем. Множество фотографий — чёрно-белых, жёлтых, с загнувшимися кое-где уголками, пометками на обратной стороне. Поселковая школа, первое сентября. Мама и Аня с огромными букетами стоят у дверей и улыбаются. Новый год, школьная ёлка. Много-много детей в самодельных костюмах и рядом с ними — Дед Мороз и Снегурочка. Весенний субботник. Ребята с мешками и лопатами убирают пришкольную территорию. Поездка в какой-то город. «Ленинград» — подсказала надпись ручкой на обратной стороне фотографии. Линейка в честь последнего звонка. Девочки в школьной форме и отглаженных белых фартучках, мальчики в костюмах. И все радуются. Несколько фотографий на природе. Лес, озеро, море. На очередной фотографии — Аня под ручку с каким-то мужчиной. — Кто это? — спросил Витя, зная, что Даша не ответит. — Не знаю. Может быть, муж — если она была замужем. Чёрно-белые фотографии сменились цветными. Гастроли театральной труппы. Вот блондинка в элегантном красном платье и с тёмной помадой на губах стоит у дверей провинциального театра. Мужчина в костюме клоуна по-дружески обнимает парня в просторных белых одеждах, а рядом с ними стоит женщина в растрёпанном розовом парике. Общее фото после спектакля. Фотография Ани и того мужчины. А вот здесь Аня держит на руках маленькую собачку. С обратной стороны кокетливым почерком оставлено послание. «Ане Прониной от Натали Ф. Микки скучает и ждёт, когда мы снова встретимся. Обещал научиться подавать лапу». Ещё несколько фотографий, а потом — всё. Больше половины альбома не заполнено. Пустые жёлтые страницы, и между ними — ни единой бумажки, ни открытки, ни самой маленькой фотокарточки. Ничего. История оборвалась, не закончившись.***
Анна Николаевна вернулась в спальню, чтобы что-то спросить у Даши. Неслышно приоткрыла дверь, увидела, как племянница с интересом и лёгкой улыбкой рассматривает найденный альбом, а позади, склонившись над Дашей, стоит Витя. Вопрос — или просьба, Анна Николаевна уже не помнила — вылетел из головы и нахлынули воспоминания. Воспоминания, от которых Анна Николаевна надеялась избавиться, запрятав потёртый фотоальбом вглубь полки. Но мысли в голове — это не ненужная вещь, которую можно выбросить и забыть, от них избавиться куда сложнее. — Я вижу, вы нашли мой фотоальбом? — дрожащим голосом, стараясь не заплакать, спросила Анна Николаевна. — Как давно я его не открывала... А если хотите, пойдёмте, нальём чаю и я вам кое-что расскажу. Думаю, время пришло.***
С детства я мечтала о сцене. У нас дома стоял чёрно-белый телевизор, а бабушка очень любила смотреть балет. Я приходила к ней, усаживалась рядом, но просто сидеть и смотреть мне быстро надоедало и я пыталась повторять за балеринами движения. Конечно, грациозный лебедь из меня не выходил, скорее корова на льду, но бабушка и дедушка меня очень хвалили, а я этим гордилась и иногда даже устраивала для них домашние выступления. Любимой моей частью этих выступлений был поклон — я присаживалась в изящном, как мне тогда казалось, реверансе, а взрослые хлопали. Мне это очень нравилось. «Артистка растёт!» — сказал как-то дед. А потом мама отдала меня в детский ансамбль песни и пляски в нашем Доме культуры. После школы я сразу бежала на репетиции — как была, с портфелем и в форме. Наша учительница — почему-то я её называла учительницей — смеялась и хвалила меня за мою пунктуальность. Я в свои десять лет знать не знала, что такое пунктуальность, но понимала, что это что-то хорошее — разве стали бы меня хвалить за плохое? Много всего произошло за те годы, что я ходила в ансамбль. Помню, как однажды перед выступлением с народным танцем я перепутала костюмы и надела не своё платье, а платье девочки, которая была на три года старше меня и гораздо выше. В её костюме я утонула, но снимать его не хотела и плакала, пока меня уговаривали переодеться. А ещё помню каждую новогоднюю ёлку. На одной из них мне досталась роль Бабы-яги — ох, как я расстроилась! Все девочки были снежинками, одна даже Снегурочкой, а я — Бабой-ягой! Страшной, некрасивой и злой! Я хотела даже отказаться, но Люба, моя двоюродная сестра — да, Дашуль, твоя мама, — сказала мне: «Неважно, кого ты играешь, важно — как ты сыграешь»! И тогда я решила, что стану лучшей Бабой-ягой. Со мной