Гардения под адамантитом

Дождь над Йокогамой никогда не заканчивается. Он просто берёт паузу, чтобы выкурить сигарету и перезарядить револьвер. Ночь, в которую это случилось, была именно такой. Октябрь, середина недели, час, когда даже самые стойкие алкоголики в баре на набережной уже клевали носом в свои стаканы. Город горел неоном, отражался в лужах рваными красными и синими полосами, и пахло от него — мокрой шерстью, жареным луком и чем-то ещё, чем пахнут только портовые районы перед рассветом. Смертью, может быть. Или сожалением. Какая разница. Но для некоторых эта ночь была особенной. На западе, у выхода в залив, горел контейнеровоз «Серебряный дракон» — не от случайной искры, а от управляемого поджога, который устроили люди из конкурирующей организации. Портовую мафию пытались выдавить из зоны третьего причала, и для этого наняли не просто стрелков, а специалистов по подавлению способностей. Это были бывшие военные из закрытого подразделения, которые таскали с собой не обычные пули, а те, что покрыты редким металлом — «адамантитовым напылением», которое на короткий миг нейтрализует любую сверхъестественную способность при контакте с кровью. Достаточно царапины, и контроль над даром падает на три, четыре секунды. В уличном бою — вечность. Чуя знала об этом. Она получила доклад от своей агентуры час назад, но Мори приказал «прочистить гнездо лично, чтобы никто не сомневался, на что способны исполнители». Чуя не перечила — она была верна боссу, как цепной пёс. Но идиоткой она не была. Поэтому, когда её группа из четырёх человек вступила в перестрелку у старых складов, она держалась на дистанции, использовала свою гравитацию, чтобы отбрасывать противников в стены, сжимать вокруг них воздух в невидимый пресс. Всё шло по плану — ровно до того момента, пока один из убитых ею наёмников не оказался лишь приманкой. Второй — тот, кого она не заметила, прятавшийся в грязи под грузовиком — выстрелил из подствольного гранатомёта не в неё, а в опору старого крана. Сорокатонная балка рухнула, поднимая тучу пыли и щебня. Чуя успела изменить гравитацию вокруг себя, чтобы отскочить в сторону, но в этот миг — именно тот самый миг, когда её сознание было сосредоточено на тонне контроля над такой массой — пуля с адамантитовым напылением прилетела из темноты. Выстрелил третий. Тот, кого она не считала всерьёз — парень с дрожащими руками, в драной куртке. Он не должен был попасть. Но все указывало на иное, напыление уже вошло в кровь — плечо обожгло, словно внутрь залили расплавленное стекло, и на три секунды Чуя потеряла связь со своей силой. Балка не долетела до земли — способность вернулась вовремя, чтобы затормозить её в паре метров от головы Чуи, но инерция уже сделала своё дело: осколок арматуры, отколовшийся от балки, чиркнул по бедру. Вторая рана. Неглубокая, но грязная. И плечо — пуля прошла по касательной, но металл успел отравить край раны. Она добила их всех за следующие пять минут голыми руками, без способностей, потому что ярость была единственным даром, который у неё не отнять. Но кровь текла, напыление всё ещё давало о себе знать — способность возвращалась рывками, нестабильно. Чуя понимала: ей нужно уйти, залечь, промыть раны, переждать, пока металл выйдет с потом. Она шла вдоль доков, сворачивала в переулки, потеряв счёт времени. Телефон разбит. Связи нет. До базы мафии — полчаса быстрым шагом, но с таким плечом и бедром — час, не меньше. Именно в этот момент из-за угла, оттуда, где висела табличка с запретом на ночную парковку, появилась она. Высокая, обмотанная бинтами и с выражением лица человека, который только что не нашёл ничего лучше, чем сунуть нос не в своё дело. — Чуя? — голос Осаму звучал удивлённо, но лишь наполовину. Вторая половина была спокойной. — Ты ужасно выглядишь. Чуя выхватила пистолет — точнее, попыталась. Пальцы не слушались и оружие выпало, звякнуло о мокрый асфальт. — Не подходи, — прорычала она, но уже не так грозно, как обычно. Осаму, разумеется, подошла. Остановилась в двух шагах, засунула руки в карманы длинного бежевого пальто. Дождь мочил её непокрытую голову, и тёмные волосы прилипли к щекам, делая её похожей на утопленницу, которая забыла утонуть. На самом деле задание доверили Танидзаки, но Осаму не пустила его и отправилась сама. Она просто больше