Привычка к тебе

У Сынмина приятный голос. Это не новость. Минхо не глухой, не тупой и честный, а потому может с честностью сказать, что ему нравится слушать парня в любое время: когда он говорит что-то о своем проекте по философии, когда ругается на одногруппника, позабывшего доклад дома или его рассуждения насчет конца света.  У Сынмина приятный голос. Под него хочется зевнуть, лечь на колени и уткнуться носом в живот, почувствовать тонкие пальцы, зарывающиеся в каштановые волосы, и мурлыкать от удовольствия, прошибающего позвоночник. Он задерживается взглядом на руках. Они утонченные. Пальцы длинные, ногти всегда подпилены. Ким аккуратен и следит за собой, за своей манерой речью.  Он идеален. Минхо не шутит, честно-честно. И когда оказывается, что его сосед записывает АСМР-ролики в свободное время, получая немного денег и популярности, он будто бы влюбляется сильнее. А еще хочет оказаться ближе. Разлечься наглым котом на кровати, пока там настраивают реквизит. Смахнуть все ладонью на пол и повалить на себя задумчивого парня.  Потому что Ким Сынмин слишком серьезно относится к своей подработке-хобби-интересу или как он называет это увлечение. Потому что Минхо не хватает внимания. Это смахивает на паталогию, ведь они друг другу никто и ничем не обязаны. Вот только в сердце разливается тепло каждый раз, когда младший закатывает глаза и позволяет ему остаться рядом, во время съемок, обещая выкинуть за шкирку, если тот будет проказничать.  Минхо не будет, честно. Уж слишком дорожит правом находиться рядом, потому уже через десять минут записи проваливается в сон.  Сынмин мурлычет. Буквально. Он считал его щенком все время, пока не стал посещать его мини-записи, и в такие моменты тот превращался в котенка, маленького, игривого. Он шепчет что-то в микрофон, подбадривает зрителя и постукивает короткими ноготками по лакированному пластику. Нажимает на кнопки. Гладит ладонями.  И все это так завораживает, что его мозг, вечно ищущий подвох и настораживающийся от малейшего шороха за окном, моментально затихает. В полной темноте, без лишних звуков и мыслей. Был лишь фон и голос Кима, который рассуждал о чем-то своем.  Ким Сынмин, в мягкой серой толстовке и безразмерных шортах, записывал видео-успокоение каждому, кто кликнет на иконку. Его нога порой дергалась под столом. Нос дергался от мыслей и приходилось перезаписывать дубль снова. Но даже так он был великолепен. Сосредоточенный, с морщинкой на лбу, но расслабленный для зрителя. Его движения аккуратные и уверенные, ласковые, заботящиеся о слухе и сне своего зрителя.  Минхо завидовал всем тем, кому довелось послушать полноценную версию этого шедевра. А потом вспоминал, что прямо сейчас находился в комнате младшего. Лежал на его кровати, утыкаясь носом в хлопковое одеяло с запахом лимона, наслаждался запахом и этим умиротворением.  Минхо слишком слаб перед голосом Сынмина. Он не мог поделать ничего с этим, уставший и вымотанный после работы, сонный по утрам, он приходил сюда каждый раз, стоило Киму сделать свой привычный ритуал перед записью: заваривание горького кофе и открывания бутылочки с вишневым джемом, чтобы смачивать горло.  Он топтался рядом и поглядывал на своего соседа. Подмечал его горящие глаза, задумчивость лица. Ощущал его запах сладковатого цитруса и оставался рядом, чтобы в нужный момент моргнуть дважды (по привычке дурацкой) и вновь «портить кровь» младшему, расположившись рядом. В такие дни спалось сладко. Так, словно укутали большим зефирным облаком. И хоть Ли сладкое не особо любил, но чувствовал себя очень комфортно.  Вообще-то они не были очень близки. Наверное? Минхо не уверен, не мог сказать за двоих, но словно тянулся к тому за километр, обдумывая каждую мелочь и видя в ней присутствие человека рядом. Сынмин был везде: он казался милым ретривером на улице, сладкой булочкой с медом и горьким американо, которым приходилось давиться в одиночестве перед сессией. Сынмин был как старая книга с исписанными вдоль и поперек страницами, кажущимися знакомыми, но в то же время раз за разом открывающими какую-то новую истину. Доселе неизвестную Минхо мотает головой, а потом замирает. Его руки касаются раковины, а морковка падает на дно, с глухим стуком, как и нож. Он понимает, что влюбился. Вот так просто. Это не было грозой, ударом в самое сердце или солнечное сплетение. Это было «вот как», и глупый румянец, растекающийся по шее и кончикам ушей. Это было «ясно», звучавшее в журчании воды из-под крана и тушащемся мясе на плите.  