Под маской

Мой тгк (реакции, moodboard, переписки, драбблы и просто болталки)🤍🎀: https://t.me/fluffkitt / @fluffkitt _____ Пак Боён не считала себя человеком, который легко соглашается на сомнительные вечеринки. В обычной жизни она была вполне спокойной, даже немного слишком собранной: работала младшим редактором в онлайн-журнале про музыку, моду и городские события, часто писала короткие материалы про новые места в Сеуле, брала интервью у артистов, проверяла тексты, спорила с дизайнерами из-за заголовков и слишком много времени проводила за ноутбуком. Ей двадцать четыре, но иногда она чувствовала себя не как девушка в самом начале взрослой жизни, а как уставший человек, который уже заранее знает, что в пятницу вечером он выберет не клуб, а душ, пижаму и доставку курицы. Она любила красивую жизнь в теории: вечеринки, наряды, коктейли, знакомства, но на практике слишком часто выбирала кровать, телефон и фразу “я в следующий раз”. Именно поэтому Кан Юна, её лучшая подруга, уже несколько дней буквально давила на неё морально, уверяя, что нельзя всю молодость проводить в кровати с телефоном и доставкой еды, потому что потом она проснётся в тридцать и поймёт, что главной страстью её жизни был промокод на кимчи-чиге. — Ты понимаешь, что это не обычная вечеринка, а закрытая костюмированная, да? Туда просто так людей не зовут, там будут фотографы, музыканты, какие-то красивые странные люди, и ты не имеешь права снова сказать, что устала после работы, потому что ты устаёшь всегда, даже когда ничего не делаешь. Боён сидела на полу перед шкафом, вокруг неё лежали вещи, которые она вытащила за последние полчаса, и смотрела на Юну через экран видеозвонка с видом человека, которого пытаются насильно вернуть к социальной жизни. — Мне нравится, как ты продаёшь мне эту вечеринку словами “какие-то красивые странные люди”, будто я должна сразу вскочить, накраситься и побежать знакомиться с теми, кто может оказаться проблемой в кожаных штанах. — Проблема в кожаных штанах иногда лучше, чем твоя стабильная жизнь без штанов вообще, потому что ты опять сидишь дома в растянутой футболке и делаешь вид, что это личный стиль. — Это не растянутая футболка, это домашняя форма уставшей женщины, которая за неделю отредактировала восемнадцать текстов и один раз почти убила автора за слово “атмосферность” в каждом предложении. Юна только закатила глаза и велела ей искать что-то чёрное, потому что тема вечеринки была тёмная, костюмированная, с масками, мистикой и вот этой красивой псевдоопасностью, за которую люди готовы платить слишком много денег. Боён сначала сопротивлялась, потом всё же поднялась, полезла глубже в шкаф и вдруг вытащила длинное чёрное платье, которое покупала почти случайно и ни разу не надевала. Оно было простое, но слишком эффектное: тонкие бретели, мягкая ткань, которая красиво падала по телу, глубокий чёрный цвет без лишнего блеска и такая длина, будто это не платье для клуба, а что-то между трауром и соблазном. В отдельной коробке нашлась тонкая чёрная вуаль, купленная когда-то для фотосъёмки, и в этот момент Боён уже сама поняла, что образ сложился слишком хорошо, чтобы его игнорировать. Она сделала тёмные губы, оставила глаза чуть вытянутыми, почти хищными, надела минимум украшений — длинный крестик на тонкой цепочке, пару колец, маленькие серьги — и когда посмотрела в зеркало, даже сама на секунду замолчала. — Я выгляжу так, будто похоронила богатого мужа и теперь пришла на вечеринку проверить, есть ли там следующий кандидат с нормальной страховкой. Юна на экране чуть не подавилась смехом, потом захлопала в ладони так громко, что Боён поморщилась. — Вот, наконец-то, это уже другой разговор. Ты выглядишь дорого, мрачно и так, будто можешь разбить кому-то жизнь одним взглядом, поэтому пожалуйста, не вздумай теперь переодеваться в свои унылые джинсы, иначе я приеду и лично выкину их с балкона. Боён не переоделась. Более того, пока они ехали в такси к клубу-лофту, она пару раз ловила своё отражение в тёмном стекле и сама себе нравилась. Вуаль мягко падала на волосы и лицо, делая черты немного загадочнее, губы казались темнее, кожа светлее, и во всём образе было что-то такое, чего она обычно себе не позволяла. Не просто красиво. Сексуально, но не вульгарно. Так, будто она не просит внимания, но все равно заранее знает, что его получит. Клуб-лофт находился в старом промышленном здании, которое снаружи выглядело почти заброшенным, зато внутри было переделано под модное закрытое пространство: бетонные стены, тёмные коридоры, красный свет, зеркала на половину стены, металлические лестницы, закрытые VIP-комнаты за плотными шторами и музыка, которая чувствовалась не ушами, а где-то в груди. Воздух был густой от парфюмов, дыма, алкоголя и чужого смеха. Люди вокруг были в масках, корсетах, костюмах ангелов, демонов, вампиров, монахинь, убийц из старых фильмов и каких-то образах, которые, кажется, понимали только они сами. Кто-то уже был слишком пьяный, кто-то слишком громкий, кто-то слишком близко танцевал у стены, и всё это вместе создавало такую атмосферу, будто сюда пришли не просто выпить, а на несколько часов стать кем-то, кем в обычной жизни быть нельзя. — Если ты сейчас скажешь, что хочешь домой, я сделаю вид, что не знаю тебя, потому что мы слишком красиво выглядим для такого позора. Юна сказала это, поправляя на себе короткое красное платье с рожками, и Боён только усмехнулась, снимая пальцами вуаль чуть ниже, чтобы видеть зал лучше. — Я не хочу домой, я просто оцениваю, насколько тут безопасно оставить тебя одну, потому что у тебя уже глаза как у человека, который увидел своего парня и забыл про обещание не бросать меня через пять минут. — Я не брошу тебя через пять минут, я просто подойду поздороваться, скажу ему, что он красивый, он скажет мне, что я самая сексуальная женщина на этой вечеринке, и потом я вернусь к тебе как ответственная подруга. — Ты произнесла “вернусь” так неуверенно, что я уже мысленно желаю тебе счастливой личной жизни и ищу, где здесь бар. Юна, конечно, не вернулась через пять минут. Боён увидела её минут через десять в углу возле красной подсветки, где та уже прижималась к своему парню и целовалась так увлечённо, будто они не виделись несколько лет, а одни сутки. Боён посмотрела на это, медленно выдохнула и решила, что вечер, видимо, ей придётся переживать самой. Это её не особо удивило, скорее даже рассмешило. Юна была хорошей подругой, просто совершенно бесполезной, когда рядом появлялся её парень. Первые полчаса Боён держалась спокойно. Она взяла коктейль, поговорила с девушкой в костюме чёрного ангела, потом с каким-то парнем в маске вампира, который слишком старательно хвалил её образ и три раза повторил, что “траур ей очень идёт”, будто это был лучший комплимент в его жизни. Мужчины действительно часто на неё смотрели. Кто-то открыто, кто-то украдкой, кто-то задерживал взгляд на вуали, на губах, на том, как платье обтекает её фигуру. Боён замечала это, но не цеплялась. Ей даже нравилось быть немного отстранённой, будто образ вдовы давал ей право смотреть на всех сверху вниз и не отвечать на каждую попытку познакомиться. — Ты очень красиво выглядишь. Такой образ обычно выбирают девушки, которые хотят, чтобы их спасали или боялись. Парень в серебряной маске наклонился к ней слишком близко, но Боён только спокойно посмотрела на него через тонкую ткань вуали. — Тогда считай, что сегодня я выбрала второй вариант, потому что спасение обычно слишком утомительно и потом за него требуют номер телефона. Он засмеялся, но она уже почти не слушала, потому что в этот момент её взгляд случайно зацепился за фигуру у дальнего прохода. Ghostface. На самом деле таких масок на вечеринке было несколько. Она уже видела двоих у бара, одного на танцполе и ещё кого-то возле лестницы. Но этот отличался. Не костюмом даже, а тем, как просто стоял. На нём не было длинного плаща, только чёрная облегающая футболка, чёрные джинсы и белая маска Ghostface, из-за которой лицо полностью скрывалось. Образ был простым, почти ленивым, будто он не хотел слишком стараться, но именно это и работало. Правая рука у него была полностью забита татуировками, от плеча до кисти, и в красном свете они смотрелись ещё резче. На пальцах блестели кольца, на запястье — грубый браслет, а на тонкой цепочке у шеи висел маленький медиатор, который иногда ловил свет, когда он двигался. Эта деталь почему-то сразу запомнилась Боён. Не потому что она многое говорила, а потому что выглядела слишком личной. Он не танцевал, не пытался привлечь внимание, просто стоял немного в стороне, держа стакан в левой руке, и иногда наклонял голову, будто наблюдал за всем происходящим через маску с ленивым интересом. И в этом было что-то странно притягательное. Боён сама не поняла, почему начала смотреть. Может, из-за татуировок, может, из-за того, что он не снимал маску, хотя другие уже давно поднимали их на лоб, чтобы пить, курить, смеяться, целоваться. Может, из-за того, что он выглядел так, будто ему вообще не нужно видеть её лицо полностью, чтобы понимать, что она смотрит. Она не подошла, даже не подумала подойти. Просто наблюдала, делая вид, что слушает очередную историю человека рядом, хотя уже почти не улавливала слова. Вечеринка продолжалась, музыка становилась громче, люди пили больше, смех становился резче, чьи-то руки появлялись на чужих талиях, кто-то исчезал за тяжёлыми шторами VIP-комнат, но Ghostface всё так же оставался в маске. Проходил через зал, останавливался у бара, снова исчезал в полумраке и появлялся уже в другом конце помещения. И каждый раз Боён находила его взглядом быстрее, чем хотела бы признать. А потом она поняла, что дело не только в ней. Он тоже смотрел. Не постоянно, не грубо, не так, чтобы это выглядело очевидным для всех. Но каждый раз, когда она случайно поднимала глаза, его маска оказывалась повернута в её сторону. Когда она проходила мимо зеркальной стены, он стоял дальше за её отражением, когда она поправляла вуаль, он чуть наклонял голову, словно заметил это движение. Когда она смеялась чему-то, сказанному чужим человеком, его фигура в тёмном проходе оставалась неподвижной, но ощущение его внимания становилось почти физическим. Боён медленно сделала глоток коктейля и впервые за вечер почувствовала не скуку, не усталость и не желание найти Юну, чтобы сказать ей пару ласковых за предательство. Она почувствовала интерес. Опасный, тёплый, липкий, как красный свет на коже. И почему-то чем дольше этот незнакомец не снимал маску, тем сильнее ей хотелось узнать, что он скрывает под ней. Боён не сразу решилась отойти от зала. Сначала она ещё несколько минут пыталась делать вид, что всё под контролем: держала бокал, кивала каким-то людям, иногда отвечала на комплименты, но сама уже почти ничего не слышала из-за музыки и из-за того странного ощущения, что её всё ещё рассматривают из темноты. Ghostface то появлялся в отражении зеркал, то исчезал в толпе, то снова оказывался где-то на краю её зрения, и каждый раз она чувствовала это раньше, чем успевала повернуть голову. В какой-то момент ей стало нужно просто выйти, поправить помаду, убедиться, что вуаль не сбилась окончательно, и хотя бы пару минут побыть в месте, где бас не бьёт прямо в грудную клетку. Она поставила почти нетронутый коктейль на барную стойку, аккуратно придержала край длинного чёрного платья, чтобы не наступить на подол, и пошла по коридору в сторону туалетов, чувствуя, как красный свет сменяется более холодным, а шум вечеринки становится глухим, будто его накрыли толстой тканью. В туалете было неожиданно тихо, и это даже немного сбило её. Боён встала перед зеркалом, подняла вуаль, посмотрела на себя