Самый ценный фарфор

— Какой кошмар... Тихий, почти беззвучный шёпот разбился о каменную плитку, эхом разносясь по помещению. Се Лянь, заперевшись в ванной, уже битый час кружил вокруг зеркала, то приближаясь к нему вплотную, то отступая на шаг, осматривая себя со всех сторон. Протяжно вздохнув, он решил ещё раз пробежаться взглядом по зеркальной глади, в который раз придирчиво рассматривая каждую деталь, каждую мелочь, на которые он никогда раньше не обращал внимания. Жёлтый блеск свечей падал на волосы, обнажая печальную правду. Чуть выцветшие на солнце пряди, в какой-то момент ставшими ломкими и сухими, секлись на концах и никак не хотели расчёсываться, сворачиваясь в крохотные колтуны и покрываясь торчащей ёлочкой. Принц ещё раз с силой прошёлся по ним гребнем, но, всхлипнув от острой боли, положил его обратно, борясь с нестерпимым желанием обрезать их по самые плечи. Уставившись на чуть бронзовые руки, утратившие былую белоснежность под палящими лучами солнца, покрытые мелкими царапками и мозолями, он вновь глянул в зеркало, уныло пялясь на чуть загорелое лицо с несколькими редеющими веснушками, рассыпавшимися по переносице и скулам. И вот откуда они? Раньше ведь не было... Или были, но он просто не замечал? Се Лянь склонил голову, изучая своё отражение с таким вниманием, словно видел его впервые. Пятки с болючими мозолями и тело, покрытое рубцами, которые он всё откладывал залечивать, считая это пустой тратой духовной энергии. Небожитель без энтузиазма тыкнул в область ниже пупка, вместо привычной твёрдости натыкаясь на мягкую, напоминающую тесто для моти, кожу. Бог ещё сильнее потускнел, неосознанно сравнивая себя с тем пышущим величием и молодостью наследным принцем, так бережно и не единожды нарисованным его Сань Ланом. Как ни посмотри — от былого величия не осталось и следа. И вот это — супруг Князя демонов?.. Какое кощунство, какая нелепость — стоять рядом с Хуа Чэном и называться его мужем. Потому что Хуа Чэн... Хуа Чэн был чудесен. Великий собиратель цветов под кровавым дождём, всегда выглядевший прекрасно. Что ни менее двух часов уделяет на сборы, трепетно подбирая наряд из самых лучших тканей, какие только можно сыскать в трёх мирах. Шёлк, парча, тончайший батист — всё это ложилось на его фигуру так, словно было сшито самими небесами. А украшения? Чистые драгоценности, каждое из которых могло стоить не меньше целой улицы в столице. И всё это — прежде чем просто выйти к поданным, перед этим крутясь перед мужем, хвастаясь или узнавая его мнение. Се Ляню в момент стало невыносимо стыдно. Столько прекрасных нарядов, выбранных и подаренных его любимым, сейчас пылились в ящиках, откладываемые на непонятно какой случай. Прекрасные шпильки с заколками оставались лежать в шкатулках, так и не надетые, просто из-за страха потеряться или сломаться. «Красивое — для особых случаев» — утверждение, ютившееся в его голове долгие столетия. Раньше он мог не снимая проходить в одном платье целый месяц: ведь лучше накупить вкусностей и наесться до отвала, чем тратить драгоценные деньги на одежду. Постепенно — не сразу, но неумолимо — привычка заботиться о себе сошла на нет. А затем и вовсе превратилась в ненадобность. Огромное количество баночек и масел, стоящие в купелях, оставались нетронутыми. Казалось бы — бери да пользуйся! Но честью быть вылитыми в бочку удостаивались лишь первые попавшиеся под руку. Грудь стянуло позабытым чувством тоски и горечи. Его муж такой красивый и нежный, а он... Слёзы подступили к горлу. Ранее незнакомое чувство выбралось на волю, что-то новое — нелепое, детское, совершенно недостойное его возраста и положения. Наследный принц прислушался. За дверью за всё время не раздалось и шороха. А ведь раньше Хуа Чэн, стоило ему отказать в совместном купании, начинал капризничать и крутился возле двери, умоляя его впустить. Сердце кольнула обида. «Так! Что за бредни?!» — про себя воскликнул принц, чувствуя себя ревнивой барышней, готовой устроить скандал только из-за того, что её обделили вниманием. — Сань Лань ведь ничегошеньки плохого не сделал. Сам виноват, что так себя запустил». Продолжая мысленно сокрушаться, Се Лянь потуже запахнул лёгкий домашний халат и наконец вышел из комнаты. Развалившийся на кровати звёздочкой и, видимо, не дождавшийся Хуа, мирно посапывал, наполняя сердце Его высочества привычной и такой родной нежностью. Блестящие смоляные локоны разметались по подушкам, пока края нижнего одеяния разошлись, являя миру крепкое рельефное тело с широкой белоснежной грудью и чёткими кубиками пресса. Залюбовавшись, Се Лянь позволил себе лёгкую, усталую улыбку. 

