Caynick

Когда Ник откликался на вакансию телохранителя, которую ему предложил близкий кореш, он и представить не мог, что все обернётся вот так.

***

17.03 Los Angeles

Office Gaunt Corporation

— М-хъа-ах- – ледяной свет люминесцентной лампы холодил его открытую спину, словно стыдя за такое непотребство на рабочем месте. Грубые толчки заставляли его с силой хвататься за край стола, и все, что попадет под руку – начиная от степлера и цветных органайзеров, заканчивая уже лежащим на полу сканером, который первый не выдержал тряски и благополучно ретировался с противным грохотом. Член адски болел. Зажатый между столом и животом, при каждом движении скользящий по гладкой поверхности, текущий от множественных разрядок, но так до конца и не удовлетворённый, как это полагалось в природе. — М-мах-м! – Ник зажмурился, смаргивая капли слез, что образовались в уголках глаз. Зрачки, обычно горящие жидким янтарем, изрядно потемнели за все то время, начиная с момента, когда он перешагнул порог этого блядского кабинета. Утро начиналось как обычно, с жужжания кофе машины, телефонных звонков и чьего то фужерного парфюма, боровшегося за право витать в пространстве и вызывать головную боль. А так же с общих голосов, сливающихся в фоновый шум, не включащих в себя голос Ника Сноудена. Отреченность коллег, по правде говоря, задевала его. С первого дня работы Ник был предупреждён, что его роль здесь отнюдь не про таблицы в экселе и не про акции компаний, проценты и получасовые обеды за одним столом. Она про внимательность, недоверчивость и быструю реакцию в случае покушения на жизнь Мистера К. Если бы только Мистер К не оказался блядским Кайманом Порше, отравляющим каждый день его жизни начиная со средней школы, заканчивая выпуском с университета, Ник бы справился со своими должностными обязанностями. — М-м? Что я говорил о твоей включённости в работу? Но сейчас он даже не справляется с членом Мистера К у себя в заднице. Голос у Каймана, как всегда, полон блядской усмешки и яда. Его немецкий акцент раскатисто тянет гласные, мурлычет «р» и проникает в барабанные перепонки Ника подобно воде, хочется вытряхнуть и никогда больше не вспоминать. Однако у его тела планы иные – член предательски подёргивается, и Кайман, будь он проклят, это замечает. Движения узких бедер замедляются, пока длинный бледный член окончательно не выходит из растянутого, текущего отверстия Сноудена. Аккуратные пальцы генерального директора сжимаются на темной ягодице, указательный палец впивается на свежий след укуса, а большой оттягивает сфинктер, наблюдая, как блеклая сперма неспеша вытекает, двигаясь по ложбинке к яйцам. Ник не видит этого, но он знаком с Порше достаточно давно, чтобы просто знать, что сейчас в токсичных зелёных глазах искрится чистая неподдельная радость. Чертов фрик. Он пытается незаметно встать – небольшой заминки Каймана хватило, для того, чтобы отдышаться и прийти в себя – но вместо этого оказывается приложен к столу вновь. Все происходит стремительно быстро, или из него вытрахалии все мозги, когда Ник понимает, что его руки связаны меж собой чем то крепким, дорогим и черным – c замешательством он пытается задеть узел, но понимает, что не может, и в голове поступью зарождается чистая ярость: к галстуку от YSL, воткнутый в его рот по гланды, к стуку механических часов, к нему. — О да.. Обожаю этот твой взгляд. – А блондинистого урода это заводит еще больше. Он резко тянет Ника за запястья, магическим образом минуя естественные законы физики. Загорелые плечи стукаются о дерево, а потной щекой Сноуден подпирает собственную задетую гордость. Его руки, стянутые ремнём меж промежности, уже мокрые. — Вот так, детка. Мне нравится. Ник краснеет, его стенки охотно впускают в себя длину немца, сжимаясь вокруг его члена. — Мы с твоей дыркой расстались всего на минуту, но она уже рада меня обслужить. Твой организм знает, что ему лучше, Ник. Певчий голос Каймана звучит у него в ушах, отскакивает от звукоизоляционных стен и отражается от зеркального потолка. От стыда хочется плакать, но они уже прошли этот этап. Кайман начинает двигаться. Его толчки плавные, но тяжелые, головка члена попадает именно туда, куда нужно, Ник сжимается, а с его пухлых обкусанных губ срываются заглушенные стоны. Мокрый пропитавшийся комок галстука мешает глотать, под челюстью всё залито слюнями и соплями. После подобного было всего два варианта: либо Порше заставит его убирать все самостоятельно, языком, либо