в паре играл третьеклассник Дима — был моим спутником, чёрным котом. Дима очень боялся, волновался и был похож больше на запуганного кролика, чем на кота. А ещё он боялся меня — я в костюме и в самом деле выглядела жуть как! Но потом он привык и на ёлке у нас всё получилось. Мне так нравилось, что я, обычная школьница, без всяких колдунов и волшебных палочек могу стать кем угодно, что я уже не представляла своей жизни без сцены. И когда мама спросила, куда я хочу поступать после школы, я без сомнения ответила — в театральное! Театральное училище в нашей области тогда было, закрыли его позже. Мама не решалась отпустить меня, но видела, как сильно я хочу быть актрисой и не уговаривала остаться. Я очень боялась не поступить. Днями и ночами готовилась к вступительным экзаменам, просыпалась в холодном поту, когда мне снились кошмары. Кошмар тогда был один — я забываю слова перед комиссией и меня с позором выгоняют. Как сдавала экзамены, я не помню. Помню только своё волнение, когда вывесили списки поступивших. Как я топталась среди толпы, боясь подойти и взглянуть. Боялась не найти там себя. Помню, как тряслись руки и слёзы сами наворачивались на глаза. Но всё же я решилась — с помощью своей, как оказалось, одногруппницы. Она, заметив моё беспокойство, подошла и спросила, что со мной. Я ответила. Она представилась Наташей. Вместе мы принялись искать в списках себя и вместе радовались, когда наконец нашли. Даже если бы я тогда не поступила, Наташу запомнила бы навсегда. Она была очень эффектной: натуральная блондинка, любившая косметику и красивые наряды. Иногда ей делали замечания, говоря, что девушка должна выглядеть скромнее. Я ни за что не подошла бы к ней первой — просто побоялась бы. Но Наташа оказалась дружелюбной и наша дружба длилась долгие годы, до тех пор, пока она не вышла замуж за француза и не уехала с ним за границу. Микки — та собачка, которую вы видели — её питомец. Наташа очень любила животных и детей. С детьми у неё не сложилось, а вот Микки был своей хозяйкой залюблен до невозможности. Когда Наташа — муж звал её Натали — приехала в Россию, мы встретились и сделали эту фотографию. Но не только Натали была моим другом во время учёбы. С нами в группе было несколько парней. Немного — всего трое и все разные. Один из них, казалось, перепутал театральное училище с физкультурным — такой был фактурный! Мы над ним поначалу посмеивались, шутили, а он никогда не обижался. А потом оказалось, что талантом он не обижен. Вот такой человек! Вторым был обычный неприметный парень. Скромный, воспитанный, всегда на вторых ролях. Ничего не могу о нём сказать — с нами он долго не проучился. Но мне всегда был интересен третий. Он был очень красив — наши девчонки к нему так и липли. А он со всеми дружил, был душой компании. Если нужна была помощь — помогал. Помню, как перед экзаменом лила слёзы, боялась не сдать, а он протянул мне маленькую шоколадку — мою любимую — и молча обнял. Группа у нас вообще была дружная. Я потом наслушалась, что происходит у других. Кошмар! На что только люди не пойдут, чтобы получить своё! И как же жаль, что они не понимают — в жизни есть более важные вещи. Я их за это не осуждаю — сама не понимала. До тех пор, пока не потеряла. Так вот, с тем парнем — звали его красивым именем Вениамин — мы сдружились. А потом я и вовсе поняла, что влюбилась. Хотелось быть с ним дольше, держать его за руку, обнимать. И когда он болтал с другими девочками, меня съедала ревность, но я её не показывала — в конце концов, он был лишь моим другом. В последний год учёбы я заметила, что Вениамин стал грустным. Прежние лёгкость и смешливость его покинули, он как будто чувствовал себя не в своей тарелке. Всё реже он гулял с нами, но, когда я спрашивала, что с ним, отвечал, что всё хорошо. А потом он просто перестал приходить на занятия. Нам сказали, что теперь учиться с нами Вениамин не будет. Мы огорчились, но жизнь есть жизнь — вдруг ему пришлось уйти по причинам, которые невозможно перебороть? И только несколько лет спустя я узнала, что Вениамин тогда ушёл не только из училища, но и из жизни. Он два года был влюблён в нашего строгого преподавателя и повесился, не выдержав своих чувств и боясь осуждения людей. Когда он исчез, я на время забыла о любви — не до того мне было. Я окончила училище, попала в один из наших театров, служила в нём — сначала исполняя второстепенные роли, а потом уже и главные. Мне приходилось встречаться со многими людьми. Не все из них были мне приятны, но что поделать! Приходилось уживаться.***