・・・

Естественно, началось всё не просто так. Призрачный город, вновь отмечающий непонятно что (словно ему когда-то был нужен повод), кричал, визжал и суетился. Даже днём здесь было многолюдно, а с наступлением ночи и вовсе становилось яблоку негде упасть. Толпа гудела, киша и разбредаясь кто куда, спеша рассмотреть цветастые прилавки или просто ища зрелищ. Продавцы наперебой выкрикивали предложения, рекламируя свой товар, и параллельно умудрялись ругаться с соседями. — А ну расступились все! Градоначальник с супругом идёт! Се Лянь засмущался, благодарно кивая демонёнку, и сильнее прижался к Хуа Чэну, вышагивающему твёрдой походкой, без заинтересованности оглядываясь вокруг. Вот уж кто точно чувствует себя в своей тарелке. — Гэгэ, — мягко позвал он, чуть трепля любимого по голове, привлекая внимание, — хочешь ягод в карамели? — Ах? А... да, было бы здорово. — Подожди минутку. Наследный принц, оставшись один, прислонился к ближайшей стене, не желая привлекать к себе внимание, и заворожённо наблюдал за ярко-красными фонарями, коими были завешены улицы. — ...Ну, вы видели его вообще? Се невольно навострил уши. Судя по голосам, несколько демониц собрались как раз за углом, бурно что-то обсуждая. Вспомнив, что лезть в чужие дела отнюдь не входит в его моральные принципы, принц расслабился, стараясь не придавать значение диалогу, что невольно подслушивал. Но, услышав родное имя, вновь напрягся. — Н-да, и это чудо — второй глава Призрачного города? — насмешливо верещала демоница, судя по звукам, звонко топая каблуками, — Неужели в доме Блаженства не вывешено ни одного зеркала? — Вот-вот, — тут же подхватила вторая, — и что господин градоначальник в нём нашёл? Мы-то думали: божество, божество... — Ага, да даже моя бабушка не брезгует носить дорогие халаты. Ходит абы в чём, позорит нашего градоначальника, — сокрушительно посетовала третья. — Хах, скажи крестьянам, с которыми он постоянно возится, что перед ними супруг одного из четырёх бедствий, они бы тотчас же умерли от смеха и слёз! — Да тише вы! — шикнула на подруг, видимо, самая разумная, — Услышит кто, что вы жену главы города обсуждаете, — не носить вам больше головы на плечах. Забыли? У него глаза повсюду! Се Лянь, вжавшись спиной в холодный бетон, медленно выдохнул. Щёки его горели от непонятного чувства смущения и обиды. И в самом деле, наверное, следовало надеть что-то поприличнее, раз они с Хуа Чэном выходят в город. Но Сань Лань ведь похвалил его перед выходом... «Да ладно, — легкомысленно подумал он, — подумаешь. Меня за восемьсот лет и не такой грязью поливали. Переживу». Но отчего-то именно после этого вечера в душе стали ютиться сомнения. 

・・・

Хуа Чэн же, врасплох застигнутый необычным изменением супруга, поначалу не мог не нарадоваться. Его любимый гэгэ, всегда имевший привычку не относиться серьёзно к комплиментам и стеснявшийся собственной красоты, наконец вновь возвращал свою царственную натуру — ту самую, которую Хуа Чэн так обожал в дни их первой встречи, когда принц ещё не знал, что такое сомнения в себе. Многочисленная бижутерия и украшения для волос были расчехлены и выставлены на их туалетный столик. Теперь каждое утро, стоило только им покинуть купели, Се Лянь просил его заплести свои волосы. Наконец-то можно было дать волю фантазии, собирая изысканные причёски, а затем с умилением слушать, как Лянь-Лянь с лёгкой, почти застенчивой улыбкой рассказывает, что кто-то похвалил его сегодняшнюю шпильку или необычный узор косы. Он всё чаще стал посещать их гардеробную, прося мужа одеть его, или даже сам собирал образы. Постоянно смотрелся в зеркало, если оно находилось поблизости. Хуа Чэн замечал это каждый раз, но первое время не придавал значения: ну, стал любоваться собой, что в этом дурного? Гэгэ и вправду был прекрасен, как утренняя заря, пусть смотрит хоть целую вечность. Только вот ни разу отражение не получило улыбки. Ни одной. Того хуже — иногда принц хмурился, беспокойно ощупывая щёки или постоянно поправлял одежды: одёрнет рукав, пригладит ворот, снова одёрнет, хотя те и так сидят безупречно. Такие мелочи ускользнули бы от чужого взгляда, но Хуа Чэн видел их все, каждую крошечную деталь, каждый застывший в глазах миг тревоги. Демон, заподозрив неладное, не стал напирать. Он хорошо знал своего супруга: если начать допросы с порога, Се Лянь только замкнётся, спрячет беспокойство за вежливой улыбкой и переведёт разговор на что-то другое. Нет, с ним нужно иначе. Поэтому Хуа Чэн молча наблюдал за возлюбленным в надежде, что он сам всё расскажет. Лишь чаще стал делать комплименты и при любом удобном случае целовать в лоб или подбородок. И если долгие запирания в ванной он ещё мог стерпеть, то последней каплей стало ухудшение аппетита, а затем и вовсе отказ от еды! Множество яств оставались нетронутыми, и если раньше, к превеликой радости градоначальника, божество за обе щёки уплетало большие порции, то теперь всё чаще довольствовалось простой миской риса и фруктами, стараясь отвлекать встревоженного любимого разговорами. Дело принимало очень тревожные обороты. 