Минхо не надеется вытравить чувства, потому что не надо. Он хочет с замиранием сердца наблюдать за сонным и слегка опухшим лицом соседа, журить его за пропущенную уборку и аккуратно накладывать побольше кусочков мяса. Он хочет быть рядом. Он хочет все так же подбадривать его в перерывах между записями, тиская плюшевую игрушку или играя в тетрис со всем своим важным видом.  Палец к губам. Он не знает, что делать. Впервые. Если раньше сердце и мозг кооперировались, выдавая единственно правильную и верную позицию, сейчас, казалось, они расторгли договор на сотрудничество и отказывались подкидывать новых идей. Пусто не было, страшно тоже. Просто непонятно.  Минхо все равно приходит на запись. Сынмин не ждет его, сосредоточенно раскладывая вещи по столу, но плечи опускаются, выдавая легкую заминку. Кровать уже освободилась от множества конспектов, ручек и тетрадей. Минхо присаживается, не решаясь разлечься внаглую. Ким не комментирует. Лишь собирает атрибуты и включает камеру, настраивая экспозицию. Поправляет волосы, хотя в камеру лицо никак не попадает.  Минхо лишь наблюдает. С жадностью ловит каждый взмах ресниц, дрожание зрачков от размышлений. Дурацкая улыбка невольно расцветает на губах, прежде чем он прячет ее под неловкий кашель, замечая блеск в карих глазах. Тот смотрит на него с любопытством. Наклоняет голову вбок, как преданный щенок, и хочется его обнять. Испортить идеально-прилизанный вид и вызвать нотации, от которых хотелось мурчать и таять. Поцеловать в морщинку меж бровей и пожелать хорошей съемки. Но он вовремя отдергивает себя, закатывая глаза и приказывая работать усерднее. Младший не комментирует. Проглатывает этот нелепый комментарий и нажимает на кнопку, переходя на аккуратный шепот. Чарующий сознание и вновь склоняющий к легкой дремоте.  Сынмин был волшебником. В прошлой жизни он наверняка сводил с ума своими серенадами любовными и балладами. А может, был той сиреной, которой повиновались моря и шторма.  С новой силой билось сердце вновь, когда они решают выйти на прогулку. Мир приветствует их ярким солнцем и ясным днем, приятным ветерком и мопсом, что потявкивал, едва поспевая за своей хозяйкой. Сынмин держит в руках блокнотик и бутылку с водой. Минхо — телефон и карточку, чтобы оплатить их будущие покупки мороженого или напитков.  Они не обсуждают что-то драматичное. Работа, учеба, хобби, язвительные грызелки между Хёнджином и Джисоном, что никак не могли признаться в ответной симпатии и влечении. Было тепло. Когда плечи их слегка соприкасались во время прогулки. Когда Сынмин заливисто смеялся над замечанием, запрокидывая голову и жмурясь ярким лучикам солнца.  Минхо не мог оторваться.  Ему было хорошо.  Рядом с ним.  Рядом с Сынмином.  Он смаргивает наваждение, когда младший тычет его в лоб и призывает быть повнимательнее, иначе он пропустит все сплетни об их пресловутом дуэте, который они обсуждают если не каждый день, то неделю точно. Ли клацает зубами в воздухе. Мол, аккуратнее с действиями. Но Сынмин лишь фыркает.  — Ты как собака, хён, — улыбается он. — Хотя должно быть наоборот.  Минхо пожимает плечами. Они никому ничего не должны. Потому бредут по улочке меж дворов и ищут тень для передышки и ларек с мороженым. Фруктовый лед с манго и киви, тающее на глазах. Липкие пальцы и дурацкие капли на любимой футболке. Яркий смех и горящие глаза от игривости и счастья младшего. Так становится даже не жалко ни грязной вещи, ни отсутствия влажных салфеток.  Минхо любит видеть его счастливым. И если ради этого нужно перемазаться фруктовым льдом, как малые дети, выслушать нотации от старой бабушки и убежать далеко-далеко, запыхавшись от внезапной активности, то он готов на это каждый раз.  