забьет хер и вызовет клининг. Ник отказывается говорить, но внутри себя всегда надеется не испортить его настроение. Когда то у Сноудена хватало сил вырываться, кусаться и шипеть, но пару хороших практик приструнения и искусного шантажа сделали своё быстро, и спеси в кулаках поубавилось. Его собственный член теперь прокатывается меж запястий, стянутых холодной кожей ремня. Приятно, блять, настолько, что лодыжки начинают дрожать, а коленки – съезжаться. — Как думаешь, хотя бы одна сука смогла бы заставить тебя чувствовать себя так? Мурлыканье раздается где-то на плече, после чего между холодными губами мягко закусывается мочка. Длинные пальцы Каймана вцепляются в его бока, большие пальцы круговыми вращениями расслабляют скованные мышцы, еще незажившие синяки ноют. — Конечно нет. – И мерзко хихикает, словно высрал что-то остроумное. Он хихикает ровно так же, когда по телефону с определённым рингтоном ему докладывается всякая сомнительного рода информация. Ни для кого в офисе Мистера К не секрет обратная сторона его легального бизнеса. Инфраструктура Лос Анжелеса погрязла в корупции, проституции, и иных грязных деньгах, которые добывались нелегальными методами. И, естественно, всем этим стал заправлять его бывший враг детства. Конечно, судьба не могла распорядиться иначе! Теперь его жизнь зависела только от желания этого татуированного ублюдка, в страхе он держал не только город, но и своих людей, которые, не смотря на очевидные доказательства его деяний, никогда не отзовутся свидетелями. Этот же псих и распугивал всех потенциальных партнеров Ника, начиная со старшей школы. — А знаешь почему? Потому что, на самом деле, сучка – ты. Кайман отпускает его румяное ухо, и сжимает волосы на затылке с такой силой, что у Ника глаза чуть на лоб не лезут. Он заставляет его откинуть голову назад, выгнувшись насколько это вообще возможно в данной позе. Единственное, что не поменялось, так это задница Ника, находящаяся выше макушки. Движения набирают обороты, блондин сзади стонет не хуже порно-звезды, и натягивает Ника на себя. Все обостряется. Он одновременно видит звезды и навещает покойную матушку. «.. янемогуянемогуянемогу..» Сноуден кончает первым, прямо на собственные связанные руки, Кайман следует за ним, пару раз погружаясь по яйца со смачным шлепком, загнав член как можно глубже. Вся эта вакханалия вытесняет смазку, и результат от предыдущих оргазмов наружу – сперма неприятно стекает по внутренней стороне ляжек. Мокро. Ник бы смутился еще больше, не будь он в ином состоянии от мира сего, что было схоже на клиническую смерть. Жаль только, что Кайман бы сразился с ней и победил бы, даже не дав тронуть упокоенную душу Сноудена. Ник был уверен, что Порше достанет его даже на небесах. Глупые утверждения о том, что его черножопый зад принадлежат немцу сначала смешили, потом злили, а после и сам Ник смирился. Переезды, перелёты, побеги ни к чему хорошему не приводили – "свои люди" были везде. Его грудь тяжело вздымается вверх-вниз, как у птички, в жёлтых глазах застыли слезы и взгляд на тысячу ярдов устремился в даль, а конечности отказались держать. Порше вовремя подхватил его, перевернув на спину, и уложил бессвязное тело на стол. Стопка документов улетела вслед за сканером, пока Кайман встретившись с ним глазами усмехнулся и, наконец то, достал импровизированный кляп. Блондин, как всегда, выглядел просто сногсшибательно, даже не скажешь, что только что он вытрахал всю энергию из своего прозванного телохранителя. Таких мужчин как он, чаще всего, можно было увидеть на обложках дизайнерских журналов и вывесках брендированных магазинов в городе. Ник и думать не мог, что кто-то вроде них будет стоять между его раздвинутых ног. Статный, горячий. Укладка светлых волос лишь слегка потрепалась, пиджак-тройка даже не помялся, а дополняла беспечный образ знакомая с прошлого самоуверенная улыбка, от которой сжимались кулаки, казалось никогда не уходившая с угловатого лица. Он знал, что красив. За годы Кайман, по ощущениям, стал длиннее, его хищный оскал приобрел весомый смысл, а подростковый загар, который он делал в салонах, дабы вписаться в банды гетто, наконец то ушел. Засранец. — Ну что, еще раз? Ника аж передёрнуло, он пока не мог даже дышать спокойно, агрессивно захватывая воздух, что уж тут про речь. Его обкусанные губы шептали "нет", но звука из них так и не последовало. Это был зелёный свет для немца. — Ты тоже не против? Вот и отлично!