внимательнее и медленно выдохнула. Тёмная помада держалась почти идеально, только у уголка губ слегка размазалась, глаза выглядели чуть более напряжёнными, чем в начале вечера, а сама она, если честно, была похожа не на человека, который скучает на вечеринке, а на девушку, которая уже слишком сильно втянулась в игру, даже не успев понять правила. Она достала помаду, поправила губы, пальцами разгладила тонкую ткань вуали возле лица и тихо усмехнулась своему отражению, потому что всё это начинало выглядеть слишком кинематографично для обычной субботней ночи. — Просто мужик в маске, Боён. Просто мужик в маске, а не призрак твоей будущей ошибки, — пробормотала она сама себе и тут же поморщилась, потому что фраза вышла настолько драматичной, будто она уже мысленно написала заголовок для собственной глупости. Она спрятала помаду в маленькую сумочку, ещё раз поправила платье на бёдрах и вышла обратно в коридор, но сразу остановилась. Он стоял прямо перед ней. Не вплотную, не настолько близко, чтобы это выглядело грубо, но достаточно, чтобы она резко замерла у выхода и инстинктивно прижала ладонь к груди. Белая маска Ghostface смотрела на неё пустыми чёрными провалами глаз, капюшона не было, только чёрная футболка, татуированная рука, кольца на пальцах и эта странная неподвижность человека, который будто ждал именно её. В коридоре мигал тусклый красный свет, музыка из зала доходила сюда приглушённо, и от этого он выглядел ещё более нереально. Боён испугалась, конечно, на секунду, но не отступила. Потому что вместе со страхом внутри сразу поднялось что-то другое — любопытство, азарт и горячее, неприятно приятное понимание, что вот он. Теперь не в другом конце клуба, не в отражении, не в толпе. А прямо перед ней. — У тебя слишком красивый траурный вид для женщины, которая якобы скорбит. Начинаю подозревать, что мужа ты похоронила не от горя, а ради страховки. Голос оказался ниже, чем она ожидала. Спокойный, чуть хриплый, с мягкой насмешкой, будто он не просто говорил, а специально проводил словами по коже. И что самое раздражающее — этот голос идеально подходил к маске. Не слишком театральный, не глупо пугающий, не пьяный. Он звучал так, будто человек под маской прекрасно понимает, как на него реагируют, и не собирается торопиться. Боён чуть приподняла подбородок, пытаясь вернуть себе хотя бы половину прежней уверенности. — А ты слишком уверенно стоишь в тёмном коридоре для человека в маске убийцы. Начинаю подозревать, что тебе просто никто не объяснил, как знакомятся нормальные люди. Он тихо рассмеялся, и этот смех почти не прошёл через маску, а скорее родился где-то глубже, в груди. Боён поймала себя на том, что ей хочется услышать его снова. Это было странно, потому что она даже лица его не видела, но уже начала привязываться к деталям: голос, правая рука, татуировки, манера стоять так спокойно, будто весь клуб шумит где-то далеко, а он существует отдельно от него. — Нормальные люди сегодня в основном напиваются, снимают маски через десять минут и объясняют незнакомкам, что они “вообще-то не такие, как все”. Мне показалось, что тебе это уже надоело, поэтому я решил не портить вечер банальностями. — Смело с твоей стороны решать, что мне надоело, хотя мы разговариваем впервые. Может быть, я как раз люблю банальности, скучные комплименты и людей, которые сразу называют своё имя, чтобы не выглядеть подозрительно. — Если бы ты любила банальности, ты бы не смотрела весь вечер на мужчину в маске, который стоит в тени и даже не пытается выглядеть дружелюбно. Боён на секунду замолчала, потому что он сказал это слишком спокойно. Не как предположение, а как факт. И в этом была первая маленькая ловушка. Он видел. Не просто заметил один взгляд, не случайно поймал её внимание, а именно понял, что она наблюдала за ним весь вечер. — Ты очень самоуверенный для человека, который сам весь вечер не снимал маску и явно наслаждался тем, что на него смотрят. — Я наслаждался не тем, что на меня смотрят. Я наслаждался тем, как смотрела ты. Он сделал шаг ближе, небольшой, почти ленивый, но расстояние между ними сразу стало другим. Боён не отступила, хотя могла. Позади была стена, сбоку дверь туалета, впереди он — в маске, с этим голосом и с татуированной рукой, которая свободно опустилась вдоль тела. Она понимала, что нормальный человек сейчас должен либо отойти, либо пошутить, либо хотя бы спросить, чего ему нужно. Но вместо этого она стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри всё медленно натягивается. — Может быть, я просто пыталась понять, почему из всех людей в одинаковых масках именно ты выглядишь так, будто не ошибся дверью и пришёл сюда не ради костюма, а ради чего-то своего. — И поняла? — Пока нет. Ты слишком старательно прячешь лицо, а по голосу и татуировкам сложно составить полную картину, хотя, надо признать, начало у картины неплохое. Он чуть наклонил голову, и Боён почти физически почувствовала его улыбку под маской, хотя не видела её. — Это был комплимент? — Это была осторожная оценка, потому что комплименты людям в масках нужно выдавать дозированно. Вдруг ты потом решишь, что я уже полностью попалась. — А ты не попалась? Она усмехнулась, но дыхание уже стало чуть менее ровным. Это раздражало, потому что он будто намеренно говорил спокойно, не повышая голос, не торопясь, и из-за этого каждое слово звучало ближе. Она прислонилась плечом к стене, скорее чтобы выглядеть расслабленнее, чем потому что ей правда было удобно. — Если бы я попалась, я бы уже спросила, как тебя зовут, где ты живёшь и почему ты так драматично стоишь в коридоре вместо того, чтобы нормально веселиться. — Тогда начни с первого. Мне интересно, как зовут женщину, которая пришла на вечеринку в образе вдовы и при этом выглядит так, будто сама выбирала, кого хоронить. Боён хотела засмеяться, но вышло только тихое фырканье. Шутка была наглая, но не дешёвая, и, что хуже, ей понравилось, как он это сказал. — Пак Боён. И предупреждаю сразу, если ты сейчас сделаешь ещё одну шутку про мёртвого мужа, я решу, что у тебя очень узкий набор тем для флирта. — Пак Боён, — повторил он медленно, будто пробовал имя на вкус. — Хорошо звучит. Подходит тебе больше, чем “чёрная вдова с подозрительно сухими глазами”. — Спасибо за экспертную оценку, человек без имени. — Моё имя пока не так интересно, как твоя реакция на его отсутствие. — То есть ты из тех, кто думает, что загадочность заменяет личность? — Нет. Я из тех, кто понимает, что если снять всё слишком рано, игра закончится быстрее, чем должна. Он сказал это мягко, почти лениво, но Боён всё равно почувствовала, как фраза ложится куда-то ниже горла. В ней было не только про имя, не только про маску и она ненавидела то, насколько легко это считывала. — Ты так говоришь, будто уже решил, что между нами есть какая-то игра. — А разве нет? Ты могла пройти мимо, когда вышла из туалета. Могла позвать кого-то. Могла сказать мне отойти. Но ты стоишь, поправляешь вуаль и пытаешься выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле. Боён медленно скрестила руки на груди, хотя этот жест должен был защищать, а вышел почти вызывающим, потому что платье от этого натянулось чуть сильнее, и она заметила, как его маска на секунду опустилась ниже — туда, где взгляд должен был скользнуть по её телу. — А ты мог не стоять у женского туалета как самый стильный подозреваемый вечера, но почему-то стоишь. Так что давай не будем делать вид, что я тут единственная любопытная. Он молчал пару секунд, потом сделал ещё один шаг. Теперь он был совсем близко. Не касался её, но уже занимал её пространство. Боён почувствовала запах — не сильный, почти скрытый под воздухом клуба: что-то терпкое, мята, немного дыма и кожа. Он наклонился, поставил одну ладонь на стену рядом с её головой, не прижимая её, но создавая ощущение, что выход теперь существует только если он сам захочет отступить. И самое странное — ей не стало страшно. Ей стало жарко. — Ты говоришь так, будто хочешь, чтобы я признался первым. — А ты говоришь так, будто привык получать то, что хочешь, даже не называя своего имени. — Не всегда. Иногда мне нравится ждать, пока человек сам подойдёт ближе. — А если человек не подойдёт? — Тогда я проверяю, правда ли он не хочет. Она подняла на него взгляд через вуаль, и ткань между ними вдруг стала какой-то смешной преградой. Он скрывал лицо маской, она скрывала своё вуалью, и в этом было что-то почти честное. Никто из них не давал другого полностью, но оба уже явно хотели больше. — Сними маску. Он не двинулся, даже не отстранился. Только чуть повернул голову, будто ожидал этого вопроса. — Пока рано. — Ты сам сказал, что банальности тебе не интересны. А прятать лицо весь вечер и загадочно отказываться — это, знаешь, тоже уже почти банальность. — Возможно. Но ты сейчас не выглядишь разочарованной. — Я выгляжу терпеливой. Это совсем другое. — Нет, Боён. Ты выглядишь так, будто злишься, потому что тебе интересно, а интерес ты не планировала проявлять сегодня вечером. Она хотела ответить сразу, но слова на секунду закончились. Потому что он попал слишком точно. Она действительно не планировала. Она пришла сюда просто пережить вечер, немного посмеяться над Юной, возможно, выпить один коктейль и уйти домой с мыслью, что социальная жизнь переоценена. Но теперь стояла в тёмном коридоре с незнакомцем в маске, который говорил её имя таким голосом, что у неё по спине шли мурашки. — Ты опасно много думаешь, что всё про меня понял. — Я не всё понял. Но я понял, что тебе нравится мой голос, потому что каждый раз, когда я говорю тише, ты слушаешь внимательнее. Понял, что ты смотрела на мою руку дольше, чем на маску. Понял, что ты не любишь дешёвый флирт, но очень любишь, когда человек говорит прямо и не суетится. Боён сглотнула, взгляд сам опустился на его татуированную руку возле её головы. Пальцы длинные, кольца, тёмные линии на коже, браслет у запястья. Она почти представила, как эта рука смотрелась бы на её талии, и тут же разозлилась на себя за эту мысль. — А я поняла, что ты слишком хорошо умеешь говорить, но почему-то не говоришь самого простого. Например, кто ты. — Может быть, если ты узнаешь слишком быстро, тебе станет скучно. — А может быть, если будешь слишком долго тянуть, я решу, что ты просто трусишь показать лицо. Он тихо рассмеялся, и от этого звука у неё снова предательски потеплело внутри. — Хорошая попытка. Но нет, сегодня не ты задаёшь темп. — Ты уверен? — Да. — Очень зря. Она сказала это с улыбкой и чуть наклонилась ближе, ровно настолько, чтобы он заметил, что она тоже умеет играть. Между ними осталось совсем мало воздуха. Он не отодвинулся, только опустил голову чуть ниже, и теперь голос звучал почти у её лица. — Осторожно, Пак Боён. Если продолжишь смотреть на меня так, я решу, что ты хочешь не снять маску, а проверить, что я буду делать, если ты попробуешь. — А что ты будешь делать? Он медленно убрал руку со стены, будто давая ей пространство, но сам остался так же близко. — Пока — отпущу тебя обратно в зал. Пусть тебе будет время подумать, правда ли ты хочешь знать моё имя. Боён неожиданно почувствовала разочарование. Глупое, резкое, слишком очевидное. Он это заметил, конечно. Его голова чуть наклонилась, и она опять почти увидела улыбку там, под маской. — Ты сейчас очень красиво пытаешься сделать вид, что тебе всё равно. — А ты очень нагло пользуешься тем, что у тебя маска и мне сложнее понять, насколько ты собой доволен. — Поверь, доволен. — Вот даже не сомневалась. Он отступил на шаг, и только тогда Боён поняла, что всё это время стояла почти не двигаясь, будто его близость действительно держала её на месте сильнее любой руки. Он кивнул в сторону зала, где музыка