Правила созданы,чтобы их нарушать

Лампочка над столом горела вполнакала — старая, с едва уловимым желтоватым отливом, из тех, что не разгоняют темноту, а лишь сгущают её по углам. Ники сидел в кресле, поджав под себя одну ногу, и подпирал щёку ладонью. Монитор светился перед ним — старенький, но верный, с наклейкой «Пальметто Лисы» на боковой панели. Веб-камера, примотанная скотчем к верхней кромке, смотрела на него своим единственным красным глазком. В наушниках дышал Эрик — за семь часовых поясов, в сером штутгартском утре. — Я скучаю, — сказал Ники по-немецки. Голос дрогнул. Эрик не ответил сразу. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел — волосы растрёпаны после сна, на щеке след от подушки, взгляд тёплый, сонный, но цепкий. — Я знаю, — сказал он наконец. — Расскажи мне. И Ники рассказал. Об Аароне, который ушёл, не обернувшись. Об Эндрю, который смотрел сквозь него. О Кевине, захлопнувшем дверь перед носом. О том, как он старается — шутит, улыбается, варит им кофе, — но его будто не слышат. По щеке скатилась слеза. Вторая. Он стёр их сердито, почти зло. — Я для них пустое место. — Нет, — голос Эрика прозвучал тихо, но твёрдо. — Ты не пустое место, Liebling. — Он помолчал. — Скоро отпуск. Ты приедешь ко мне. Будем спать до полудня, пить кофе на балконе. Помнишь, как пахнет в Шварцвальде после дождя? Ники всхлипнул и улыбнулся дрожащей улыбкой. Он помнил всё. Они помолчали. Тишина стала наполненной — как воздух перед грозой. Ники смотрел на Эрика. На родинку над правой бровью. На то, как грудная клетка поднимается и опускается в ровном ритме. И чем дольше он смотрел, тем отчётливее в груди разрасталось другое чувство — не только нежность, но и голод. Тоска не по человеку вообще, а по конкретному теплу, конкретному запаху, конкретным рукам. — Я хочу тебя, — сказал Ники тихо. Не как жалобу, не как просьбу — просто констатировал факт. — Не абстрактно. Не «скоро». А сейчас. Вот так. Эрик выдохнул — медленно, словно выпускал из лёгких весь воздух разом. Что-то в его лице надломилось — тот самый барьер, который они выстроили из самодисциплины и дурацкого правила «никаких прикосновений к себе во время звонков». — Я тоже, — сказал он просто. — Чёрт, Ники, я тоже. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Ники увидел, как пальцы Эрика легли на пояс джинсов — неспешно, почти неосознанно. Молния зажужжала в динамиках. Ничего вызывающего — просто человек, которому стало тесно в собственной одежде. Ники зеркально повторил движение, стянул футболку через голову и приспустил домашние штаны с бёдер, давая себе больше воздуха. Эрик смотрел. Не оценивающе — а с тем самым выражением, от которого у Ники всегда перехватывало горло: так смотрят на что-то бесценное. — Я думаю о том, как бы коснулся тебя, — заговорил Эрик по-немецки, и голос его стал ниже, интимнее. Он провёл ладонью по своей груди — поверх ткани. — Сначала здесь. Очень легко. Ты же знаешь, я люблю начинать с кончиков пальцев. Ники прикрыл глаза. Его собственная ладонь легла на грудь, повторяя воображаемое прикосновение. Кожа была тёплой, чуть влажной от волнения. Он провёл пальцами вниз, к животу, медленно, как делал бы Эрик. — Потом ниже, — продолжал Эрик. Он не приказывал — он делился. — По животу. У тебя здесь всегда мурашки, помнишь? Я бы вёл ладонью, пока ты не начнёшь дрожать. Ники действительно задрожал. Он провёл рукой по животу, и кожа отозвалась мурашками — то ли от прохлады, то ли от голоса в наушниках. — Я бы начал растягивать тебя, — сказал Эрик совсем тихо, почти шёпотом. — Медленно. Чтобы ты привык. Чтобы ты чувствовал меня, даже когда меня нет рядом. Ники сглотнул. В паху пульсировало, мысли путались. Он наклонился вбок, не глядя, нащупал ручку