После дождя

Небо было хмурым. Свинцовые тучи угрожающе нависали низко над крышами небоскрёбов, когда Урара, такой же хмурый, шёл по улице. Из-за работы он пропустил утреннюю пробежку и решил наверстать упущенное днём. Урара любил бегать. Можно было даже сказать, что это было его любимым занятием, и он был рад, что погода была настолько неприветливой. Меньше народу. Урара тщательно скрывал это, но на самом деле существовало много маленьких радостей, заслуживающих его любви. Он бегал каждый день утром и вечером, иногда больше, иногда совмещая пробежку с прогулкой по городу, как и в этот день. Он гулял в наушниках, часами прочёсывая полупустые улицы, будто замершие в ожидании бури. Он чувствовал себя так же. У него на душе было пусто, и он тоже всегда был начеку, готовый сорваться на каждого, кто нарушит его покой. Из-за этого со стороны могло показаться, что он любил одиночество, но это было вовсе не так. Он выбирал одиночество, хотя не выносил его. Так было безопаснее, чем вкладывать в руку незнакомца нож и подставлять спину для удара. Так, его утренние пробежки превратились в испытание. Кое-какому идиоту он точно не доверял, отказывался верить единому его слову, особенно когда он говорил и обещал ему именно то, что Урара жаждал настолько давно, что похоронил саму идею желать чего-то. Урара любил музыку. Он не использовал наушники во время пробежек в мерах безопасности, но во время уборки, отдыха и прогулок — регулярно. Музыка помогала ему выплеснуть накопившиеся эмоции: ярость, тоску, глубокую печаль, нехватку любви. В такую погоду у Урары было настроение, совмещавшее две последние эмоции, и он слушал грустные песни о любви и смотрел на небо. У него никогда такого не будет. Его судьба — быть ненавидимым всеми до конца его дней. Живот предательски заурчал, нарушая идеальную картинку возвышенных страданий, которую в своей голове создал Урара, и он перестроил свой маршрут, направившись в ближайший супермаркет. Урара предпочитал простую японскую еду. Он был привередливым, но нельзя было назвать его гурманом. Он пробежал глазами по полкам с онигири и быстро нашёл то, что любил, — онигири с сосиской. Сняв наушники, прежде чем заговорить с продавцом, он расплатился и отправился в крошечный садик, который был неподалёку. Урара любил чистоту, и ему нравилось, с какой щепетильностью и любовью местные жители ухаживали за этим местом. Он, разумеется, уважал их труд, и потому никогда не оставлял за собой никаких следов вторжения. В этом месте, где воздух был пронизан любовью, ему было невыносимо пересекаться с другими людьми, ведь так он вспоминал, что всегда и везде он будет лишним. Изгоем. Навсегда одиноким. Урара уселся на скамейку, немного потянулся после прогулки и развернул свой перекус. Он вдохнул запах — ничего лишнего. Ему не очень нравилось есть не за столом: так было тяжело расставить еду как следует и есть её в нужном порядке, как он привык. Но сейчас, когда голод подкрался незаметно, он был не в том положении, чтобы вертеть носом. Он открыл рот, обнажая неровные клыки, и откусил верхний уголок. Обычный холодный магазинный рис. Главное, чтобы еда могла его насытить и не была совсем уж невыносимой на вкус. Вдруг глаза Урары расширились. Всё же он оказался в парке не один. Но эта компания ему нравилась. Его собеседница поприветствовала его тихим «мяу». Он старался не показывать это слишком уж открыто, но Урара обожал всё мягкое и пушистое. Он любил покрывала с длинным воздушным ворсом, любил подушки, даже кресло в своей комнате выбрал мягче некуда — мешок, в который можно было умоститься, как в нежные объятия. Любил Рейра и его пёрышки, любил круглых, как пушинки, что должны приносить удачу, птичек и вообще любил животных. Поэтому, увидев перед собой дружелюбную кошку, он покраснел и опасливо оглянулся по сторонам. — Чё ты тут? — предъявил ей Урара. — Мрр? — От меня что требуется, а? — Мяу? — А ты болтушка… — Урара сдался и улыбнулся, вновь показывая клыки. Он наклонился к ней и протянул руку для знакомства. Кошка её даже нюхать не стала — боднула его пальцы, поднимаясь на задние лапы. Урара цокнул языком и погладил её. — Ведёшь себя, как кое-какой