снова стала громче, потому что кто-то открыл дверь в основной проход. — Идём, вдова. Тебя уже слишком долго нет, люди могут подумать, что ты нашла следующую жертву. — А если нашла? Он остановился на полпути, повернул маску к ней и ответил так спокойно, что у неё снова сбилось дыхание. — Тогда не снимай вуаль слишком рано. Мне тоже нравится играть. Боён вышла за ним обратно в шумный красный свет, уже прекрасно понимая, что этот разговор не закончился. Он просто дал ей паузу. И почему-то она почти сразу начала ждать, когда он снова сократит расстояние. Когда Боён вернулась в зал, всё вокруг будто стало громче, хотя музыка, люди и свет были такими же, как раньше. Просто теперь она уже не могла воспринимать вечеринку отдельно от него. Красный свет ложился на лица, маски, плечи и бокалы, кто-то смеялся слишком громко, кто-то танцевал у стены, кто-то целовался на диване за полупрозрачной шторой, а Боён шла между всем этим и старалась выглядеть так, будто ничего особенного не произошло. Будто она просто вышла поправить помаду, встретила в коридоре странного парня в маске, поговорила с ним пару минут и вернулась обратно. Но внутри всё было не так просто. Его голос всё ещё звучал где-то рядом с ухом, хотя он шёл не прямо за ней, а чуть в стороне, растворяясь в толпе так легко, будто эта вечеринка была его территорией. Боён подняла вуаль чуть выше, чтобы лучше видеть людей, и всё равно почти сразу поймала себя на том, что ищет его глазами. Она встала у бара, заказала воду вместо второго коктейля, потому что голова и так уже слегка плыла не от алкоголя, а от всего происходящего, и попыталась переключиться на что-то нормальное. Бармен что-то спросил, она ответила на автомате, пальцами провела по краю бокала и уже почти убедила себя, что нужно просто перестать играть в эту странную игру, как вдруг чья-то ладонь легла ей на талию из темноты. Не резко, не грубо, но уверенно. Так, будто имел право. Боён вздрогнула, но не отступила. Потому что сразу поняла, кто это. По руке, по кольцам, по тому, как его пальцы легли поверх ткани платья, не сжимая, но оставляя после себя горячее ощущение. — Ты слишком быстро начала искать меня глазами, Пак Боён. Я хотел дать тебе больше времени, но, кажется, ты решила не пользоваться этой паузой, а сразу выдать себя. Его голос был совсем рядом, почти у самого уха, и от этого у неё по спине прошла мелкая дрожь. Он стоял за ней, маска, наверное, почти касалась её вуали, но она не поворачивалась сразу. Если он хотел игры, она тоже могла играть. Боён медленно взяла бокал, сделала глоток воды и только потом чуть повернула голову, ровно настолько, чтобы он понял, что она услышала каждое слово. — А ты слишком быстро вернулся, чтобы делать вид, что это я одна не умею ждать. Если хотел выглядеть загадочно и недоступно, тебе стоило продержаться хотя бы десять минут, а не появляться у меня за спиной, как очень красивый тревожный сигнал. — Я не говорил, что умею ждать, когда мне интересно. Я говорил, что люблю смотреть, как человек сам решает, хочет он сбежать или остаться. — И какой вывод ты сделал, раз уже держишь меня за талию? — Пока только тот, что ты не убрала мою руку. Это не признание, но очень приятная деталь. Боён усмехнулась, хотя сердце стучало слишком быстро. Она могла бы убрать его руку, если бы хотела. Могла бы сказать ему отойти. Но вместо этого она сама чуть сдвинулась назад, почти незаметно, просто проверяя его реакцию. Его пальцы на её талии на секунду стали крепче, и она почувствовала эту маленькую победу всем телом. — Не делай такое довольное лицо под маской. Я его не вижу, но почему-то уверена, что оно там именно такое. — Тогда тебе ещё сильнее должно быть интересно, насколько ты права. — Ты опять пытаешься сделать так, чтобы я попросила снять маску? — Нет. Я пытаюсь понять, сколько раз ты сама вернёшься к этой мысли за вечер. Она уже хотела ответить, но он исчез раньше, чем она успела повернуться к нему полностью. Просто убрал руку, сделал шаг назад и растворился в движении людей, оставив её у бара с бокалом воды и очень глупым ощущением, что у неё только что забрали тепло. Боён медленно выдохнула, опустила взгляд на свою талию, будто там мог остаться след от его пальцев, и раздражённо улыбнулась. Это было нечестно. Он говорил мало, но попадал слишком точно. Появлялся именно тогда, когда она начинала думать о нём. Исчезал раньше, чем она могла вернуть контроль. И самое неприятное — ей это нравилось. Она решила не ждать его. Специально. Прошла через зал медленнее, чем обычно, поправила вуаль, зная, что он где-то смотрит, задержалась возле зеркальной стены и сделала вид, что проверяет помаду, хотя на самом деле смотрела в отражение за своей спиной. Он был там. У дальнего прохода, в той же маске, с той же расслабленной позой, чуть наклонив голову. Когда их взгляды встретились через зеркало, Боён почти рассмеялась, потому что это уже выглядело слишком очевидно. Она сама прошла мимо него ближе, чем нужно. Не остановилась, не заговорила первой, просто задела краем вуали его плечо, и ткань на секунду скользнула по его чёрной футболке. Он не схватил её, не остановил. Только тихо сказал ей вслед, так, чтобы услышала только она: — Осторожнее, вдова. Если будешь задевать меня специально, я решу, что ты всё-таки хочешь стать моей проблемой. Боён остановилась, повернулась через плечо и посмотрела на него с такой спокойной улыбкой, будто внутри у неё не всё сжималось от его голоса. — А ты всегда называешь проблемой девушку, которая просто проходит мимо, или это твой способ признаться, что я тебе мешаю сосредоточиться? — Ты мне не мешаешь. Ты очень удачно отвлекаешь. — Тогда, может, скажешь своё имя в благодарность за такой полезный эффект? — Боён, если я скажу имя сейчас, ты слишком быстро решишь, что победила. — А если не скажешь, я решу, что ты боишься проиграть. Он молчал пару секунд, и через маску всё равно чувствовалась его улыбка. Потом он наклонился чуть ближе, не касаясь её, но заставляя пространство между ними снова стать меньше. — Мне нравится, что ты уже называешь это игрой. Значит, я был прав. Она хотела ответить, но он снова не дал этой сцене закончиться обычным разговором. Вместо этого он кивнул в сторону тяжёлой шторы, за которой скрывалась одна из VIP-комнат, и протянул ей руку. Не как приглашение на танец в классическом смысле. Скорее как вызов. Боён посмотрела на его татуированную ладонь, на кольца, на чёрные линии на коже и поняла, что если сейчас откажется, то весь вечер будет жалеть. Поэтому вложила свои пальцы в его руку, и он повёл её через зал, не сжимая слишком сильно, но так уверенно, что ей даже не пришлось спрашивать, куда они идут. VIP-комната оказалась не пустой. За низкими столиками сидели люди с бокалами, кто-то смеялся на диване, кто-то целовался в полумраке, несколько человек танцевали у стены под тяжёлую медленную музыку с густым басом. Свет здесь был краснее, приглушённее, будто всё вокруг специально делало кожу теплее, тени глубже, движения медленнее. Боён успела только оглядеться, когда он встал за её спиной. Его руки легли ей на талию с той же спокойной уверенностью, и на этот раз она уже не вздрогнула от неожиданности, просто замерла на секунду, потому что его грудь оказалась близко к её спине, дыхание — возле уха, а пальцы — на тонкой ткани платья. — Расслабься. Я не привёл тебя сюда, чтобы ты стояла как красивая статуя на похоронах своего выдуманного мужа. — Ты слишком часто вспоминаешь моего несуществующего мужа. Начинаю думать, что между вами была какая-то личная история, и теперь ты решил отомстить через танец с его вдовой. — Если бы я хотел отомстить, я бы танцевал хуже. А я, кажется, собираюсь сделать тебе приятно. Она засмеялась тише, чем хотела, потому что его ладони мягко направили её бёдра в ритм музыки. Сначала Боён двигалась осторожно, больше чувствуя его, чем саму мелодию. Но бас был низкий, тягучий, воздух горячий, его тело сзади слишком реальное, и через несколько секунд она сама начала двигаться плавнее. Не резко, не показательно. Просто ближе к нему. Её спина почти касалась его груди, вуаль зацепилась за его плечо, и он не стал её убирать сразу. Наоборот, задержал пальцы на тонкой ткани возле её ключицы и наклонился к уху. — Ты весь вечер делаешь вид, что тебе не интересно, но каждый раз, когда я ухожу, ты ищешь меня глазами. Это очень красиво, но очень плохо скрыто. Боён повернула голову чуть в сторону, настолько, чтобы её губы почти оказались рядом с маской. — А ты весь вечер делаешь вид, что просто играешь, но почему-то каждый раз возвращаешься именно ко мне. Это тоже красиво, но, если честно, не выглядит как полный контроль. Его руки на её талии на секунду стали крепче. Не больно, но заметно, и Боён поняла, что попала. — Возможно, мне нравится возвращаться туда, где меня уже ждут. — Я не ждала. Я просто наблюдала за твоими драматичными появлениями в разных углах клуба, потому что ты слишком стараешься выглядеть случайностью. — Тогда почему сейчас не уходишь? — Потому что ты танцуешь лучше, чем шутишь про покойников. Он тихо рассмеялся, и этот звук снова ударил ей куда-то под кожу. Боён почувствовала, как его ладонь скользнула чуть выше по её талии, удерживая её ближе, а вторая осталась ниже, задавая темп. Она могла бы отойти. В комнате были люди, музыка, свет, всё ещё оставалось достаточно пространства, чтобы сделать шаг вперёд и закончить это. Но вместо этого она сама прижалась спиной к его груди сильнее, двигаясь в ритм, и услышала, как он на секунду выдохнул у её уха. — Вот теперь ты честнее. — Не привыкай. Это просто музыка виновата. — Конечно. Музыка, красный свет, маска, вуаль. Очень удобно, когда можно переложить желание на декорации. Она закрыла глаза на секунду, потому что его голос, его ладони, его близость и эта спокойная наглость одновременно раздражали и заводили её. Боён хотела выиграть этот разговор, но каждый раз, когда он говорил чуть тише, она забывала половину своих заготовленных фраз. — Почему ты не снимаешь маску? Все остальные давно уже устали изображать загадочность, а ты будто принципиально решил довести это до конца. — Потому что тебе нравится не знать. — Ты слишком уверен в том, что мне нравится. — Я чувствую, как ты реагируешь, когда я говорю тебе на ухо и ты не можешь видеть моё лицо. Ты не отстраняешься, Боён. Ты замираешь, слушаешь и потом двигаешься ближе, будто сама себе не веришь. Она резко открыла глаза, но отойти всё равно не смогла. Его слова были слишком прямыми, и именно поэтому внутри всё стало ещё горячее. Она медленно положила ладонь поверх его руки на своей талии, не убирая, а будто проверяя, насколько он настоящий. — А ты чувствуешь, как я реагирую, или просто очень хочешь в это верить? — Я чувствую достаточно, чтобы знать, что если сейчас попрошу тебя уйти со мной в комнату потише, ты сначала сделаешь вид, что сомневаешься, а потом всё равно пойдёшь. — Ты сейчас проверяешь меня? — Нет. Предупреждаю, что скоро проверю. Боён обернулась в его руках почти полностью, теперь они стояли лицом друг к другу, но он всё ещё держал её за талию, и маска была так близко, что она могла рассмотреть мелкие царапины на белом пластике. Под этой маской был мужчина, имя которого она не знала, лицо которого не видела, но при этом его голос уже звучал для неё интимнее, чем многие знакомые лица. Она подняла руку и почти коснулась края маски, но он поймал её пальцы раньше, чем она успела сделать это до конца. — Пока рано. — Ты боишься, что без маски станешь обычным? — Нет. Я боюсь, что тебе слишком понравится и ты забудешь, как интересно было до этого. — Ты невыносимый. — Но ты всё ещё танцуешь со мной. Он снова повернул её спиной к себе, мягко, но уверенно, и