・・・

— Гэгэ, присядь, давай поговорим. Хуа Чэн сидел на кровати, по обычаю облачённый в тёмно-алый халат. Его волосы, распущенные после дневных хлопот, струились по плечам, придавая образу небрежность. Однако в тёмном глазу не было ни гордой власти, ни привычного насмешливого блеска — только тихая, глубокая тревога, которую он больше не пытался скрыть. Се Лянь, стоявший в проходе, на миг застыл. В медовых глазах промелькнула паника, но, вернув себе самообладание, улыбнулся и сел на кровать, без раздумий забираясь в чужие объятия. — Се Лянь, — сказал он тихо, без обычных нежных прозвищ и игривых интонаций, — я люблю тебя. Ты знаешь это. — Знаю, — так же тихо ответил принц, не поднимая глаз. — Тогда почему ты не доверяешь мне? Повисла долгая тишина. Се Лянь, успевший расслабиться, вновь напрягся, плотно сжимая губы и спрятав лицо на груди мужа. — Я не знаю, о чём ты, Сань Лань. — Знаешь, — Голос Хуа Чэна был мягким, но твёрдым, — Ты перестал есть. Ты нервничаешь и прячешься в ванной по часу, — он помолчал, сжимая принца чуть крепче, — Я думал, ты наконец начал ценить свою красоту. Но ты её не ценишь, гэгэ. Ты её боишься. Или... ненавидишь. Скажи мне, почему. — Тебе показалось, — прошептал он, но голос дрогнул. Они никогда не утаивали что-то друг от друга. Так было заведено. Так было правильно. Теперь же Се Ляню казалось, что так горько он себя ещё никогда не чувствовал. — Не лги мне, — тихо, но твёрдо сказал тот, — Ты можешь лгать кому угодно, Ваше высочество, но не мне. Так нельзя. Бог закусил губу. Его веки дрожали, изо всех сил сдерживая слёзы, но с каждым мгновением это удавалось всё хуже. Плечи поникли, и вдруг стало видно, как сильно он исхудал за последние недели. Хуа Чэн с болезненной нежностью сжимал хрупкое тело в объятиях. — Я... — начал он и замялся, — Я не знаю, как это объяснить. Это глупо. Ты будешь смеяться. — Я никогда не смеялся над тобой, — ровно ответил демон, — И сейчас не буду. — Дело не в тебе, — рваный выдох вырвался из груди, — Дело во мне. В том, что я... что я перестал тебе нравиться... Хуа Чэн замер. Из всех ответов, которые он ожидал услышать, этот был, пожалуй, самым страшным. — Что значит — перестал мне нравиться? — осторожно спросил он. Небожитель наконец поднял глаза. В них стояли слёзы — серебряные, как лунный свет, и такие же холодные. — Ты не понимаешь, Сань Лань. Ты видишь меня таким, каким хочешь видеть. Ты смотришь на меня сквозь восемьсот лет тоски и одиночества, сквозь свою любовь. Но я... я вижу себя по-другому, — Он провёл дрожащей рукой по своей щеке, — Ты самый прекрасный мужчина в трёх мирах, каждый мечтает хотя бы о твоём взгляде, а я... Я боюсь, что недостоин тебя... Что однажды ты откроешь глаза и поймёшь: рядом с тобой не тот сияющий бог, которого ты полюбил, а просто... просто увядающий принц, который держится за тебя только потому, что не умеет жить иначе. Голос Се Ляня сорвался на шёпот, и он снова уткнулся лицом в складки чужой одежды и застыл, словно в ожидании смертного приговора. Пальцы его судорожно вцепились в шёлк халата Хуа Чэна — так цепляются за единственную опору над пропастью. Собиратель цветов молчал. В груди у него клокотало нечто опасное. Не гнев, а ярость на собственное бессилие. Ярость на себя — почему он не заметил раньше? Почему позволил этой боли разрастись до таких масштабов? Восемьсот лет он ждал, восемьсот лет искал, а когда нашёл — едва не потерял снова. Казалось, забрал, уберёг, вот только, как оказалось, простой защиты было далеко не достаточно. — Гэгэ, — хрипло произнёс он, поглаживая дрожащую макушку, — посмотри на меня. Се