тумбочки. В верхнем ящике, под ежедневником, лежал пузырёк смазки. Вытащил. Помедлил секунду, глядя на Эрика — ища подтверждения, отклика. Эрик едва заметно кивнул. В его глазах читалось то же самое: отчаянное, голодное «да». Ники откинулся в кресле, устраиваясь удобнее, чтобы камера захватывала его целиком. Не для показухи — для близости. Он хотел, чтобы Эрик видел. Пальцы скользнули вниз, оставляя влажный след. Холодок смазки быстро сменился теплом кожи. Первый палец вошёл медленно, с привычным сопротивлением. Ники задержал дыхание, привыкая. Он делал это сотни раз, но сегодня всё было иначе, потому что Эрик дышал в наушниках так, словно лежал рядом. — Вот так, — выдохнул Эрик. — Медленно. Как я люблю. Ники прикусил губу. Он двигал пальцами, пытаясь угадать ритм, который задавал бы Эрик, будь он рядом. Чуть глубже. Чуть медленнее. Он знал тело Эрика наизусть, знал, как тот любит растягивать его — терпеливо, почти мучительно нежно, пока Ники не начинал сбивчиво шептать всякую бессвязицу. На экране рука Эрика двигалась в том же ритме — Ники видел это боковым зрением, и от осознания, что они дышат в унисон через океан, у него перехватило горло. — Ты помнишь наш последний вечер? — спросил Эрик, и голос его дрогнул. — Как ты обхватил меня ногами и не отпускал? Я думаю об этом каждый вечер перед сном. Ники застонал — негромко, сдавленно. Он помнил. Помнил тяжесть чужого тела, жар кожи, запах за ухом. Он добавил второй палец и выгнулся в кресле, пытаясь воспроизвести ощущение наполненности — недостаточное, но единственно возможное сейчас. Не «я бы вошёл в тебя», не грубая конкретика, а общее чувство — быть заполненным, быть нужным. — Я тоже думаю, — прошептал он. — Каждую ночь. Их дыхание сбилось почти одновременно. Ники слышал, как в наушниках дыхание Эрика становится рваным, прерывистым, и понимал, что тот уже не контролирует ритм — просто чувствует. И от этого было ещё более обнажённо. — Я люблю тебя, — выдохнул Ники, когда голос сорвался окончательно. — Ich liebe dich auch, — эхом отозвался Эрик. — Давай вместе. Я рядом. И Ники позволил себе отпустить — контроль, стыд, одиночество. Он выгнулся в кресле, запрокидывая голову, и из горла вырвался хриплый, сорванный стон. В наушниках отозвался точно такой же — низкий, сломленный. Несколько мгновений они просто дышали в унисон: тяжело, рвано, влажно. Потом наступила тишина. Тёплая. Живая. Ники дрожащими пальцами вытащил салфетку, вытер руку. Мышцы приятно ныли, а в теле разливалась ленивая истома. Напротив Эрик делал то же самое, не отводя глаз. Его лицо на экране было расслабленным, почти счастливым. Ники откинулся в кресле и улыбнулся — по-настоящему, открыто, разморённо. Тёмный экран монитора отразил его лицо, подсвеченное желтоватой лампочкой. — Я люблю тебя, — повторил он. — Я знаю, — уголок губ Эрика дёрнулся вверх. — Приезжай скорее. — Уже скоро. За окнами общежития нарастал утренний шум: где-то хлопнула дверь, загудел лифт. День обещал быть громким, требовательным. Но теперь он не пугал. Потому что где-то за океаном, в маленькой квартире на окраине Штутгарта, человек с родинкой над правой бровью заканчивал утренний кофе и смотрел на восход, зная, что его ждут. — Расскажи мне что-нибудь хорошее, — попросил Ники. — Пока ты не ушёл на работу. Эрик задумался, глядя куда-то за пределы экрана. — Сегодня в парке расцвели магнолии. Я сфотографирую для тебя, когда пойду на остановку. — Правда? — Правда. И от мысли, что он увидит эти магнолии, что Эрик вспомнит о нём, проходя мимо, Ники ощутил, как тепло разливается под рёбрами. Не обжигающая страсть — а ровное, спокойное пламя. Обещание, что всё будет хорошо. Семь часов разницы сжались до одного светящегося окна, которое не мог погасить никто.