прижал ближе под очередной низкий удар баса. Боён уже не пыталась выглядеть равнодушной. Она двигалась вместе с ним, чувствуя его ладони, его дыхание, его молчаливую усмешку где-то у виска. Между ними не произошло ничего, что нельзя было бы объяснить танцем, но именно от этого напряжение становилось сильнее. Всё ещё можно было остановить. Всё ещё можно было сказать, что это просто игра, маска, музыка и вечер, который завтра станет странным воспоминанием. Но Боён уже понимала, что не хочет останавливать. А он, кажется, понял это даже раньше неё. После танца Боён уже не могла делать вид, что всё это просто странный эпизод вечеринки. Музыка ещё гудела в теле, его ладони будто остались на талии даже тогда, когда он отпустил её, а в голове крутилась одна очень неприятная мысль: она ждала, что он сделает дальше. Не просто хотела узнать, кто под маской, не просто цеплялась за загадку, а именно ждала следующего шага. И он, кажется, это прекрасно понимал. Он не тащил её из VIP-комнаты резко, не хватал за руку слишком грубо, не устраивал спектакль. Просто наклонился к её уху, сказал, что здесь стало слишком шумно для их разговора, и протянул её за ладонь на выход. Они вышли из VIP-комнаты в коридор, где музыка стала глуше, а красный свет — темнее и мягче. Здесь людей было мало: кто-то прошёл мимо, смеясь и держась за стену, кто-то исчез за дверью одной из закрытых комнат, потом снова стало почти пусто. На стене висело большое зеркало в тяжелой тёмной раме, отражавшее мерцающие полосы света, их силуэты и странную, слишком красивую картинку: она — в чёрной вуали, с тёмными губами и платьем, которое выглядело как дорогой траур по мужчине, которого никогда не существовало; он — в маске Ghostface, в чёрной футболке, с забитой татуировками рукой и таким спокойствием, будто давно знал, что приведёт её именно сюда. Боён успела только посмотреть на их отражение, как он уже развернул её к себе и мягко, но уверенно прижал к стене рядом с зеркалом. Не так, чтобы было больно. Не так, чтобы она чувствовала себя запертой. Скорее так, чтобы у неё не осталось иллюзии, будто между ними всё ещё обычный разговор. — Ты каждый раз уводишь меня туда, где становится тише, но почему-то от этого мне не спокойнее. Это такой способ быть загадочным, или ты просто не любишь разговаривать там, где другие люди могут услышать, как ты слишком уверен в себе? — Мне нравится смотреть, как ты меняешься, когда вокруг становится меньше шума. В зале ты держишь лицо, в VIP-комнате начинаешь играть, а здесь уже думаешь не о том, что сказать красиво, а о том, как не выдать себя дыханием. Боён чуть усмехнулась, хотя дыхание и правда было неровным. Он стоял близко, почти касаясь её коленом. Его маска была направлена прямо на неё, и это раздражало сильнее, чем если бы он смотрел открытым лицом. Она не видела глаз, не видела улыбки, не могла понять, где заканчивается игра и начинается что-то настоящее, но тело почему-то реагировало так, будто всё уже решило за неё. — Ты слишком много говоришь про то, как я реагирую. Может, расскажешь хоть что-то про себя, чтобы я тоже могла делать вид, что читаю тебя как открытую книгу? — Если я расскажу про себя, тебе станет проще. А мне пока нравится, что тебе сложно. — Очень щедро с твоей стороны. Тогда я буду угадывать, раз ты так цепляешься за свою тайну. Ты актёр? У тебя слишком хорошо получается стоять в маске и делать вид, что весь мир работает на твою драматичность. — Плохое начало, Боён. Если бы я был актёром, я бы уже произнёс монолог на три минуты о том, как твоя красота свела меня с ума в этом красном свете. — Тогда фотограф? Ты весь вечер смотришь, и я уверена, мысленно выставляешь кадр, свет, ракурс и уже знаешь, где у меня будет лучшая сторона. — Фотограф бы попросил тебя повернуться к свету. Я пока больше думаю о том, как ты выглядишь, когда пытаешься не смотреть на мой рот, хотя даже не видишь его полностью. Она сглотнула, потому что он снова попал. И сделал это слишком спокойно. Боён отвернулась к зеркалу, будто оно могло спасти её от этого разговора, но отражение только всё ухудшило. В нём он стоял почти вплотную, тёмный, закрытый, пугающе притягательный, а она выглядела так, будто действительно попала в чужую игру и уже не хотела из неё выходить. — Ладно, тогда, может быть, ты тот самый странный богатый друг организатора, который приходит на такие вечеринки не веселиться, а выбирать, кого потом будет мучить загадочными взглядами и непрошеными философскими фразами в коридоре? — Уже теплее, но всё равно мимо. Хотя мне нравится, что в твоей версии я достаточно богатый, чтобы быть странным официально, а не просто подозрительным парнем в маске. — Бармен, который решил уйти в криминал? Это бы многое объяснило. Ты явно умеешь работать с людьми, знаешь, когда подойти, когда исчезнуть, и почему-то слишком уверенно держишься в тёмных коридорах. Он тихо рассмеялся, и звук этот снова прошёл по ней неприятно приятной волной. Он наклонился ниже, почти к её шее. Просто остановился у края вуали, так близко, что она почувствовала его дыхание через тонкую ткань. Это было почти хуже поцелуя, потому что он не давал ей того, чего она уже начинала ждать. Только обещание, только близость, только контроль, который оставался у него в руках. — Ты плохо угадываешь, но мне нравится, что ты продолжаешь. В этом есть что-то упрямое. Как будто если найдёшь правильный ответ, сможешь снова поставить всё на понятные места. — А ты не хочешь быть понятным, потому что тогда, возможно, окажешься обычным человеком. И вся эта маска, голос, татуировки, игра — всё станет не таким опасным. — Я не боюсь оказаться обычным. Я просто вижу, что тебе сейчас нравится не обычное. Тебе нравится, что ты не знаешь, кто я. Нравится, что не можешь предсказать, что я сделаю дальше. Нравится, что я стою так близко и всё равно не тороплюсь. Его пальцы поднялись к краю её вуали, медленно провели по тонкой ткани возле её щеки, потом ниже, к подбородку, не касаясь кожи напрямую. Боён стояла неподвижно, чувствуя, как от этого почти-касания внутри всё сжимается сильнее, чем от настоящей руки на талии. Он действительно не спешил. И именно поэтому она начинала терять терпение. — Ты говоришь так, будто знаешь меня уже дольше одного часа. — Иногда часа хватает, если человек слишком честно реагирует. Ты можешь говорить сколько угодно, но тело у тебя намного откровеннее, чем фразы. — Осторожнее. Ещё немного, и я решу, что ты просто самовлюблённый придурок с красивым голосом. — Если бы ты правда так решила, ты бы уже ушла. А ты стоишь, слушаешь, и каждый раз, когда я делаю паузу, ждёшь, что я скажу дальше. Он был прав, и это раздражало. Боён подняла руку к его маске, но он не остановил её сразу. Просто смотрел — насколько можно было “смотреть” через пустые чёрные прорези, — и позволил её пальцам коснуться холодного края пластика. На секунду ей показалось, что он всё-таки даст. Что она сейчас поднимет маску, увидит его лицо и эта странная власть неизвестности наконец закончится. Но он перехватил её запястье мягко, почти лениво, и опустил руку обратно. — Пока нет. — Ты же понимаешь, что чем дольше запрещаешь, тем сильнее хочется сделать наоборот? — Конечно. Именно поэтому я и запрещаю. — Невыносимый. — Зато ты не скучаешь. Она хмыкнула, но улыбка быстро пропала, потому что он вдруг стал серьёзнее. Не мрачно, не резко. Просто голос стал ниже, а ладонь снова легла на её талию. Боён увидела их отражение так ясно, что на секунду даже забыла как дышать. Его вторая ладонь легла на стену рядом с зеркалом, и вся сцена выглядела как кадр из клипа, который она бы точно пересмотрела несколько раз, если бы увидела со стороны. — Посмотри на себя. Ты всё ещё пытаешься выглядеть так, будто контролируешь ситуацию, но, Боён, тебе очень идёт, когда контроль начинает трескаться. — А тебе очень идёт говорить так, будто ты уверен, что я не развернусь и не уйду. — Я не уверен. Я просто вижу, что ты не хочешь. Его голос был у её уха, вуаль почти касалась маски, а его пальцы на талии держали её ровно настолько крепко, чтобы она чувствовала, что может отойти, но не хочет. Боён смотрела на их отражение и понимала, что ещё немного — и эта игра перестанет быть просто словами. Он тоже это понимал. Поэтому не спешил. Проводил пальцами по её талии, задерживался у края платья, снова поднимался выше, не позволяя ей привыкнуть ни к одному движению. — Тебе очень идёт этот траур. Правда, дорого, красиво, опасно. Но я бы предпочёл увидеть, как ты выглядишь, когда перестаёшь держать лицо. — Ты слишком уверен, что тебе дадут это увидеть. — Ты уже дала больше, чем планировала. Боён резко развернулась к нему лицом, потому что зеркало стало слишком честным. Она стояла почти вплотную, и теперь между ними не было даже отражения, в которое можно спрятаться. Только маска, его дыхание и эта близость, от которой пальцы сами захотели снова потянуться к его лицу. — Сними маску. Хоть на секунду. — Нет. — Я даже не прошу имя, хотя это уже начинает выглядеть как глупая принципиальность. Просто лицо. Мне нужно понимать, с кем я говорю. — Тебе не нужно. Тебе хочется. — Какая разница? — Огромная. С тем, что нужно, спорят. С тем, что хочется, обычно дольше играют. Она почти разозлилась. Именно почти, потому что злость была, но под ней тут же поднималось возбуждение от того, насколько уверенно он держал границу. Не грубо, не насмешливо, а так, будто прекрасно знал: она не уйдёт только из-за отказа. И это бесило, потому что он снова был прав. Боён резко подняла обе руки к маске, уже не так осторожно, а с прямым вызовом, но он перехватил её быстрее. Одной рукой собрал её запястья и поднял над головой, прижимая к стене крепко, но без боли. Второй ладонью закрыл ей глаза, полностью отрезая даже ту малость, которую давали свет и отражение. Она резко вдохнула. — Ты сейчас серьёзно? — Очень даже. — Ты понимаешь, что это нечестно? Я и так не вижу твоё лицо, а теперь ты ещё и глаза мне закрыл. — Именно поэтому ты наконец перестанешь спорить взглядом и начнёшь слушать. Боён могла бы сказать что-то резкое. Могла бы потребовать отпустить. Но вместо этого замерла, чувствуя, как его ладонь закрывает глаза, как другая рука держит её запястья над головой, как он наклоняется ближе. Она услышала тихий звук — будто маска чуть сдвинулась. Не снялась. Только приподнялась настолько, чтобы открыть ему рот. Она не видела ничего. Только чувствовала его дыхание у своих губ, мяту, немного алкоголя, дым и этот запах, который теперь уже связывался с ним, хотя она всё ещё не знала его имени. — Если не хочешь, скажи сейчас. Его голос был совсем близко. Уже без насмешки и от этого у неё внутри что-то чуть дрогнуло, потому что он всё-таки оставил ей выбор, даже находясь так близко. — Я бы сказала раньше, если бы не хотела. Он не ответил словами. Просто поцеловал. Сначала медленно. Почти осторожно, будто проверяя, как она отреагирует без зрения, без маски, без возможности контролировать выражение его лица. Его губы были тёплыми, мягче, чем она ожидала, но в самом поцелуе сразу была уверенность. Боён напряглась на секунду, просто от неожиданности, а потом выдохнула ему в губы и ответила. И вот тогда он углубил поцелуй. Язык скользнул к её языку медленно, без грубости, но так настойчиво, что она невольно выгнулась к нему, хотя руки всё ещё были подняты над головой. Вкус был именно таким, каким она успела представить за вечер, от чего голова быстро стала пустой. Она перестала сопротивляться почти сразу. Не потому что сдалась, а потому что спорить в этот момент стало бессмысленно. Его губы двигались уверенно, глубоко, он целовал её так, будто давно знал, как заставить её забыть, где они находятся. Ладонь на её