идиот. Много болтаешь и лезешь без спроса. Он провёл ладонью свободной руки по её мягкой спинке, приглаживая чуть пыльную, но оттого не менее шелковистую шёрстку (кошка завелась, как трактор), затем по бокам. Тогда он нахмурился: бока были слишком округлыми. Он, конечно, считал, что чем круглее, тем милее был объект, но сейчас Урара забеспокоился. Кошка в положении. Он недовольно вздохнул, но руку не остановил. — Ты не понимаешь, что вот это беречь надо и не подставлять кому попало? — ругался он. Кошка только завалилась на спину, подставляя ему круглый живот целиком. — Ну и дура, — заключил Урара. Он достал из кармана платок, разломил онигири в руке и высыпал туда начинку. Этой дурёхе нужно ещё и будущих котят кормить, так что он обойдётся просто рисом. Плевать. Он положил перед ней сосиску на платке, чтобы не запачкать тротуарную плитку, и его новая подружка заинтересованно перевернулась на лапы и принюхалась к угощению. — Жри давай, — приказал Урара, почёсывая её за ушком. Из другой руки он запихивался рисом от онигири. Кошка замурчала и послушалась. Она аппетитно чавкала сосиской, которую рассчитывал съесть Урара. А глядя на этот довольный круглый комок шерсти, Урара ничуть не был обеспокоен расстроенными планами. Животных Урара очень любил, куда больше, чем онигири с сосисками или пробежки. Они были честнее, чем люди, и когда они хотели ласки или давали её, он не ждал подвоха. Конечно, Рейр часто говорил ему слова любви, когда хотел получить лакомство или второй ужин, но Урара знал, что ему нравилось, когда ему гладили крылышки или целовали клюв, а Рейр знал, что Ураре нравилось, когда он сам об него тёрся и пел для него. И ни у кого из них не было при этом корыстных помыслов, не было поводов предать и использовать. Кошка не перестала мурчать, когда сидела и облизывалась, покончив с сосиской, и Урара убрал платок обратно вместе с упаковкой от онигири. Он наблюдал за тем, как кошка умывалась, когда раздался раскат грома. Он поспешил пригладить вставшую дыбом шерсть, чтобы успокоить животное и показать, что рядом с ним ей было нечего бояться. Но стоило первой крупной капле дождя ударить её прямо по носу, как её и след простыл. Урара только лишь заметил, как её хвост ускользнул под забор участка напротив. Так у неё был дом… Урара не любил ошибаться в тех, кого, как ему казалось, он мог понять и с кем мог ассоциировать себя. Когда-то такой же открытый и готовый каждому предложить самое дорогое, что у него было, он был лишён дома, ласки и любви. Он недовольно фыркнул, и ещё несколько капель упали на его лицо и чёлку, прилепляя её ко лбу. Прекрасно… Дождь Урара тоже не любил. Как и гулять под дождём, хотя делал это часто. Для него это было чем-то по типу закалки: он напоминал себе, что мир — недружелюбное, холодное, пустынное место, где никому до него нет дела и ему нигде не согреться. Он чувствовал враждебность окружающего его мира особенно остро, когда оказывался под дождём во время прогулки. Он и так знал, что все его ненавидят, а оказавшись со стихией один на один, когда люди вокруг либо бежали прочь, либо толкали его, спеша в укрытие, Урара каждой клеточкой тела ощущал своё одиночество. Это чувство было горьким на вкус, вязким и обжигающим, и Урара уже чувствовал, как оно выжигало его сердце и глаза. Сам себе он никогда не признавался в этом, но на самом деле Урара был большим любителем поплакать. Правда, удавалось ему это редко, да и он любил думать, что все слёзы он выплакал ещё до того, как попал в дом к своей бабке. Годы абьюза, ненависти и непонимания сделали его толстокожим и колючим, словно морской ёж. Вот только мало кому было известно, что на деле вместо толстого панциря, не поддающегося даже акульим зубам, он был защищён лишь только тонкой скорлупой, покрытой брешами и трещинами. Он поднял глаза к небу, и холодные капли на его лице смешались с горячими и солёными. Его день шёл наперекосяк, и Урара чувствовал, что дальше могло стать только хуже. Урара не любил, когда его жалели. Он регулярно доказывал самому себе и окружающим, что он прекрасно со всем справлялся сам. Ему не нужны были ничьи подачки и утешения — уже были не нужны. Он