не могла сидеть в душной комнате, где пахло дешёвым кофе и отчаянием её коллег. Ей нужно было движение, холод. Нужно было напомнить себе, что она всё ещё жива — хотя бы в том смысле, что её сердце бьётся, а лёгкие вдыхают этот сырой, вонючий воздух. Бинты ее промокли, и это раздражало. Осаму любила контролировать всё: своё тело, свои слова, свои улыбки. Но дождь не подчинялся даже ей. Он падал себе и падал, как будто кому-то наверху было плевать на её маленькие привычки. — Случайность, — сказала она, видя в глазах Чуи немой вопрос. — Агентство получило информацию о готовящейся зачистке складов. Кто-то решил одним вечером перерезать всех, кто торгует синтетикой в нейтралке. Агентство послало меня «понаблюдать и доложить». Я наблюдала и вдруг увидела, как красавица Накахара, гордость мафии, выходит из перестрелки не победительницей, а с дырой в плече. Живописно, кстати. Фото на память не дашь? — Я тебя убью, — пообещала Чуя, хотя силы в голосе было не больше, чем у мокрой кошки. — Убьёшь, но потом. — Осаму наклонилась, подняла пистолет, проверила магазин, вытерла рукоятку о подол пальто и сунула оружие обратно в кобуру Чуи — на поясе, где пистолет держался на липучке. — Сейчас тебе нужна не я, а перевязка и покой. — Ты ранена, — сказала Осаму. — Я в курсе, блять. — Там, — она кивнула в глубь переулка, — есть старый склад. Я знаю его ещё с тех пор, когда мы с тобой жгли портовые кварталы и называли это «работой». — Отвали. — Тебе нужна помощь. — От тебя? — Чуя наконец перевела взгляд на неё, и в этом взгляде было столько ненависти, что ею можно было осветить пол-Йокогамы. — Ты последняя, к кому я обращусь. Даже если буду подыхать. Она говорила громко, но это была ложь. Осаму знала Чую. Знала, что, когда Накахара по-настоящему злится, она замолкает. Когда кричит — она просто боится. Или делает вид, что всё под контролем. — Я никуда с тобой не пойду. — Тогда истечёшь кровью здесь. И твой труп найдут завтра утром детишки, которые идут в школу мимо этого переулка. Хорошее воспитание, правда? «Мама, почему у тёти лицо синее?» Чуя вздохнула — грудью, и от этого вздоха плечо отозвалось такой болью, что мир на секунду побелел. — Веди, — процедила она. — Но только потому, что я тебя ненавижу меньше, чем гнить под дождём. Если я сдохну здесь от заражения крови, Мори мне этого не простит. А я ему ещё нужна. — Конечно. Только для этого. — Осаму улыбнулась — той самой улыбкой, которая никогда не касается губ. — Ты всегда была рациональна, Чуя. Они шли по переулку, оставляя за спиной лужи с алым отсветом. Чуя опиралась на Осаму — поначалу нехотя, затем всё сильнее, потому что ноги начинали подкашиваться. Осаму вела её легко, словно несла не человека, а пустой плащ. Только пальцы — холодные, длинные — впивались в талию Чуи с неожиданной силой. Склад оказался именно таким, каким его помнила Осаму. Запах сырой древесины, пыли и старых машинных масел. Ржавые балки под потолком. Окна заколочены фанерой, но в одной щели пробивается луч от портового прожектора — белый, режущий, как скальпель. Тишина, нарушаемая только каплями, падающими с крыши в лужи на полу. Осаму усадила Чую на перевёрнутый ящик, а сама удалилась в аптеку. Чуя тихо проводила ее взглядом сильно закусив губу. — Раздевайся, — сказала Осаму, вернувшись. — Что?! Обойдусь. — Чуя, перестань. Рана глубже, чем я думала. Кровь уже пропитала ткань до низа рукава. Если не обработать, руку потеряешь. Чуя скривилась, но с помощью Осаму стянула пальто. Под ним оказалась чёрная водолазка, тоже промокшая и порванная на левом плече. Осаму взяла ножницы и аккуратно разрезала рукав. Кожа под ним была бледной, почти синюшной. Пуля прошла по касательной — рваная рана сантиметров семь в длину, края уже начали темнеть. Но артерии не задела. Повезло. Или Чуя слишком сильная, чтобы подыхать от такой мелочи. — Терпи, — сказала Осаму, поливая рану перекисью. Чуя не издала ни звука. Только сжала челюсть так, что желваки заходили под кожей. Её правая рука вцепилась в край ящика, и дерево жалобно скрипнуло. — С таким же успехом ты могла бы просто выстрелить в меня, — прошептала Чуя, когда Осаму начала накладывать швы — кривые, но хоть какие-то. — Больнее. — Не дразни меня, — ответила Осаму, не поднимая глаз. — Я ещё могу передумать. Она работала быстро, но бережно. Пальцы