глазах оставалась тёплой и плотной, мир за ней исчез, и всё сузилось до его губ, его дыхания, его пальцев на её запястьях. Боён тихо застонала в поцелуй, совсем коротко, почти зло на саму себя, но он услышал. Конечно услышал. Его рука сжала её запястья чуть крепче, а поцелуй стал глубже, требовательнее, уже совсем не похожим на осторожную проверку. Когда он отстранился, Боён ещё пару секунд стояла с закрытыми глазами под его ладонью и тяжело дышала. Губы горели, сердце било слишком быстро, а тело требовало продолжения так явно, что злиться становилось почти смешно. — Я не сниму маску, Боён. Тебе ведь нравится эта игра. Он сказал это у самых её губ, и она почувствовала, как он улыбается. Это было последней каплей. Она резко дёрнула руки, но он не отпустил сразу. Не из силы, а из игры. Потом всё же ослабил хватку, и она опустила ладони ему на грудь, почти толкая, но не настолько, чтобы он действительно отступил. — Ты слишком уверен в том, что мне нравится. — После такого поцелуя ты всё ещё хочешь спорить? — Особенно после такого поцелуя я хочу спорить. — Тогда спорь. Только не уходи. Она подняла взгляд на маску, на эту белую, наглую, невыносимую преграду между ними, и поняла, что ненавидит его спокойствие почти так же сильно, как хочет снова услышать его голос у своего уха. Он был прав. Ей нравилась игра, нравилось не знать, нравилось злиться, что он не даёт ей лицо, и одновременно чувствовать, как от этого неизвестного всё становится ещё горячее. Боён медленно провела языком по нижней губе, всё ещё чувствуя его вкус, и тихо ответила: — Я не ухожу. Но если ты продолжишь играть, будь готов, что я тоже перестану быть вежливой. Он чуть наклонил голову, и в этой маске снова будто появилась улыбка. — Вот этого я и жду. _____ Они вышли наружу, и воздух ударил в лицо — не холодом, а свежестью, которой так не хватало в душном клубе. Дождь уже шёл, не ливень, не тот шумный поток, который заставляет людей прятаться под козырьки и ругаться на погоду. Это был густой, ночной, почти ленивый дождь, от которого асфальт под ногами начинал блестеть, как чёрное зеркало, а огни вывесок расплывались в оранжевые и красные пятна. Боён подняла лицо на секунду, и первые капли упали ей на вуаль, на щёки, на губы. Она не успела испугаться, что макияж потечёт, что платье намокнет — потому что в следующее мгновение он взял её за руку и повёл к машине. Она видела её краем глаза: тёмная, стильная, без вычурных деталей, припаркованная чуть поодаль от входа, будто он заранее знал, что вечеринка не задержится. Он открыл заднюю дверь, и она на секунду замерла. Он выбрал заднее сиденье. И этот выбор прозвучал громче любого приглашения. Боён скользнула внутрь, чувствуя, как кожаные сиденья холодят голые ноги выше чулок. Музыка из клуба теперь доносилась приглушённо, будто издалека, а дождь барабанил по крыше — ровно, монотонно, создавая ощущение отдельной реальности, где есть только они, темнота и этот звук. Он не залез следом сразу. Придержал дверь, наклонился, и в слабом свете уличного фонаря его маска снова блеснула белым пластиком. Он смотрел на неё сверху вниз, но она уже не чувствовала раздражения, только любопытство, которое пульсировало где-то в груди. — Ты доверяешь мне? — спросил он, и голос у него был тише, чем в клубе. Без напора, без игры, просто вопрос, от которого у неё внутри что-то дрогнуло. Боён усмехнулась, потому что не могла не усмехнуться — слишком странно было слышать это от человека, лица которого она так и не видела. — Опасно спрашивать такое у девушки, которая полчаса назад хотела сорвать с тебя маску и, возможно, придушить этой же маской. — Но ты не сорвала. — Потому что ты не дал. — А сейчас даю выбор. Серьёзно, если не хочешь, мы просто посидим, ослушаем дождь, потом я отвезу тебя домой. Она посмотрела на него через вуаль, на эту белую маску, на чёрные провалы глаз, которые смотрели на неё так, будто он действительно ждал ответа. — Ты слишком хороший для человека, который весь вечер строил из себя таинственного незнакомца. — Может, я устал притворяться. Она молчала несколько секунд, чувствуя, как капли дождя залетают в салон, как холодный воздух смешивается с теплом её кожи. — Ладно, — сказала она. — Я доверяю. Но если это окажется ошибкой, я придумаю способ тебя найти и испортить тебе жизнь. У меня есть редакторские навыки, я умею писать очень убедительные жалобы. Он тихо рассмеялся — тем самым смехом, который ей так понравился в коридоре. Быстро забрался в машину и захлопнув дверь тут же повернулся к ней лицом. — Договорились. Он протянул руку к её вуали. Не нежно, не грубо, просто взял край тонкой ткани между пальцев и резко дёрнул. Боён услышала треск — негромкий, но отчётливый, — и почувствовала, как ткань поддалась. Она вскинула голову, глаза округлились, сердце пропустило удар. — Ты что творишь? Это моя вуаль, она не… Он не ответил, просто сложил разорванную ткань в несколько слоёв, и прежде чем она успела возмутиться дальше, его руки уже заводили концы повязки у неё за затылком, затягивая узел достаточно туго, чтобы ткань не сползала, но не больно. И мир исчез. Боён вдруг поняла, что не видит ничего. Ни его маски, ни салона машины, ни огней за окном. Только темнота, звук дождя и его дыхание, которое стало ближе. — Что ты делаешь? — спросила она, и её голос прозвучал выше, чем она хотела. Внутри пульсировало странное чувство: страх и одновременно облегчение. Она не видела его лица, зато он теперь видел её полностью — каждый вздох, каждую эмоцию. Его пальцы задержались у неё на затылке, поглаживая кожу под волосами. — Скажи, если не хочешь. Мы остановимся. Боён сглотнула. Темнота давила, но не пугала. Скорее обостряла всё остальное: шум дождя, запах его парфюма, тепло его ладони возле её шеи. — Хочу, — сказала она. — Продолжай. Она услышала, как он переместился. Сначала скрип кожаного сиденья под его весом, потом тихий звук — пластик, снятый с лица. Маска. Он снял маску. Боён замерла, стараясь уловить любые изменения: его дыхание стало ближе, свободнее, будто он наконец вдохнул полной грудью без этого барьера. Она представила его лицо, но не могла понять, близко ли её воображение к реальности. Ткань плотно лежала на глазах, не пропуская ни проблеска света, но она вдруг осознала, что не хочет её снимать. Его руки легли на её плечи, через ткань платья, но она всё равно почувствовала их вес, их тепло, их уверенность. Он не торопился, просто держал её, будто давая привыкнуть к этой новой реальности, где она ничего не видит, а он видит всё. Боён подняла руку, нащупала его лицо. Пальцы скользнули по его щеке — горячей, с лёгкой щетиной. Потом по скуле, по брови, по краю губы, он не отстранился, не перехватил её запястье, как в клубе. Он позволял, дышал, ждал. — У тебя есть шрамы? — спросила она тихо. — Нет. — Родинки? — Есть. — Много? — Я не считал. Она чуть усмехнулась, провела пальцами по его губе, чувствуя, как он приоткрывает рот от её прикосновения. — Ты нервничаешь? — Немного, — ответил он, и в голосе не было привычной самоуверенности. — Я привык за вечер находиться в маске, сейчас как-то непривычно. — А я не привыкла ничего не видеть. Так что мы квиты. Она хотела сказать ещё что-то, но он наклонился, и его губы коснулись её губ, без предупреждения, без слов. Теперь между ними не было ни пластика, ни вуали. Только кожа, тепло и этот поцелуй, который стал глубже, чем первый. Он целовал её так, будто хотел компенсировать всё время, что скрывался за маской. Его язык встретился с её языком, и она застонала тихо, не контролируя себя, — и её пальцы зарылись в его волосы. Мягкие, достаточно длинные, чем она представляла. Она сжимала их, притягивая его ближе, и он подчинялся, вжимая её в кожаное сиденье, но не грубо, а так, будто боялся, что она исчезнет. Дождь барабанил по крыше, мир снаружи существовал где-то далеко, а здесь, в машине, было только их дыхание, их губы и темнота, которая всё усиливала. Он оторвался от её губ, и она услышала, как он выдохнул — неровно, сбивчиво. — У тебя очень мягкие губы, — сказал он, и его голос прозвучал совсем близко, почти касаясь её рта. — Я представлял их иначе. Более… строгими. Ты весь вечер такая колкая, а целуешься так, будто ждала этого не меньше меня. — Может, и ждала, — ответила она, и её пальцы всё ещё гладили его затылок, спускались к шее. — А ты представлял? — Не переставал. С того самого момента, как ты сказала «это была осторожная оценка». — Ты запомнил мои слова? — Я запомнил всё, что ты сказала. — Даже то, что назвала тебя невыносимым? — Особенно это. Боён почувствовала, как его губы растянулись в улыбке — она не видела, но ощутила этот изгиб на своей коже, когда он поцеловал уголок её рта, потом щёку, потом скулу. Медленно, без спешки, будто у него была вечность. Каждый поцелуй оставлял после себя тепло, которое разливалось по лицу, спускалось к шее, заставляло её кожу гореть. Его дыхание было неровным, но он не ускорялся. — Ты тактильная, — сказал он, и его голос вибрировал у её уха. — Я заметил ещё в клубе, когда я держал тебя за талию, ты не напрягалась. Ты прижималась, маленькими движениями, почти незаметно. Думала, я не почувствую? — Думала, ты слишком занят своей игрой в загадочность. — Игра кончилась, Боён. Я без маски, ты с завязанными глазами. Это уже не игра. — А что это? — Я пока не знаю, но мне чертовски нравится. Его губы нашли её шею. Не сразу, а после долгой паузы, когда она уже начала думать, что он передумал. Он поцеловал её чуть выше ключицы — легко, почти невесомо, — и Боён выдохнула, запрокидывая голову. Ей казалось, что отсутствие зрения делает каждое прикосновение в десять раз острее. Она чувствовала его язык на своей коже, его пальцы, которые медленно скользили по её плечу, спуская бретельку платья. — Можно? — спросил он, и она кивнула. — Да, — сказала она. — Пожалуйста. Он не торопился. Спустил бретельку с одного плеча, потом с другого, и ткань платья начала сползать вниз, открывая её ключицы, грудь, живот. Он смотрел на неё — она знала это, чувствовала его взгляд на своей коже, хотя не видела его глаз. И этот взгляд был тяжёлым, жадным, прожигающим. Его губы следовали за каждым открытым участком кожи. Как только платье опускалось на сантиметр, он тут же целовал это место. Сначала ключицу — долго, со вкусом, будто пробовал на вкус дождь и её духи. Потом ямочку между ключицами. Потом грудь выше кружева бюстгальтера. Боён застонала — негромко, но он услышал, и его пальцы замерли на мгновение, а потом продолжили. Он стянул платье ниже, до талии, и теперь она сидела перед ним в одном белье. Тонкие трусики, кружевной бюстгальтер и чулки, которые всё ещё были на ней, потому что он не спешил их снимать. Он смотрел на неё — долго, изучающе, — и она чувствовала этот взгляд кожей, хотя не видела его. Он провёл пальцами по краю бюстгальтера, не торопясь его расстёгивать, и она чувствовала, как её соски твердеют от близости его рук, от его дыхания, от того, что она не видит, куда он посмотрит в следующую секунду. — Ты не представляешь, как это сводит с ума, — сказал он, и его голос был низким, чуть хриплым. — Видеть тебя такой, твою грудь, твои бёдра, твои губы… Я вижу всё, а ты не видишь меня. Это… это заставляет хотеть тебя ещё сильнее. Он расстегнул бюстгальтер — быстро, но не грубо, — и кружево ослабло, сползло, открывая её грудь. Боён почувствовала, как воздух касается сосков, и замерла. Он не прикоснулся сразу, сделал паузу, такую долгую, что она уже начала сходить с ума от ожидания. Она знала, что он смотрит. Чувствовала его взгляд на своей груди — горячий, тяжёлый, почти осязаемый. — Ты издеваешься? — прошептала она. — Немного. — Ты… Она не договорила, потому что он наклонился и взял её