прошёл через десяток «спасателей», каждый из которых обещал быть рядом и помогать, когда на самом деле, стоило ему хоть раз проявить слабость или принести малейшие проблемы, как разгребать последствия приходилось ему одному. Он заранее знал, чем это закончится, когда ему предлагали помощь, и потому этой лицемерной заботы не выносил. Особенно Урара не любил всяких идиотов, разбрасывающихся пустыми словами: Рока, Амо, Шизу, Цукимото, Онда… Никому их них не было никакого дела до него и его проблем. А Урара раз за разом напоминал себе не терять рядом с ними бдительности и не подпускать ближе, чем следовало бы. Всё равно никто из них бы с ним не задержался. Он негромко всхлипнул и выпустил прерывистый выдох. Дождь только усиливался, и, наступая в лужи, Урара шёл дальше и подставлял ему лицо, чтобы смыть этот позор, эти жалкие, ненужные чувства обиды и покинутости. Среди всех лживых идиотов, с которыми ему доводилось иметь дело, особенно выделялся один. Непробиваемый, упёртый, приставучий, не оставлявший его в покое ни на пару часов, раздражающий своей внимательностью и проницательностью, с пончиком вместо мозгов. — К-Камия..? — тихо спросил сам себя Урара. Стоило только подумать. Он заметил в конце улицы эту шпалу с гнездом на голове и развернулся, поспешно вытирая лицо. — Урара! — крикнул тот, и Урара услышал приближающиеся хлюпающие шаги. Урара быстро обернулся и сорвался на бег. Он не хотел сейчас его видеть. Он вообще никого не хотел сегодня видеть, но этого придурка в особенности. Звук стал только громче, и через несколько секунд он увидел рядом с собой высокую фигуру, радостно размахивающую спортивной сумкой. Чёрт, конечно, ему было не сбежать от маньяка на ходулях! — Чё надо?! — спросил Урара, резко остановившись. Камия не успел затормозить и поскользнулся, едва не плюхнувшись в лужу, если бы Урара не схватил его за рукав. — Ты всё-таки вышел мне навстречу? — радовался он. — Ха? — Урара поднял бровь. — Нет? А я писал тебе в «Чаттас» и в «Лайм». Думал, ты прочитал… Урара мокрыми руками достал телефон и посмотрел уведомления. В самом деле, он писал, что идёт в зал с Гориллой и Завой, а потом предлагал встретиться, если погода не испортится. Урара цокнул языком и поднял на Камию недовольный взгляд, убирая телефон обратно в карман. — Ну, теперь точно прочитал! — Камия рассмеялся. — Значит, сегодня нас свела судьба, — он солнечно улыбнулся, и Ураре показалось, что даже дождь стал слабее, а он так и застыл перед ним с открытым ртом. Он думал, что этот дурак что-то ему скажет о его внешним виде или о том, что у него наверняка были красные глаза, или о том, что он промочил ноги, но ничего из этого не произошло. Не мог же он не заметить… — Пойдём домой? — единственное, что он сказал. — А тебе ничё под дождём мокнуть? — поинтересовался Урара, и Камия убрал промокшие насквозь густые волосы назад, неловко рассмеявшись. — Я не против промокнуть с Урарой вместе… — ответил Камия негромко, но достаточно, чтобы тот его услышал за шумом дождя. — Цык… Дурак, — сказал Урара и шмыгнул носом, с которого стекали капли дождя. Камия достал из кармана брюк платок и протянул ему. — Убери это, — Урара оттолкнул его руку, и Камия послушался. Ураре не нравилось, что Камия всегда знал, что ему было нужно. Этот идиот ловил каждый его взгляд, запоминал каждое его слово и как будто бы даже безо всяких усилий старался создавать для него комфортные условия. Было ли Ураре при этом комфортно? Совершенно нет. Убеждённый, что все его ненавидели, и привыкший к этому, Урара только больше нервничал и ждал подвоха. Он был уверен: Камия всё это делал, чтобы потом ударить его побольнее. Но вот убедиться в этом он ему поводов не давал с тех пор, как они разрешили их первое и самое серьёзное недопонимание. И даже сейчас, когда Урара знал, что выглядел так, будто его нужно было приласкать и приголубить, Камия не стал настаивать со своей заботой. Наоборот, он пожал плечами и вытер собственное лицо, прежде чем, как и всегда, последовать за ним. За те пару лет, что они работали вместе, Урара привык, что он всё время где-то рядом. Нельзя было сказать, что он это прямо-таки не любил, но и утверждать