у неё были длинные, холодные, но точные. Раньше, в мафии, она часто штопала своих людей. Потом перестала, потому что незачем шить тех, кто всё равно умрёт. Чуя долго молчала и Осаму видела как она пытается на что-то решится. — Дазай, — позвала тихо, но твердо рыжеволосая. — Почему ты ушла? — спросила в итоге Чуя, глядя куда-то поверх её головы. — Серьёзно? Сейчас? Когда у тебя из плеча течёт кровь, а я зашиваю тебя, как старую куклу? — Да, сейчас. Осаму вздохнула. Наложила сверху марлю, закрепила бинтом. Чуя же не шевелилась, а только дышала — ровно, глубоко, как человек, который привык терпеть боль. — Ты ведь помнишь смерть Оды Сакуноске, моего друга — наконец сказала Осаму. — Он был плохим писателем и хорошим человеком. Перед смертью он сказал мне, что если с обеих сторон — и добра, и зла — ничего не меняется, то, может быть, стоит хотя бы встать на ту сторону, где зла меньше. — Глупо, — буркнула Чуя. — Возможно. — Осаму завязала узел. — Но это честно. По крайней мере, это честнее, чем оставаться в мафии, где я помогала убивать людей и делала вид, что мне всё равно. — А теперь тебе не всё равно? — Теперь — тоже. Но я хотя бы пытаюсь сделать вид, что мне не всё равно иначе. — Осаму подняла голову. — Ну а ты, Чуя? Почему такой жертвенный и благородный человек вроде тебя остался в том недостойном мире? Чуя отвела взгляд. — Потому что мафия — это единственное место, где я хоть что-то значу. Мори дал мне дом и я не могу его бросить. В отличие от некоторых. — Ты считаешь меня трусихой? — Я считаю тебя предательницей. — Это не одно и то же? — Почти. Они замолчали. Чуя молча позволила Осаму обработать рану на бедре, если сдерживаясь, чтобы не дернуть брюки вверх и не удрать с этого проклатого места. Дождь за окном усилился — теперь он барабанил по крыше так, что казалось, склад сейчас рухнет. Закончив, Осаму села напротив Чуи на такой же ящик и полазила в карманах. У неё была зажигалка — серебряная, с выгравированным драконом. Подарок Чуи за одну из удачных операций «Двойного чёрного». Осаму никогда с ней не расставалась. Она щёлкнула и пламя осветило их лица — осунувшееся, усталое лицо Осаму с белыми бинтами, с резкими скулами лицо Чуи, на котором застыло выражение собаки, которую ударили, но она всё равно не укусит хозяина. — Знаешь, — сказала Осаму, глядя на огонь, — иногда я думаю: а что, если бы я не ушла? Если бы тень Йокогамы осталась в живых? Мори бы нас, наверное, заставлял убивать ещё больше. А мы бы убивали, потому что мы хорошо умеем это делать. Потом притворялись бы, что нам плевать. А по ночам, как сегодня, сидели бы в каком-нибудь складе, зашивали друг другу раны и ненавидели себя за то, что не можем остановиться. — Звучит как план, — глухо сказала Чуя. — Нет, Чуя. Как проклятие. Я бы не хотела больше видеть тебя такой. Осаму погасила зажигалку. Темнота стала гуще, но глаза привыкли — она всё ещё видела Чую. Её руки, сжатые в кулаки, губы, которые она закусила до крови, слышала ее дыхание — неровное, прерывистое. — Мне жаль, — вдруг сказала Осаму. Чуя удивлённо подняла голову. — Что тебе жаль? — Всё. — Осаму пожала плечами. — Что я не попрощалась. Что я оставила тебя одну. Что ты злишься до сих пор, а я делаю вид, что мне всё равно. Мне не всё равно, Чуя. Мне никогда не было всё равно. Просто я... не умею иначе. Я, наверное, просто боюсь. — Ты? Боишься? — Чуя усмехнулась коротко и безрадостно. — Дазай Осаму, которая пыталась утопиться в сушильной машине, которая подрывала себя вместе с врагами, которая ходила по лезвию ножа и смеялась в лицо смерти — боится? — Я боюсь не смерти. Я боюсь жизни. Настоящей, с привязанностями, с людьми, которых нельзя потерять. Потому что я знаю, что рано или поздно я их потеряю или они потеряют меня. И тогда мне придётся снова пережить ту пустоту, которую я ношу в себе с сколько себя помню. А я этого не хочу. В тишине, которая повисла после этих слов, было что-то дикое. Осаму сама не ожидала, что скажет это вслух. Она вообще никогда не говорила этого вслух. Никому, даже Оде. Да что тут, даже самой себе — только в полусне, когда сознание уже отключается, а подсознание начинает выть. Чуя медленно поднялась с ящика. Её левое плечо было забинтовано, рука висела плетью, но она всё равно шагнула вперёд. Встала напротив Осаму так близко, что детектив