сосок в рот. Нежно сначала, просто касание губами, а потом глубже, с языком, с посасыванием. Боён вскрикнула — громче, чем планировала, — и её пальцы вцепились в его плечи. Она не видела его, но чувствовала каждое движение его языка, каждое прикосновение его губ. Он обводил сосок кругами, покусывал, и она выгибалась, прижимая его голову к себе, не отпуская. — Такая чувствительная, — прошептал он, отрываясь на секунду, и она почувствовала его улыбку на своей коже. — Мне нравится, как ты реагируешь. Я вижу, как твоё тело меняется от каждого моего прикосновения. — Прекрати комментировать, — выдохнула она, но её голос звучал не сердито, а просяще. — Просто продолжай. Он послушался. Переключился на второй сосок, уделяя ему столько же времени — медленно, со вкусом, иногда останавливаясь, чтобы провести языком по всей груди, чтобы поцеловать её ложбинку между грудей. Она сжимала его плечи, водила ногтями по его спине, прижимала его к себе, хотела большего, но он не давал ей торопить события. — Ты как будто изучаешь меня, — сказала она. — Изучаю, — ответил он, не отрываясь от её груди. Его глаза скользили по её телу — по изгибу талии, по тому, как её живот поднимается и опускается от дыхания. — У тебя идеальная кожа. Я конечно представлял её мягкой... — А на деле? — На деле — ещё лучше. Она хотела ответить что-то колкое, но он снова взял сосок в рот, и слова застряли в горле, превратившись в стон. Она прижимала его голову к себе, пальцы путались в его волосах, и ей казалось, что она сейчас сойдёт с ума от одного только его рта. Дождь стучал по крыше, окна запотели, и воздух в машине стал густым, тяжёлым от их дыхания. — Боён, — сказал он, отрываясь от её груди, и его голос был хриплым, срывающимся. — Ты очень красивая. Я вижу тебя сейчас — твою грудь, твои бёдра, твои губы. Я хочу запомнить тебя всю. — Ты говоришь это всем девушкам, с которыми так катаешься в машине в дождь? — спросила она, пытаясь вернуть игру, но голос выдавал её с головой — дрожащий, сбитый. — Только тебе, — ответил он, и она вдруг поверила. Он снова поцеловал её — теперь в губы, долго, глубоко, и её руки обвили его шею, притягивая ближе. Она чувствовала его член через джинсы, твёрдый и горячий, но он не спешил. Он целовал её и гладил, сжимал её грудь, водил пальцами по соскам, и она терялась в этих ощущениях, в темноте, в дожде, в его голосе, который шептал ей что-то между поцелуями — неразборчивое, тёплое, от чего внутри становилось ещё жарче. — Я хочу, чтобы ты запомнила этот вечер, — сказал он. — Не только меня, не только машину. А то, как ты чувствовала себя в этот момент. — Я запомню, — ответила она, и это было честно. — Даже если завтра ты исчезнешь, я запомню. — Я не исчезну, — сказал он, и в его голосе не было игры. Только уверенность. — Ты слишком сложная, чтобы просто так исчезнуть. Она не успела даже моргнуть, не успела подумать о том, что всё происходит слишком быстро. Его пальцы уже скользили по её бёдрам — не спрашивая, не останавливаясь, просто зная, куда двигаться дальше. Боён почувствовала, как он нащупал резинку трусиков, зацепился за неё пальцами и начал стягивать не спеша, не торопясь. Он делал это так, будто у него впереди была целая вечность, и каждое лишнее мгновение он проводил с наслаждением, растягивая её ожидание до предела. Ткань скользнула по бёдрам, открывая кожу прохладному воздуху салона, задержалась на коленях, и она почувствовала, как её тело покрывается мелкими пупырышками — не от холода, от того, что он видел её сейчас, всю, без остатка, а она не видела его. — Ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь, — сказал он, и голос его был низким, чуть хриплым, но без привычной насмешки. Просто констатация факта, от которой ей стало жарко даже там, где воздух касался голой кожи. — Сидишь передо мной, вся мокрая, и не видишь, как я на тебя смотрю. Это... это что-то невероятное. — Ты много говоришь, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но вышло с хрипотцой. — Это мешает мне сосредоточиться на том, что ты делаешь. — А что я делаю? — Ты пытаешься меня раздеть. — Я уже раздел. Он провёл пальцами по внутренней стороне её бедра — легко, почти невесомо, и она вздрогнула, потому что ждала, что он пойдёт дальше, выше, туда, где уже было влажно, но он не пошёл. Остановился там, где кожа была нежной, и просто водил кончиками пальцев, дразнил, заставлял её непроизвольно подаваться вперёд, искать продолжения. — Ты хочешь, чтобы я перестал говорить? — спросил он. — Хочу, чтобы ты начал делать. — Я делаю. — Нет. Ты дразнишь меня. — И в чем разница? Она не ответила, потому что он наконец убрал руку с её бедра и переместил её туда, куда она ждала. Его пальцы — только подушечки, только самое лёгкое касание — провели по её клитору. Один раз, очень медленно. Словно он пробовал её на ощупь, запоминал, какая она на вид, на слух, на движение. Боён выгнулась, закусила губу, но всё равно не смогла сдержать короткий, почти испуганный стон. — Вот так, — сказал он довольно. — Именно этот звук я хотел услышать. Он сделал это снова — провёл пальцем по клитору, теперь чуть сильнее, чуть увереннее, — и она почувствовала, как по телу проходит волна, от позвоночника до кончиков пальцев. Её бёдра дрожали, она сжимала край сиденья, чтобы не упасть, и ненавидела себя за то, как быстро теряет контроль. — Ты такая мокрая, — сказал он, и в голосе слышалось восхищение. — Я ещё ничего не сделал, а ты уже так сладко течёшь. — Сделай уже что-нибудь, — выдохнула она, и это прозвучало не как приказ, а как мольба. Он не ответил. Вместо этого он взял её за бёдра — крепко, уверенно, — приподнял и усадил поудобнее, прислонив спиной к дверце машины. Кожа была прохладной, и она почувствовала её даже через тонкую ткань платья, которое всё ещё болталось на талии. Он раздвинул её ноги шире, и она не сопротивлялась. Она слышала, как он опускается ниже, как его дыхание становится ближе, горячее, как он устраивается между её бёдер. Она успела только вдохнуть — глубоко, резко, — и в следующую секунду его язык коснулся её клитора. Не пальцы, не лёгкое прикосновение, а язык — широкий, горячий, влажный, который провёл по ней от входа до самого верха, медленно, будто он пробовал её на вкус и не хотел пропустить ни одного оттенка. — О боже, — выдохнула она, и это было всё, что она смогла сказать. Он не ответил ничего, он был слишком занят. Его язык двигался медленно, обводил круги, задерживался на клиторе, снова спускался вниз, проникал внутрь, возвращался. Она слышала каждый звук — влажный, грязный, неприличный, — и от этих звуков её сознание начинало плыть. Она вцепилась пальцами в его волосы, не отталкивая, а притягивая ближе, и он подчинялся, вжимался лицом, стонал — низко, довольно, — и вибрация от этого стон прошла по всему её телу, заставляя её сжимать бёдра, сжимать его голову, не отпуская. — Ты такая вкусная, — прошептал он, отрываясь на секунду, и она почувствовала его улыбку на своей коже. — Я мог бы делать это часами. Каждый день. — Не останавливайся, — попросила она, и её голос был чужим — хриплым, сбитым, умоляющим. Он не остановился. Он добавил палец. Один, медленно, осторожно, и она почувствовала, как он входит в неё, как её стенки сжимаются вокруг него, не пуская, но он не торопился, давал ей время привыкнуть. Его язык всё ещё работал по клитору — круговыми движениями, широкими, настойчивыми, — и она не знала, куда деть себя, потому что одновременно она чувствовала всё, его рот, его палец, его дыхание, темнота перед глазами. — Ещё, — выдохнула она, не понимая, что именно просит. — Ещё? — переспросил он, отрываясь на секунду, и в его голосе слышалась усмешка. — Да. Ещё палец. Пожалуйста. Он послушался. Второй палец вошёл следом, и она вскрикнула — не от боли, а от наполненности, от того, как он растягивал её, как его пальцы двигались внутри, синхронно с языком. Он ускорился, и она потеряла контроль над своим телом окончательно. Она не знала, куда деть руки — то вцеплялась в его волосы, то царапала дверцу машины, то сжимала подол собственного платья. — Ты так хорошо сжимаешь мои пальцы, — проговорил он, не отрывая рта от её клитора, и слова выходили приглушёнными, но она слышала каждое. — Я чувствую, как ты пульсируешь. Ты близко? — Да, — выдохнула она, и это было правдой. Внутри неё нарастало что-то незнакомое. Не тот привычный оргазм, который она знала — мягкий, предсказуемый, почти удобный. Это было другое. Острее, глубже. Будто что-то росло внизу живота, расширялось, давило, требовало выхода. Она не знала, что это, но чувствовала, что ещё немного — и она либо взорвётся, либо захлебнётся собственным удовольствием. — Не останавливайся, — попросила она снова. — Пожалуйста, не останавливайся. Он задвигал языком быстрее, пальцами — глубже, и она почувствовала, как напряжение внутри достигает предела. А потом — что-то щёлкнуло. Не звук, не движение, а просто ощущение: что-то отпустило, сломалось, и из неё вырвалось. Не просто оргазм, а поток — горячий, обильный, неконтролируемый. Она не видела его, но чувствовала, как жидкость выплёскивается из неё, как она заливает его рот, его подбородок, его пальцы. Она слышала, как он сглатывает — жадно, не переставая, — как он продолжает лизать, вылизывать её до последней капли, не давая ей опомниться. Боён тело трясло, она кричала — негромко, потому что сил не было, но этот крик вырывался сам собой, без её воли. Она сжимала его голову бёдрами, не отпуская, боясь, что если отпустит, то упадёт, растворится, исчезнет. А он всё продолжал. Его язык двигался медленнее, но не останавливался, и каждое движение отзывалось в ней маленькими спазмами, которые никак не хотели затихать. — Боже, — прошептала она, когда её дыхание начало выравниваться. — Что это было? Это был.. — Ты даже не представляешь, как это было красиво, — перебил он, и его голос был хриплым, сбитым. — Я хочу видеть это снова. — Дай мне отдышаться, — выдохнула она, и её голос звучал так, будто она пробежала марафон. — Нет, — ответил он просто и снова наклонился к ней. Он наклонился к ней снова, и она почувствовала его губы на своих — тёплые, мягкие, но с той скрытой настойчивостью, которая уже стала его фирменным знаком. Она не видела его лица, но знала, что он улыбается, потому что в поцелуе чувствовалась эта самодовольная расслабленность человека, который только что довёл её до состояния полного бессилия и теперь наслаждался результатом. Боён ответила на поцелуй почти механически, потому что мысли всё ещё плавали где-то далеко, а тело продолжало мелко подрагивать от того, что произошло минуту назад. Ей казалось, что если она сейчас попробует встать, то ноги просто не удержат её, и она упадёт прямо здесь, на заднем сиденье этой чужой машины, в которой пахло кожей, дождём и им. Она не сразу поняла, что его руки уже не лежат на её теле. Он убрал их — когда именно, она не заметила, потому что сознание было занято перевариванием оргазма, который до сих пор отдавался слабыми пульсациями где-то внизу живота. Каждый такой отголосок заставлял её внутренние мышцы непроизвольно сжиматься, будто они всё ещё искали его пальцы, его язык, его присутствие внутри неё. Зато она услышала звук. Короткий, резкий, сухой — металл расстёгиваемой молнии. Ширинка, он расстегнул ширинку. От этого звука внутри неё что-то снова напряглось, хотя, казалось, сил уже не оставалось совершенно. Он отстранился от её губ, и она ощутила, как его дыхание сместилось куда-то к уху. Она чувствовала его тепло на своей шее, на мочке уха, на том месте, где пульсировала тонкая кожа за ушной раковиной. Он не торопился говорить — просто дышал, и от этого её собственное дыхание сбивалось ещё сильнее. — Хочешь попрыгать на мне? — спросил он, и в голосе слышалась та самая ленивая усмешка, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Боён открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что голос её звучит хрипло, будто она несколько часов не пила воду. Горло саднило, и она поняла, что это от криков, которые она не помнила, но, видимо, они были. — Ты всегда такой самоуверенный или только после того, как девушка кончает тебе в рот? — Только после. — Тогда да. Хочу. Она ожидала, что он сразу подхватит её, усадит сверху, как делал это в клубе с танцем — резко, уверенно, без лишних вопросов. Но он не сделал этого. Вместо этого она услышала другой звук — шуршание. Короткое, пластиковое, какое-то слишком знакомое, чтобы не понять.