***

Холодное перо маркера танцевало на его пояснице, зачеркивая три вертикальных палочки подряд. Ник снова упирается животом в угол рабочего стола. За эти двадцать минут блондин бесстыдно довел его до оргазма три раза. У него диагностирована гиперсексуальность и скорострельность, Сноуден готов поклясться мизинцем. Он уже не чувствовал задницу, и все, что ниже пояса, но знал, что там настолько мокро, что можно было посоревноваться с Ниагарским водопадом. Они уже успели пройтись по всем поверхностям этого кабинета горизонтально и вертикально, однако каждый раз Кайман умел удивлять снова и снова, фантазии этого извращенца хватало на них двоих с головой, потому как с видом на закатный Лос-Анджилес ему ещё не дрочили. — ..Когта у тя уж..е члн отсохнет, бже.. – Смято произносит Ник, абсолютно разбито упираясь взглядом в доску для дартса, с абсолютно детским декором в виде чьей то фотографии. В ответ на дерзость Порше никак не реагирует, он лишь утыкается ему в щеку своим острым холодным носом и вдыхает запах заебавшегося Ника как собака. Внезапно дверь открывается, бесшумно, черт побери дорогие бездарные фичи, и внутри Сноудена что-то обрывается. Одно дело трахаться с генеральным директором, который по совместительству является владельцем компании, с неустановленным статусом отношений, а другое – когда их буквально застают врасплох в момент соития. С ужасом Ник замирает, как олень в свете фар, а Кайман, до этого членом скользнувший прямо в лоно, зашипел, обернувшись. — Я твою мать ебал, урод, стучать не учили? Немец звучит раздражённо, но на удивление спокойно и уверенно, словно тот факт, что зашедший человек увидел его оголённый зад, его совершенно не смутил. От этого факта сердцебиение Сноудена не замедляется, однако он выдыхает. Раз арийская падаль спокойна, значит и того подбитой репутации "подстилки СЕО" ничего не угрожает. Порше, словно почувствовав его волнение, успокаивающее проводит по позвоночнику большими пальцами, милостливо избегая желтоватых облаков на боках и утыкаясь в ямки Венеры. — Там на столике под журналом декларация, а в шкафу фотоотчёт. Ник жмурится, когда в нос вместе с бесшумной поступью поступает запах сигаретного дыма. Порше никогда не курил, боясь испортить репутацию перед офисниками, но перекуры уважал, и порой врывался в них с кружкой автоматного кофе. Мало кто знал, что он курил шмаль на рабочем месте и к этой керамике, с тупым слоганом о работе, больше никогда не прикасался, выкидывая сразу же после демонстрации людского. — Я смотрю ты времени зря не теряешь. Голос незнакомца совсем не глубокий. Он прокуренный и хриплый, но лишен той тягучей нуги, что есть у Каймана. Холодный и отстранённый, но даже этом нейтральном замечании можно уловить толику удивления. — Это очередная шлюха или тот самый твинк, о котором гово- — Бери бумаги и проваливай. На этот раз Кайман дает слабину, с его лица не сходит ухмылка, но появляется раздражение, тяжелым воздухом осязаемое в пространстве. Сноудену становится не так страшно, сколько интересно, какой человек всего за половину минуты успевает довести его самого ненавистного врага до состояния открытой агрессии. В ту же секунду его макушку прикладывают о стол, развернув лицом к большому декоративному бонсаю в лакированом горшке. Ник пытается оторвать голову от поверхности, но пытаться подвинуть Порше равносильно тому, чтобы сдвинуть гору. Внутри закипает гнев, обида застилает глаза в очередном доказательстве собственной слабости. Хочется укусить, впиться ногтями в морду белобрысого уебка и отпиздить его до потери пульса и сломанной перегородки носа как в старшей школе. Поток его мыслей о бывалом насилии прерывает шуршание ткани и звук колесиков отодвигающегося кожного