Он стесняется просить ссылку на канал, но всё-таки выуживает информацию от Джисона и листает иконки. Тридцать успокаиващих звуков. Вы в салоне красоты. О, а вот это видео он снимал  перед Рождеством, в дурацком колючем свитере, который купил назло Ли и загадал в качестве действия после игры. Тогда Сынмин смотрел на него злобно каждые три минуты, и моментами это сохранилось в самом ролике. Комментариев здесь много. Кто-то гадает, что же отвлекает внимание их puppy_m_boy, а кто-то подозревает другого человека в комнате.  Минхо хочет лайкнуть это предположение. Написать громогласное «это я», но это слишком эгоистично, потому он лишь ставит на паузу ролик, вглядываясь в знакомое лицо с робкой улыбкой и шариком в руках, наполненном розовой жидкостью. Она красиво переливалась на переднем плане, плавно перетягивая внимание на себя.  Минхо не мог. Он всегда смотрел только на Сынмина.  Он засыпает во время записи. Ему снится, как чужие ладони ласкают его лицо, касаются острого носа и перебирают пряди волос. Он не может понять: наяву это или лишь во сне, но расслабляется сильнее. До слуха доносится знакомый шепот. Мурлыканье Сынмина в микрофон. Вот только обжигающее тепло на затылке продолжало греть его сердце и тело. Ким должен был записывать специальный выпуск. Что-то про распаковку: на столе лежали разные игрушки и сладости, гремящие и постукивающие при встряхивании.  — А где видео? — решается он спросить, когда они спустя неделю сидят на кухне, поедая заботливо приготовленную курицу-сувид с рисом. Сынмин непонимающе поднимает взгляд. Его палочки застывают в воздухе, а весь он превращается во внимание.  — Какое?  — Ну тот специальный выпуск. Ты так горел его записью, даже реквизитом закупился.  — Ах это, — он отводит взгляд и поджимает губы. Что-то скрытое есть в этом виде. Минхо не давит, но чувствует это. — Просто не записалось.  — Слетело что-то? Можем позвать Чана, он разбирается в этих штуках.  — Нет-нет, — улыбается с толикой облегчения младший. — Я просто решил не записывать.  — Почему? — хмурит брови Ли, не успевая заткнуться.  Знает ведь, что это не его дело. Вдруг у Сынмина не было настроение, атмосфера не подходила, игрушки и распаковки всем надоели, может, он устал от этого всего и ему хотелось… — Ну, потому что один наглый кот слишком требовал к себе внимания и мне пришлось отвлечься от записи на добрые сорок минут, — пожимает плечами Ким.  Минхо замирает. Понятно ведь, что это он сам. Вот только в глазах нет осуждения, злости, тревожности или жалости за упущенный выпуск, нет. В них блестело что-то болезненно мягкое и теплое. Возможно, то было отражение всех чувств Ли в глазах смотрящего.  — Я… — младший сглатывает тяжелый ком в горле и отодвигает тарелку с едой. Это ощущается тяжелее, чем все то не высказанное, застывшее в карих омутах. — Я люблю тебя, хён. Прости, пожалуйста.  Минхо хочет обнять его. Прижать к груди блестящие от накопившихся чувств, слез и усталости глаза, поцеловать каждую мышцу, что держалась от рыданий. Он не может подняться. Что-то удерживает его, привязывая к стулу намертво.  — Почему… почему ты извиняешься, Сынмин? — Потому что я знаю, что это невзаимно. Потому что обременяю тебя. Прости, просто не могу сдержаться.  — Хэй, — он встает из-за стола, в кои-то веки переставляет непослушные ноги и подходит ближе, беря холодную руку в свои.  Он должен сделать вид, что все нормально. Отшутиться или притвориться, словно это ничего не значило, ничего не меняло.  Но оно да. Оно было важным. И оба знали это, чтобы так легко отмахиваться.  — Я тоже тебя люблю.  Выдох.  Он смог.  Сынмин моргает. Его хриплый, влажный от слез смех выдает мучительную боль и мурашки по коже, пока руки каменеют от сильного желания прижать к себе неуверенный комок и долго-долго держать.    Они растворяются. Эти желания. Становится легче, когда младший сам тянет руки и цепляется за толстовку, едва ли царапая своими ногтями плотную ткань. Он не плачет и не ревет. Он лишь прижимается ближе. Дышит влажно в грудь, пока Ли ощущает жжение в глазах и каплю, что текла по щеке.  Рассветало.  И возможно через время Минхо найдет записанный кусочек того «эксклюзивного видео» в папке, где все две минуты младший смотрел на него. И только на него.