Он открывал пакетик. В тишине салона, где только что было слышно только их дыхание, этот звук показался оглушительным. Секундой позже в воздухе появился запах — резковатый, химический, сладковатый, который она сразу узнала, презерватив. Он надевал презерватив, и почему-то от этого простого, почти бытового действия внутри неё стало ещё жарче, чем от его пальцев и языка. Потому что это означало, что он планирует быть внутри неё. Что он хочет этого. — Какой предусмотрительный, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, но получилось почти благодарно. — Я не люблю сюрпризы, — ответил он спокойно, и в следующий момент его рука легла на её талию. Она почувствовала, как он напрягся — мышцы под его пальцами стали твёрдыми, готовыми к движению. Он не спросил, готова ли она. Не сделал паузу. Просто подхватил её, приподнял, и она почувствовала, как её тело перемещается в пространстве — из полусогнутого положения, в котором она сидела, в более высокое, нависающее над ним. Она успела только вдохнуть — резко, судорожно, — и в следующую секунду его член коснулся её промежности. Горячий, уже в латексе, но всё равно обжигающий. Она чувствовала его даже через этот тонкий барьер — его форму, его пульсацию, его нетерпение. Он опустил её вниз. Прямо на себя и она тут же вскрикнула. Не от боли, нет. От неожиданности. От того, как быстро он заполнил её. От того, как глубоко он вошёл — одним движением, без раскачки, без подготовки. Она почувствовала, как её стенки растягиваются, подстраиваются под него, и это ощущение было одновременно слишком приятным и слишком острым, чтобы молчать. Её тело не было готово к такому резкому вторжению, но оно и не сопротивлялось. Оно принимало, сжималось, пульсировало. Он не дал ей времени привыкнуть. Его ладони легли на её ягодицы, сжали их, и она услышала, как он выдохнул — коротко, сбивчиво. Этот выдох был похож на тот звук, который издаёт человек, который наконец получил то, чего хотел всю ночь. — Поработай попкой, — прошептал он, и его голос был низким, почти рычащим. В нём не было просьбы. Был приказ, но такой, от которого ей не хотелось сопротивляться. Она не ответила. Не потому что не хотела, а потому что в голове вдруг стало пусто, как будто все слова испарились, когда он вошёл в неё. Она начала двигаться. Сначала неуверенно, потому что её ноги дрожали, а бёдра всё ещё помнили недавнюю судорогу. Каждое движение давалось ей с трудом — мышцы ног горели, ягодицы напрягались, но внутри неё было так хорошо, что она не могла остановиться. Он держал её за ягодицы, направлял, задавал ритм, и через несколько толчков она поймала его темп. Она скакала на нём. Это было именно то слово — не «двигалась», не «насаживалась», а именно скакала, потому что её тело поднималось и опускалось с такой энергией, которой она в себе не подозревала. Его член входил и выходил из неё с влажными, хлюпающими звуками, которые в тишине салона казались неприлично громкими. Боён слышала каждый толчок, каждое движение, и от этих звуков её лицо заливалось краской, которую он, к счастью, не мог видеть. Он стонал в её шею — низко, протяжно, — и от этих стонов у неё внутри всё сжималось, заставляло её двигаться быстрее, сильнее. Его стоны вибрировали прямо у её кожи, и она чувствовала эту вибрацию всем телом — от позвоночника до кончиков пальцев. — Ты не представляешь, как ты сексуальна, — прошептал он, и его губы вжались в её ключицу. — Прямо сейчас. Когда ты на мне. Когда ты вся мокрая и скачешь, потому что хочешь кончить. Я чувствую, как ты сжимаешь меня. Каждый раз, когда ты опускаешься, ты становишься уже. Будто не хочешь отпускать. — Я хочу, чтобы ты кончил, — выдохнула она в ответ, и её голос прерывался от каждого движения. — Я хочу чувствовать, как ты пульсируешь внутри меня. Даже через эту чёртову резинку. Я хочу знать, что я сделала это с тобой. Он зарычал, и она почувствовала, как его зубы сжали её кожу у плеча — не больно, а так, чтобы остался след, не глубокий, не кровавый, а просто отметина, которую она сможет найти пальцами завтра утром. Его руки скользнули по её спине, прижали её ближе, и он начал целовать её шею, кусать, облизывать. Его язык проводил по её пульсирующей вене, и она чувствовала, как от этого её сердце бьётся ещё быстрее. Боён сжимала его плечи, водила ногтями по коже, оставляя красные полосы, которые, наверное, будут заметны, когда он вернётся домой. Ей было всё равно. Она хотела оставить след. Хотела, чтобы он помнил её не только по голосу и запаху, но и по этим царапинам. Он перехватил её руки. Она не сразу поняла, что происходит, потому что концентрация была полностью на движениях бёдер. Ей казалось, что если она отвлечётся хотя бы на секунду, то потеряет ритм, упадёт, рассыплется. Но вдруг её запястья оказались соединены за её спиной — он скрепил их одной рукой, крепко, так что она не могла вырваться. Боён на секунду испугалась. В голове промелькнула мысль: а вдруг он сделает больно? Но страх тут же захлестнуло возбуждение, потому что она поняла, что он делает: забирает контроль. Забирает её свободу двигаться. Теперь она не могла двигаться сама. Теперь он взял инициативу в свои руки. Его бёдра задвигались — быстро, глубоко, и она почувствовала, как он входит в неё с такой силой, что её тело дёргалось вверх, но он придерживал её за талию, не давая сорваться. Каждый толчок был точным, выверенным, будто он знал её тело лучше, чем она сама. Он находил нужную глубину, нужный угол, и каждый раз попадал в ту точку, от которой у неё темнело перед глазами, хотя темнота и так была единственным, что она видела. — Ты просила не останавливаться? — спросил он, и его голос был спокойным, почти холодным, хотя бёдра двигались с бешеной скоростью. — Да, — выдохнула она. — Да, пожалуйста, не останавливайся. — Я и не собирался. Он ускорился. Ещё быстрее, ещё глубже. Она чувствовала, как он входит в неё до самого основания, как латекс скользит по её стенкам, как его дыхание становится рваным, сбитым. Её тело трясло от каждого толчка, и она не могла двинуться — руки были скованы за спиной, бёдра зафиксированы его хваткой, — и от этого беспомощность только усиливала удовольствие. Она кричала — негромко, потому что сил на громкие звуки уже не было. Он был похож на всхлип, на скулёж, на что-то очень уязвимое, чего она не позволяла себе с другими. — Я сейчас, — прошептал он, и в его голосе впервые за вечер прорвалась уязвимость. — Ты тоже? — Да, — выдохнула она. — Да, блять, да. Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. Она кончила первой. На секунду — на долю секунды — раньше него. Это был не такой мощный, не такой взрывной оргазм, как тот, что она испытала на его языке. Он был глубже, теплее, тягучее. Он начинался где-то внизу живота и медленно растекался по всему телу — по бёдрам, по спине, по рукам. Она чувствовала, как её тело сжимается вокруг него, как мышцы пульсируют, как она становится очень узкой, почти тугой. И это сжатие заставило его кончить следом — с низким, сорванным стоном, который она почувствовала где-то в районе своей шеи. Он замер. Его дыхание было тяжёлым, неровным, грудная клетка ходила ходуном, прижимаясь к её груди. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, гулко, — и это было самым интимным звуком, который она слышала за весь вечер. Она всё ещё сидела на нём, всё ещё чувствовала его внутри, всё ещё не могла двинуться, потому что руки были за спиной, а тело отказывалось подчиняться. Он первым пришёл в себя — отстранился, разжал её запястья, и она опустила руки, чувствуя, как затекли пальцы. — Ты красивая, когда не пытаешься контролировать выражение лица, — сказал он, и в его голосе снова появилась улыбка. — А ты когда молчишь, — ответила она, но даже по своему голосу поняла, что звучит это не колко, а устало-ласково. Он тихо рассмеялся, и она почувствовала, как его смех отдаётся вибрацией в её груди. — Хочешь поехать ко мне? — спросил он. Боён не стала притворяться, что нужно подумать. Не стала спрашивать, зачем. Не стала играть в недоступность, потому что от этого вечера у неё уже не осталось сил на игры. — Да, — ответила она, и это было самое честное, что она сказала за весь вечер. Он поцеловал её в уголок губ и убрал её со своих колен. Боён почувствовала, как он вышел из неё, как холодный воздух коснулся того места, где только что было жарко. Она услышала, как он завязывает презерватив, услышала шуршание ещё какого то пакетика, потом застёгивает ширинку. Все эти звуки были такими бытовыми, почти скучными, но от них внутри неё снова что-то сладко ныло. — Твоё платье, — сказал он, и его пальцы скользнули по её талии, поправляя ткань. — Я помогу. — Я сама, — ответила она, но он уже задирал платье выше, надевал обратно, застёгивал бретельки. Она не видела его лица, но представляла, какое оно сейчас — сосредоточенное, спокойное, почти бытовое. И от этого контраста между тем, что он делал с ней пять минут назад, и тем, как аккуратно поправлял её одежду сейчас, внутри становилось тепло. Повязка всё ещё была на ней. Он не снял её. И она вдруг поняла, что не хочет, чтобы он снимал. Не сейчас. Ей нравилось это — не видеть его, но чувствовать каждое движение, каждый вздох, каждое прикосновение. Он взял её за руку — его пальцы были тёплыми, слегка влажными — и помог ей пересесть на переднее сиденье. Она услышала, как открылась дверца, как дождь зашумел громче, когда воздух с улицы ворвался в салон, а потом дверца закрылась, и звук снова стал приглушённым. Он сел за руль. Боён слышала, как он поворачивает ключ зажигания, как двигатель оживает, как дворники начинают монотонно скрести по стеклу. Она не видела дороги, не видела огней, не видела его профиля. Она видела только темноту — и чувствовала, как машина плавно трогается с места, увозя их в ночь. Боён откинулась на сиденье и улыбнулась. Впервые за весь вечер — не колко, не насмешливо, а просто. Потому что ей было хорошо. Потому что она не знала, куда они едут. Потому что у неё были завязаны глаза. Потому что он вёл. Машина ехала тихо, и Боён впервые за весь вечер почти не хотелось задавать вопросы. После клуба, после дождя, после его рук, после того, как темнота под повязкой перестала быть чем-то пугающим и стала почти частью их странной близости, она просто сидела рядом, слушала дворники, шум мокрой дороги и его спокойное дыхание. Он не включал громкую музыку, не пытался забить тишину разговорами, не делал вид, что всё между ними было обычной случайностью после вечеринки. Он просто вёл машину, иногда касался её пальцев на сиденье между ними, будто проверял, на месте ли она, и от этих коротких прикосновений становилось даже интимнее, чем от многих слов. Боён не видела, куда они едут, не видела его лица, не знала, какой он сейчас без маски, но почему-то именно это доверие и делало всё тяжелее внутри. Она уже не чувствовала себя девушкой, которую уводят в неизвестность. Скорее той, которая сама решила не снимать повязку раньше времени, потому что ей