Лянь не поднял головы. — Посмотри на меня, — повторил Хуа Чэн, и в этот раз в его голосе звякнуло нечто такое, чего невозможно было ослушаться. Принц медленно, словно через силу, поднял заплаканное лицо. Его длинные ресницы слиплись от слёз, щёки покраснели, губы дрожали — он был прекрасен в своей уязвимости, сам того не ведая. Давно мёртвое сердце болезненно сжалось. — Слушай меня внимательно, — Хуа взял его лицо в ладони, большими пальцами стирая солёные дорожки, — Я любил тебя принцем процветающего государства, в сияющих одеждах и нефритовой короне. Я любил тебя, когда ты стал изгоем, когда люди плевали тебе вслед и швыряли камни. Я любил тебя, когда ты брал на себя чужие проклятия, когда ты падал, когда ты умирал и возрождался снова. Я любил тебя в грязи, в крови и пыли. Я любил тебя, когда никто другой не хотел даже смотреть в твою сторону. Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду — расходясь кругами, проникая в самые глубины. — Ты думаешь, меня волнуют перемены? — Он горько усмехнулся, — Гэгэ, я — демон. Я видел столько красоты, что мог бы заполнить ею десять небесных чертогов. Но ни одна из них не заставила моё сердце биться чаще. Ни одна. Только ты. Не твоё лицо, не твоё тело, не твои одежды. Ты. Тот свет, который идёт изнутри и который никогда не погаснет, сколько бы времени ни прошло. Се Лянь всхлипнул — тихо, сдавленно, пытаясь сдержать новый поток слёз. — Но ты... ты так прекрасен, Сань Лань. Каждый день я смотрю на тебя и не верю, что ты выбрал меня. Что ты можешь смотреть на кого-то ещё, — голос его прерывался, слова путались, но он продолжал, словно прорвав плотину. — Это глупости, — прервал его Хуа Чэн. Он отпустил лицо Се Ляня и вместо этого взял его руки в свои — холодные и дрожащие. — Ты носишь под сердцем восемьсот лет проклятий, гэгэ. Ты вынес то, что не вынес бы никто. Ты потерял всё — своё царство, свою семью, свою репутацию, свою веру в себя. А я потерял только тебя. И эти потери несопоставимы. Ты — тот, кто учил меня, что даже в самые тёмные времена можно оставаться человеком. Ты — мой свет в мире, где света не было сотни лет. И ты говоришь мне, что недостоин? — Хуа Чэн усмехнулся, но в усмешке этой не было и намёка на веселье. Се Лянь дрожал в его руках, слёзы катились по щекам, но наконец-то это было облегчение. Как будто огромный камень, который он носил на груди все эти недели, наконец сдвинулся с места. — Я так боялся тебе сказать, — прошептал он, — Я думал, ты подумаешь, что я сошёл с ума. Что я жалуюсь на пустяки, когда вокруг и так хватает проблем. — Гэгэ, — Князь прижал его к себе, устроив щёку на мягкой макушке, — твои проблемы никогда не будут пустяками для меня. То, что мучает тебя, мучает и меня. Неважно, насколько это кажется глупым или надуманным. Если тебе больно — я хочу об этом знать. Не прячься от меня больше, слышишь? Никогда. Не молчи, не терпи, не делай вид, что всё хорошо. Я не всесильный бог, гэгэ. Я не могу читать твои мысли. Но я могу каждый день, каждую минуту говорить тебе, какой ты прекрасный. И если для этого потребуется вечность — я согласен. Се Лянь обнял его в ответ — отчаянно, крепко, со всей силой, на которую было способно его ослабевшее тело. — Прости меня, Сань Лань, — прошептал он, уткнувшись в его плечо, — Прости, что заставил тебя волноваться. — Не извиняйся. Просто пообещай мне. Пообещай, что больше не будешь мучить себя в одиночку. Се Лянь наконец перестал сдерживаться, сильнее вжался в любимого и тихо расплакался, иногда переходя на скулёж и протяжные всхлипы, пока Хуа Чэн, счастливо улыбаясь, тискал обмякшее тело.