обратное тоже было бы неверно. Камия, помимо встреч на миссиях, бегал с ним, старался подстроиться под его график, чтобы встречаться перед его ночными сменами, крутился вокруг него на шумных мероприятиях, составляя ему компанию в местах поспокойнее, подставлял плечо, когда ему было плохо, и знал, что может обратиться к нему за помощью или советом. Он оповещал его каждый раз, когда выходил из дома, надеясь встретиться, предупреждал его, когда он проводил время с друзьями, если вдруг он не сможет ответить ему моментально, а в остальное время всегда был на связи для сообщений и звонков. К этому Урара настолько привык, что и сам был вынужден своевременно отвечать ему и, слыша звук звонка или уведомления из чата, первым делом думал на этого придурка. Ему не хотелось признавать, что именно это было то, что ему нужно. Он не любил признавать собственную уязвимость, и его ужасно терзало желание поверить, что этот идиот не врал. Он никогда не сможет его ненавидеть. Он не отступит. Он всегда будет рядом как его партнёр. Хлюпающие шаги за его спиной звучали в унисон с его собственными. Ему казалось, что он специально шагал с ним в ногу, чтобы не отвлекать от мыслей. Возможно, так и было. Урара обернулся — Камия смотрел на небо. Он проследил за его взглядом. Сквозь пелену облаков стали прорываться кусочки неба. Гром звучал лишь вдалеке, и даже молний было не видно. Отдельные солнечные лучи освещали случайные предметы на улице: дорожный знак, верхушку сосны, блестящие от воды чёрные спутанные волосы… Урара отвёл взгляд. Он не любил смотреть на Камию слишком долго. На первый взгляд выглядел он классическим придурком. Если на нём задержаться, можно было разглядеть в нём что-то таинственное и даже жуткое. Его слишком светлые глаза, слишком правильная осанка, слишком вежливая улыбка… Но, если позволить себе засмотреться, Урара замечал, что, в общем и целом, Камия был его типом. И это ему особенно не нравилось. Мешало сопротивляться его настойчивости. Урара и так слишком редко мог сказать твёрдое и однозначное «нет» на его предложения и просьбы. И кто его за язык тянул согласиться остаться встречать рассвет с Ондой и Ниной или поехать в храм на Новый год почти со всеми в общежитии? Бред. Он даже- — Ва-а-а!!! Красота какая!!! — воскликнул Камия, прервав поток мыслей Урары на полуслове. — Чё ты орёшь? Ты дурак? — Урара пнул его коленом по упругому после тренировки бедру. — Ай! Урара, ну вон, посмотри! — Камия бросил сумку под ноги на влажную бетонную плиту и, обхватив пальцами голову Урары, повернул её в нужную сторону. Урара попытался ударить его по рукам и стряхнуть их, но тот сам убрал их, как только Урара заметил, в чём было дело. Через всё небо протянулась яркая двойная радуга. Зрелище было правда красивым, и оно стоило того, чтобы потратить время на остаток прогулки с этим дураком. — Это не повод разбрасываться вещами! — Урара поднял сумку с земли и хотел было протянуть её Камии, как вдруг заметил, что она была не застегнута. — Придурок, ты решил свои вещи дождевой водой, что ли, постирать? — он застегнул молнию, но она заела, зацепившись за какой-то шнурок. Урара потянул язычок в обратную сторону и вытащил шнурок из сумки. Шнурок крепился не к спортивным шортам, как он подумал сначала, а к большому складному зонту. Урара поднял на Камию глаза, в которых застыл немой вопрос. Тот виновато улыбнулся. — Я же сказал, что не против промокнуть вместе с тобой. Этот ответ Урара тоже невзлюбил. Он отдал ему мокрую сумку с почти сухим зонтом внутри и отвернул голову к небу. Радуга считалась символом надежды, ха… Урара знал наверняка, что для него такая роскошь, как надежда, давно перестала быть доступной. Именно поэтому он не любил жалость и заботу: они заставляли его в глубине души продолжать надеяться, что его полюбят и останутся с ним. Но теперь он думал, быть может, ему была нужна не надежда на спасение. Ему было достаточно, что был хотя бы один идиот, которому не нужно было из кожи вон лезть, отдавая ему зонт, когда он был нужнее ему самому. Достаточно, что был хотя бы один идиот, который в этом холодном, одиноком, враждебном мире промок под дождём вместе с ним.