хотелось дойти до конца этой ночи именно так — на слух, на прикосновения, на голос, который уже стал слишком знакомым. Когда машина остановилась, он не сразу вышел. Сначала заглушил двигатель, дождался, пока салон заполнится мягкой тишиной, потом повернулся к ней, и Боён почувствовала это не глазами, а кожей. Его внимание было очень плотным, почти ощутимым. — Мы приехали. Сейчас я открою дверь с твоей стороны, помогу выйти, а дальше просто держись за мою руку. Тут есть небольшой бордюр и ступенька у входа, так что не геройствуй, вдова, потому что твой образ и так достаточно драматичный без падений на мокром асфальте. Она тихо рассмеялась, и смех получился усталым, мягким, совсем не таким колким, каким она отвечала ему в клубе. — Ты очень заботливый для человека, который весь вечер строил из себя главную опасность этого лофта. Мне теперь даже немного неловко, потому что я уже почти привыкла к мысли, что ты должен быть загадочным и невыносимым. — Я могу быть загадочным и невыносимым, пока придерживаю тебя за талию, чтобы ты не споткнулась. Одно другому не мешает. Он действительно вышел первым, обошёл машину и открыл её дверь. Холодный влажный воздух сразу коснулся её ног, и Боён невольно поёжилась, когда он помог ей подняться. Его ладонь легла ей на талию не грубо, а уверенно, второй рукой он взял её пальцы, и она шагнула вперёд, полностью полагаясь на его голос. Это было странно нежно. После всего накала в машине его спокойствие не обнуляло напряжение, а будто переводило его в другое состояние — более тихое, более опасное именно своей мягкостью. Он говорил, куда поставить ногу, когда сделать шаг выше, где повернуть, когда остановиться, и Боён ловила себя на том, что слушает его без сопротивления. Не потому что стала послушной, а потому что впервые за вечер ей нравилось, что кто-то так аккуратно ведёт её через темноту. В квартире пахло деревом, кожей, кофе и чем-то ещё, что она не сразу смогла определить. Металлом? Проводами? Пылью от аппаратуры? Где-то рядом, совсем близко, чувствовалось пространство человека, который живёт не только обычной жизнью, но и звуком. Она услышала, как он закрывает дверь, как ключ ложится куда-то на тумбу, как под его шагами чуть скрипит пол, и только потом до неё дошло: в квартире нет случайного гостиничного холода. Здесь было его место. Его воздух, его вещи, его привычки. — У тебя дома пахнет так, будто здесь живёт человек, который пьёт кофе в три ночи и считает это нормальным режимом. И ещё чем-то вроде музыкального оборудования, хотя я не уверена, что у техники вообще бывает запах. — Бывает, если она достаточно долго живёт рядом с человеком, который часто забывает проветривать после репетиций. — Ты играешь на инструментах? Просто у тебя на шее был медиатор, и я весь вечер пыталась решить, это красивая деталь образа или ты правда из тех людей, которые умеют делать руками что-то кроме того, чтобы доводить меня до нереального оргазма. Он тихо усмехнулся где-то рядом, и она почувствовала, как он забирает её мокрую сумочку, потом осторожно касается плеча, снимая с неё верхний слой влажной ткани. — Допустим, иногда я играю. Но если сейчас расскажу слишком много, утром у тебя не останется причин задавать вопросы. — Ты понимаешь, что это уже почти раздражает? Ты даже без маски продолжаешь вести себя как человек, который выдаёт информацию порциями, чтобы его не выгнали из сюжета слишком рано. — А ты даже с завязанными глазами умудряешься смотреть на меня так, будто собираешься спорить до последнего. Она хотела ответить, но его пальцы уже коснулись застёжки на её платье, и голос застрял где-то на середине вдоха. Он не начал раздевать её резко. Наоборот, всё стало неожиданно медленно и почти бережно. Он спросил, можно ли помочь, дождался её короткого согласия, и только тогда начал освобождать её от мокрой, тяжёлой после дождя ткани. Боён стояла посреди его квартиры с закрытыми глазами, в темноте под повязкой, и чувствовала, как платье скользит по телу вниз, как воздух касается кожи, как его пальцы иногда задевают плечо, талию, спину, но каждый раз не задерживаются дольше, чем нужно. И это было не менее горячо, чем прямое прикосновение. Потому что в его аккуратности было столько контроля, что у неё снова начинало сбиваться дыхание. — Ты сейчас ведёшь себя так, будто боишься случайно сломать меня, хотя пару часов назад был намного смелее. — Тогда ты смотрела на меня через вуаль и делала вид, что можешь уйти в любой момент. Сейчас ты стоишь в моей квартире с завязанными глазами, и мне важнее, чтобы ты чувствовала себя спокойно, а не чтобы я выглядел эффектно. От этих слов внутри стало очень тихо. Боён не ожидала, что после такой ночи он вдруг скажет что-то настолько простое и нормальное. Она подняла руку, нащупала его плечо, провела пальцами по ткани его футболки и чуть улыбнулась. — Вот теперь ты звучишь опаснее, чем в маске. Серьёзно. Потому что к грубому флирту можно подготовиться, а к нормальной заботе после всего этого — вообще нет. — Тогда считай, что это ещё одна часть образа. Просто менее очевидная. Он надел на неё свою футболку. Большую, мягкую, пахнущую им и стиральным порошком, и Боён вдруг стало так уютно, что она почти испугалась. Он поправил ткань на её плечах, убрал волосы из-под воротника, а потом на секунду задержал ладони на её талии. Не с нажимом, просто держал. — Ты очень красивая. Не только когда споришь, не только когда пытаешься казаться равнодушной, не только в этом чёрном платье. Сейчас тоже. Уставшая, растрёпанная, в моей футболке и всё равно такая, что я не уверен, что смогу спокойно уснуть рядом. Боён сглотнула, чувствуя, как под повязкой снова становится жарко глазам. Не от слёз. От того, что его комплименты не звучали как заготовка. Они звучали так, будто он правда смотрит на неё сейчас и видит именно её, а не образ вдовы, не загадочную девушку из клуба, не тело в красном свете. — Если ты продолжишь так говорить, я начну подозревать, что утром окажется, будто ты вообще не опасный незнакомец, а нормальный человек, и тогда вся эстетика вечера рухнет. — Утром узнаешь, насколько я нормальный. Сейчас тебе нужно лечь, потому что ты уже разговариваешь как человек, который держится только на упрямстве. Он провёл её в спальню, помог сесть на край кровати, а потом лечь. Постель пахла чистым бельём и им, и Боён, едва оказавшись на мягкой подушке, поняла, насколько устала. Он лёг рядом не сразу. Сначала, кажется, убрал какие-то вещи, закрыл окно, выключил лишний свет. Она слышала все эти маленькие звуки и почему-то улыбалась, потому что они были такими бытовыми после ночи, которая вообще не должна была стать бытовой ни на секунду. Потом матрас прогнулся рядом, и он лёг за её спиной. Боён всё ещё была с повязкой на глазах, хотя теперь это уже не было игрой. Скорее последней границей между ночью и утром. — Я развяжу тебе глаза, но тебе не нужно поворачиваться сразу. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня только потому, что момент наконец настал. Она тихо кивнула, и он очень аккуратно распустил узел на затылке. Ткань ослабла, соскользнула, глаза наконец оказались свободны, но в комнате было темно, а она лежала спиной к нему. Боён моргнула пару раз, привыкая к темноте, и поняла, что не хочет поворачиваться, пока нет. Его рука легла ей на живот поверх футболки, он притянул её ближе к себе, и она почувствовала его грудь у своей спины, его дыхание у затылка, его тепло. Без маски, без вуали, без красного света. Просто он. — Ты не будешь спрашивать моё имя перед сном? — Если спрошу сейчас, мне придётся повернуться, увидеть твоё лицо и, возможно, окончательно разрушить себе способность нормально спать. Так что нет. Оставим драму на утро. Он тихо засмеялся ей в волосы и чуть крепче обнял. — Хорошо. Тогда на утро. Она уснула быстрее, чем думала. Не потому что вечер закончился спокойно, а потому что его рука на её талии и ровное дыхание за спиной почему-то дали телу понять: можно отпустить. Утром Боён проснулась первой. Некоторое время она просто лежала, не понимая, где находится, пока запах кофе, дерева и чужой футболки на себе не вернул всё сразу. Дождя уже не было, в комнате стоял мягкий серый свет, и рядом с ней спал он. Без маски, без тени и красного света. Без той защиты, за которой прятался всю ночь. Он оказался красивым до такой степени, что это даже немного злило. Сонные черты были мягче, чем она представляла, губы чуть приоткрыты, волосы растрёпаны, ресницы тёмные, лицо молодое, но в нём всё равно оставалось что-то такое, из-за чего тело сразу вспоминало его голос и руки. Татуированная правая рука лежала поверх одеяла, уже знакомая, почти родная после этой ночи, и на фоне его спокойного лица выглядела как единственное доказательство, что вчера ей всё не приснилось. Она смотрела слишком долго. Просто не могла оторваться. Ей хотелось рассмотреть всё, что было спрятано: линию носа, родинки, изгиб губ, челюсть, мягкость под глазами, которая делала его совсем не монстром в маске, а живым, тёплым человеком, который ночью был опасным, а утром выглядит так, будто может улыбнуться и испортить ей всю жизнь ещё сильнее. Он открыл глаза неожиданно, без резкого движения. Несколько секунд смотрел на неё сонно, потом медленно улыбнулся. — Ну что, насмотрелась? Боён смутилась, но взгляд не отвела. Было уже поздно делать вид, что она просто случайно повернула голову. — Я пытаюсь понять, почему ты весь вечер скрывал вот это лицо. Ты же такой… ну… ты сам знаешь, какой, не заставляй меня говорить это вслух. Он усмехнулся, подался ближе и положил руку ей на талию, уже без игры, но с той же уверенностью. Потом коснулся губами её шеи — мягко, почти лениво, и от этого у неё сразу сбилось дыхание. — Я скрывал лицо не потому, что боялся его показать. Просто если бы ты сразу увидела меня, всё стало бы слишком обычным. А мне понравилось, как ты реагировала на голос, на руки, на прикосновения, на то, что не знала, кто перед тобой. — То есть ты решил устроить мне психологический эксперимент с маской, повязкой и ночным дождём? — Если сформулировать так, звучит немного сомнительно. Я бы сказал, что я просто слишком быстро понял: тебе нравится не знать, но ещё сильнее нравится делать вид, что это не так. Она хотела возмутиться, но он уже навис над ней, опираясь рукой рядом с её головой. Без маски он выглядел не менее опасно. Даже хуже, потому что теперь она видела глаза, видела улыбку, видела, как он смотрит на её губы перед тем, как поцеловать. Поцелуй был мягче, чем ночью, теплее, но в нём всё равно оставалась та самая уверенность, от которой она буквально забывала, зачем собиралась спорить. — Ты что, снова хочешь..? — Да. В маске было плохо видно твоё лицо. А я хочу нормально разглядеть, как ты выглядишь, когда кончаешь подо мной. Боён выдохнула, и улыбка сама появилась на губах. — Ты слишком самоуверенный для человека, который даже имя своё до сих пор нормально не сказал. — Ты бросаешь мне вызов? — Я пытаюсь понять, как тебя звать, чтобы не говорить “Ghostface” за завтраком. Он рассмеялся, опускаясь ближе, и наконец ответил: — Чонгук. Чон Чонгук. — Просто Чонгук? — Пока просто Чонгук. Но если останешься на завтрак, можешь узнать больше. Боён посмотрела на него, на его сонные глаза, на татуированную руку рядом со своей головой, на эту слишком довольную улыбку, и поняла, что уходить ей правда не хочется. Ни сейчас, ни через десять минут, ни после завтрака. Она сама потянулась к нему, обвила рукой его шею и поцеловала первой, не отвечая словами, потому что ответ и так был слишком очевиден. И, кажется, самая опасная часть этой ночи была вовсе не в маске. А в том, что под ней оказался человек, от которого ей совсем не хотелось спасаться.