Однажды к нам пришёл мужчина. Он был на три года старше меня, переехал с дочкой из другого города после смерти жены. Дочь его была чудесная девочка — такая боевая, умненькая! Она-то мне и заявила, что папа хочет найти ей новую маму, потому что старая уже не вернётся. Любить новую маму папа не обещал, он просто хотел, чтобы рядом с девочкой был кто-то, кто может стать ей примером. Одинокая женщина, не оправившаяся от потери своей первой любви (хоть любовь и была односторонней) и вдовец, живущий ради дочери — мы нашли друг друга. Для приличия повстречавшись несколько месяцев, съехались. Купили эту квартиру. Иришка сразу отделила себе уголок в этой комнате. Видели наклейки на столе? Это её. Ириша собирала их из своих журналов, из упаковок жвачки, обменивалась с девочками в школе. Мы ей не запрещали — пусть ребёнок радуется. Сами же мы жили скорее как сожители, чем как семейная пара. У нас даже и свадьбы не было — просто роспись в ЗАГСе, которую мы потом отметили нашей маленькой семьёй чаепитием. Вы не подумайте, общались мы хорошо — но не было той искры, которая проскакивает между двумя людьми перед тем, как они поймут, что влюблены. Было громадное уважение друг к другу и к прошлому. Я понимала — мы два несчастных человека, которых объединило горе. И пусть у каждого оно своё, но как же похожи наши жизни! Так было много лет. Мы стали лучшими друзьями. Иришка росла, мы, как могли, помогали ей. Никогда не ссорились — просто привыкли друг к другу. Со стороны — образцовая семья: родители на месте, ребёнок счастлив, а большего и не надо. Помню, что однажды вернулась домой чуть раньше, чем должна была. Он стоял у плиты в моём фартуке — розовом в клеточку — и напевал себе под нос детскую песенку. А рядом, у его ног, крутилась Иришка. Я наблюдала из-за двери и впервые почувствовала что-то кроме благодарности. Я почувствовала симпатию — не дружескую, а самую что ни на есть романтическую. А потом я боялась об этом сказать ему, думала, что место в его сердце до конца дней будет занято женой. Так и жили — он относился ко мне, как к хорошей подруге или сестре, а я мучилась от своей любви. Время шло. Иришке уже исполнилось семнадцать. Она чуть старше вас, да. Наша труппа тогда гастролировала по ближайшим городам с новым спектаклем — лёгкой французской комедией. Мы играли там оба: я — легкомысленную секретаршу, он — хозяина лавки. Утром перед последним спектаклем я никак не могла собраться. Всё валилось из рук — я попросту устала. Он был сдержан, как и всегда, и перед выходом из дома так же, как и обычно, по-дружески приобнял меня. Всё было как обычно...***
Спектакль проходил на ура. Зрители в зале смеялись над каждой репликой. Я, размахивая в воздухе наманикюренным пальчиком, ругалась с юношей-полицейским. Моя напарница обмахивалась веером и стопка за стопкой пила коньяк, припрятанный в низком деревянном шкафчике. Вошёл владелец лавки. Порылся в оставленных на столе бумагах и, не найдя чего-то важного, плюхнулся на бархатный диван. — Воды! Воды! — хриплым голосом попросил он. Я поднесла стакан. По сценарию владелец лавки должен был выпить воды и хлопнуться в обморок. Потом закрывался занавес и часть актёров пела весёлую песенку на французском, а он — обморочный владелец — должен был уйти за кулисы и не появляться до конца спектакля. Мне французский язык никогда не давался. Я чуть-чуть говорила на английском, хорошо знала немецкий, но французский для меня оказался сложным. Я не понимала, почему слова пишутся и произносятся совершенно по-разному. Как французы понимают друг друга, когда говорят? Я, конечно, знала несколько простых фраз, но произносила их с таким акцентом, что любому было понятно — ни одного урока французского в своей жизни я не посетила. Хотя уроков английского у меня тоже никогда не было, но английский мне казался гораздо проще. А немецкий я и вовсе учила в школе — как раз-таки вместо пресловутого французского. Так