чувствовала тепло её тела — даже сквозь мокрую одежду, сквозь запах крови и гардении. — Ты дура, — сказала Чуя. — Ты самая большая дура, которую я встречала. А я знала многих дураков. — Спасибо, — машинально ответила Осаму. — Это не комплимент. — Спасибо за правду. Чуя подняла здоровую руку и осторожно коснулась пальцами щеки Осаму. Кожа у той была холодной, как у мёртвой, и Чуя вдруг испугалась — по-настоящему, не на показуху — что это правда. Что под этой улыбкой и бинтами — действительно ничего. — Я не прощу тебя, — прошептала Чуя. — Никогда. — Не надо, — так же тихо ответила Осаму. — Я не забуду, что ты сделала. — Я этого не достойна. — Но я... — Чуя запнулась. Её пальцы скользнули по скуле Осаму, вниз, к подбородку. — Я не хочу, чтобы ты исчезала. Даже если ты враг или предатель. Потому что без тебя... без тебя этот город становится просто городом, а я становлюсь одной из многих. И это самое страшное наказание, которое ты могла мне придумать. Осаму не ответила. Она смотрела на Чую снизу-вверх, и впервые за четыре года её взгляд не был пустым. В нём было что-то живое — боль, желание, страх, надежда, отчаяние — всё вместе, как клубок змей. И тут Чуя наклонилась. Поцелуй получился далеко не нежным, не страстным или аккуратным. Он был сбивчивым, даже агрессивным — Чуя вжалась губами в губы Осаму так, словно пыталась вырвать у неё ответ силой. А Осаму словно потеряла себя и закатив глаза ответила. Тихо, чуть ли не беззвучно, но так, будто всю жизнь только этого и ждала. Их языки встретились, и это было похоже на поцелуй двух утопающих, которые хватаются друг за друга, хотя оба знают, что спастись невозможно. Губы у Чуи были солёными — от крови, дождя и слёз, которые она так и не пролила. У Осаму — горькими, как полынь, как тот самый виски, который она пила в ночь ухода из мафии. Руки Чуи обхватили лицо Осаму — здоровая рука и та, что в бинтах, через боль. Осаму положила ладони на талию Чуи — тонкую, напряжённую, как струна. В груди у неё что-то оборвалось. Или, наоборот, срослось. Она не могла понять. В первый раз в жизни она не могла понять своих чувств. Поцелуй длился вечность или секунду. Время в таких местах — плохой свидетель. Когда они отстранились, Чуя тяжело дышала. Её губы были припухшими, глаза — влажными. Осаму же сидела неподвижно, как изваяние. Только одна слеза сорвалась с длинных ресниц и скатилась по левой щеке. — Вот, — сказала Чуя, отступая на шаг. — Теперь ты знаешь. — Что знаю? — прохрипела Осаму в ответ. — Что я чувствую и что это ничего не меняет. Она подняла с пола своё порванное пальто, накинула на плечи через боль. Посмотрела на Осаму в последний раз. — Чуя... — начала горько Осаму, но та перебила. — Не надо. Не говори ничего. Если я останусь мы обе пожалеем. Она хромая пошла к выходу. — Чуя, — повторила Осаму, когда та уже взялась за дверную ручку. Чуя обернулась. — Я не знаю, что такое чувства, — сказала Осаму медленно. — Я думаю, я не способна на них. Но если это ощущение, от которого хочется умереть, потому что жить с ним слишком больно... то, наверное, я их к тебе испытываю. Чуя замерла. Её рука сжала ручку так, что та жалобно скрипнула. — Ты всегда умела выбирать слова, которые ранят сильнее всего, — прошептала она. — Прощай, Осаму. Дверь открылась, впустив внутрь холодный ветер и шум дождя. Чуя шагнула в темноту и исчезла. Осаму осталась одна. Она постояла несколько минут, потом медленно опустилась на ящик, на котором сидела Чуя. Он ещё хранил тепло её тела. Осаму провела рукой по дереву — там, где остался кровавый отпечаток. — Прощай, Чуя, — сказала она пустоте. Она просидела в складе до утра, слушая дождь и пытаясь убедить себя, что не плачет. Что это просто вода с крыши капает на лицо и ничего не было. Что поцелуй ей приснился. Но бинты на её пальцах пропахли гарденией. И от этого запаха нельзя было избавиться — ни вымыв руки, ни сменив одежду, ни переехав в другой город. Иокогама встретила рассвет серым, больным небом. Дождь не прекратился — он просто стал мельче, назойливее. Осаму вышла из склада, сунула руки в карманы пальто и пошла в сторону Агентства. «Двойной чёрный» мёртв. Он умер четыре года назад, когда Осаму ушла из мафии. Сегодня ночью они воскресили его на один час — в старом складе, под шум дождя, на солёных губах. И сразу похоронили.