кресла. Запах смерти становится так близко, что сердце Ника замирает вновь. Однако твердая хватка в его волосах неожиданно внушает защиту, и вместо того, чтобы вырываться, Сноуден затихает, пока его тело покрывается холодным потом. — Мне нужно проверить, что ты мне втюхиваешь, Кай. Такая поговорка есть – тау шам вэм . Слыхал? — Вим. – шумный вздох раздается над его патлами, арийская мразь нервно вдыхает запах шампуня, и Ник клянется, что за спиной у него рассекается одна из тех уебанских ухмылок, непредвещающая ничего хорошего. Проходит несколько секунд молчания, сигаретный дым устремляется вверх. И где система пожарной безопасности? — Ну, тогда, братец, извиняй. Я слегка занят. У Ника не остается времени понять к тому факту, что у Каймана есть брат, ведь одна его рука с поясницы устремляется вниз, и мягко проводит по длине члена, издевающе надавливая на головку. Тело проклято, ведь хуй в мгновение ока оживляется, словно перед ним не находится важная шишка криминального мира, на которую даже поднять взгляд нельзя, а его зад не дербанит самый что ни на есть насильник. Его замешки хватает чтобы уже член Порше внутри него двинулся глубже, и сам он зашипел от удовольствия. — Ты так хорошо меня сжимаешь, милая. В глотке Ника подступает желчь, тошнота ощущается на кончике языка до того момента пока пальцы Каймана вдруг не оказываются на его челюсти, отрывая её от горизонтали. Его щеки до боли сжимают, пока рот не приоткрывается чисто для того, чтобы блондин вцепился в его губы как нуждающаяся нимфоманка. За продолжительный поцелуй из Ника успешно высосали весь кислород, под плавный компонент в виде толчков бедер и члена внутри его кишки. Даже хриплый смешок сбоку не останавливает Порше, целью которого является убийство вылизыванием рта. Он последний раз проводит по задним клыкам Ника языком и закусывает его нижнюю губу, наконец то, блять, отстраняясь. Пальцы на волосах возвращаются, и Сноуден почти послушно разочаровано ведет вниз, он искреннее надеялся, что этот скорострел упустит момент и ему удасться хотя бы краем глаза посмотреть на их незваного гостя. — Ich habe dich noch nie zuvor küssen gesehen – Хоть Ник и не видел его лица и не знал немецкого, но незнакомец произнес эту фразу с таким невозмутимым пустым тоном, что стало не по себе. Что он сказал? Кайман спидозный? Ника скоро отсортируют по кускам в пакеты и выкинут на лос-анджелесной реке, а после найдут и объявят в новостях через годиков пять? Проигнорировав чужие слова, Порше продолжил двигаться в своем темпе, придавливая его бошку одной рукой, а второй сжав испачканную маркером ягодицу. От трения собственных гениталий о край стола Ник вяло заскулил, сжав зубы. При этом ублюдке, что дымил уже вторую сигарету, плакать, и стонать как грязная шлюха, не хотелось, хотя и можно было подумать, что за час сексуального насилия у него не осталось мужского достоинства. Не дождавшись ответа, мужской голос продолжил: — Weißt du was? Vergiss es. Es war widerlich. Шуршание мультифоры пробилось сквозь тяжелое дыхание Каймана и влажные шлепки кожи, и незнакомец встал с кресла, в минуту оказавшись у двери. Ручка тихо скрипнула, и кабинет покинула одна из самых раздражающих вещей, что в нем была. Ну, кроме той, что сейчас озверев и удачно найдя простату, разъебывает его дыру. Спустя пару минут издевательств Кайман кончает внутрь. И так залитые внутренности Ника покрываются белым. Фу блять. Его колени подгибаются, до ужаса уставшие нести ношу этого затраханого тела. Когда Кайман неожиданно становится на колени и касается чем то склизким и горячим его растянутого входа, ник не сдерживается. С опухшего истерзаного члена высвобождается пару капель спермы и смазки. Сильные руки подхватывают его бедра.