вот, несколько наших актёров, пели песенку на французском. Песенка была задорная, чуть-чуть кокетливая, и наша главная кокетка Нелли исполняла её так, что зрители начинали подпевать, даже не зная слов. Я однажды подслушала — это так смешно! Человек бормочет что-то себе под нос, едва попадая в музыку, и ему самому это так забавно, что он начинает смеяться. Но главное, что ему нравится то, что он делает, а значит, нравимся и мы. Это главное — нравиться зрителю. Нелли пела, слегка пританцовывая, и ей подпевали наши юноши-полицейские — Миша и Юра. Зрители веселились, аплодировали и за кулисами пританцовывали мы. И вдруг я услышала шёпот одного актёра из нашей труппы: — Андреич! Андреич, вставай! Уходить пора, Неля скоро допоёт. Андреичем моего мужа называли его друзья. Я высунулась посмотреть, что происходит. Он лежал на своём диване в той же позе, в которой упал в свой сценарный обморок. — Он не дышит, — сказал кто-то. И тут я тоже перестала дышать. Очнулась я от резкого запаха нашатыря. Кто-то в белом водил перед моим носом смоченной ваткой. Когда зрение стало чётче, я увидела медсестру. — Очнулись? Вот и хорошо, — сказала она. — Где он? — спросила я. — Где мой Петя?***
Анна Николаевна остановилась. Встала, взяла чашку. Налила в неё воды из-под крана и залпом выпила. Украдкой смахнула подступившую слезу. И продолжила: — Об этом сложно говорить, но рассказать я должна.***
День похорон я помню смутно. Люди в чёрном, знакомые и незнакомые. Иришка, сжимающая мою ладонь. Она молодец. Не плакала, не сдавалась, не ругала меня. Хотя я знала, что ей тяжело — Иришке не было даже восемнадцати, а она уже потеряла и мать, и отца. И ещё знала, что ночами Иришка не сдерживает слёзы, а утром вновь заставляет себя вставать с кровати и жить. Жить, потому что её мама и папа хотели бы, чтобы у неё всё было хорошо. В тот злополучный день у Пети попросту остановилось сердце. У здорового мужчины в самом расцвете сил. И теперь я по-настоящему поняла, как хрупка человеческая жизнь. Ещё утром всё было как всегда — новости по телевизору, чашка кофе, дружеские объятия. А уже вечером — слёзы и горечь утраты. Пока зрители подпевали весёлой песне, за занавесом умирал человек. И никто из зрителей об этом не догадывался и не догадался — спектакль доиграли с изменениями в сценарии. Все наши с Петей фотографии хранились в том чёрном альбоме. Их было немного, но каждую из них я обещала беречь всегда. А когда Пети не стало, я убрала альбом на полку и не доставала. Вот так и получилось — несколько лет жизни остались на старых выцветших страницах. Из маленькой комнаты я переехала в гостиную — попросила Иру поменяться. Там, мне казалось, всё хранит память о нём — и наша постель, и обои, которые мы клеили вместе, и старый письменный стол, на котором Иришка, будучи ещё маленькой, нацарапала фразу «Я люблю тебя, папа». Я тоже любила её папу. Может быть, не так, как это показывают в фильмах — не так ярко, не так заметно — но любила. Но не успела ему сказать. У меня было столько времени — а я не успела!***
На кладбище было спокойно и тихо. Лишь изредка шумели ветвями высокие тополя да каркали вороны. Я стояла на могиле, смотря на фотографию. Ещё не старый мужчина, улыбчивый — невозможно поверить в то, что его больше нет. Слова вырвались сами по себе. — Петя... прости. За то, что никогда тебе не говорила. За то, что иногда не понимала. За всё — прости. Я люблю тебя. И как было жаль, что ответа я уже никогда не услышу.***
— Вскоре съехала Иришка и я осталась здесь одна, — рассказала Анна Николаевна. — Одна в пустой квартире, где всё напоминает о нём. И рука не поднимается что-то выбросить или изменить. Вы ещё молодые и не задумываетесь о жизни, но я прошу вас — помните! Помните, что жизнь скоротечна. Успейте сделать всё, что хотите, не бойтесь! Не бойтесь признаться в любви! Не бойтесь заняться делом, которое вам нравится! Не откладывайте на потом — оно может и не наступить. И берегите друг друга — жизнь хрупче хрусталя, она рушится в одночасье. Хорошо, когда есть опора. Анна Николаевна замолчала. Даша всхлипывала, закрывая лицо руками. Витя смотрел на стену, до боли сжав кулаки. — И ещё, — добавила Анна Николаевна, — не забывайте тех, кого уже нет с нами.