***

Когда Ник открывает глаза, он, ожидаемо оказывается на маленьком, но кошмарно дорогом, диванчике вдоль стеклянного журнального столика. На его плечи накинут серый пиджак от костюма тройки, в котором сейчас находится Кайман. Кабинет купается в полумраке, кондиционер на подогреве. За панорамными окнами глубокая ночь, крыши других небоскребов еле-еле достают до низа его взгляда, где-то рядом летит вертолет, и его лопасти разрезают тишину, разбавляемую кликаньем мышки. Он переводит плывущий взгляд на Каймана. Ник устал. У него болит задница и голова. Поясницу сводит, как у семидесятилетней бабки-кошатницы. Благо, у уебка хватило желания убрать за собой. У Порше вид получше,(что неудивительно, он и убирая навоз окажется на обложке Вогг) лишь глаза в тонкой оправе сщурились, пытаясь разглядеть что-то на компьютере. Монитор бросает на его лицо холодный свет, выбеляя и того белого цисгендерного до невозможности. На его лице нет этой сраной лыбы. Ник хмурится. — Любуешься? – Не отводя взгляд от плазмы, интересуется блондин, ухмыляясь. – Не переживай. Сегодня ко мне. Я закончу через пару минут. И все. Никаких "прости, что за нами подглядывал мой брат-фетишист со страстью к вуайеризму", "извини, что трахаю тебя каждую неделю в офисе на протяжении нескольких месяцев и об этом знают все, включая твоих друзей", "мне жаль, что из-за меня тебе пришлось пожертвовать многим, включая твою привычную жизнь". Ничего. Для Каймана сексуальное, физическое и психологическое насилие – норма. И можно сказать, что этот психопат ещё хорошо с ним обращается, раз не выставил за дверь сегодня. Пока Сноуден находился в необъятном пространстве, немец уже успел выключить технику и подойти к нему. Знакомый, удушающий утром, аромат к вечеру превратился во что-то мягкое и пряное, и когда длинные руки поднимали его над нагретым местом, обдувая спина холодом, первым делом Ник уткнулся в чужую шею головой, опустошённо пялясь на то, как Кайман припевая бессовестно снимает с него кружевные стринги и засовывает к себе в карман брюк. Его же штаны остались в офисе. Как хорошо что парковка закрытая.