Соловей не обязан петь

Двери лифта почти бесшумно закрылись. После суда, тревоги, Книги Жизни, ангелов, демонов, вопросов о Боге и слишком многих решений, от которых зависело мироздание, этот звук показался Азирафэлю почти невозможным. Лифт просто ехал вниз. На Землю. Никто не держал их. Никто не приказывал. Никто не требовал выбрать сторону, потому что сторона уже была выбрана. Они стояли рядом. И впервые за очень долгое время между ними не было ни Небес, ни Ада, ни Плана, ни конца света. Только тишина. И шесть тысяч лет слов, которые они так и не сказали прямо. – Ну, – сказал Кроули. Он поднял руку к очкам – будто собирался просто поправить их, спрятаться за тёмными стёклами ещё на несколько секунд. Но вместо этого снял. Азирафэль повернул к нему голову. – Ну? Кроули не смотрел на него. Смотрел на закрытые двери лифта, а очки держал в руке так крепко, словно они всё ещё могли защитить его от разговора, который он сам же начал. – Не придирайся. Это уже лучше, чем молчать ещё шесть тысяч лет. Азирафэль почти улыбнулся. Почти. Потом его взгляд опустился к очкам в руке Кроули, и улыбка не исчезла – просто стала тише. Тёмные стёкла больше не стояли между ними. И Азирафэль понял: это не очередная попытка отшутиться. Не привычное раздражённое “забудь”. Кроули собирался говорить всерьёз. – Кроули… – Нет, – сказал Кроули быстро. Слишком быстро. Потом выдохнул и уже тише добавил: – Подожди. Я должен сказать. Пока снова не нашёлся лифт, начальник, пророчество, конец света или ещё какая-нибудь дрянь, которая решит, что у нас неподходящий момент. Азирафэль замер. Кроули не смотрел на него. Смотрел на закрытые двери лифта, будто только так мог удержать слова на месте. – Я не хотел на Небеса, – сказал он. – Тогда. После Гавриила. Я не мог. Не потому что не хотел быть с тобой. Не потому что выбирал гордость вместо тебя. Я бы пошёл за тобой куда угодно, ангел. Правда. На край света, в пустоту между звёздами, куда угодно. Он сжал губы, будто пожалел, что сказал слишком много, но всё же продолжил: – Хотя, наверное, уже не в пустоту. Мы слишком долго притворялись, что Земля – просто место работы. А потом оказалось, что она слишком глубоко в нас застряла. Кроули коротко выдохнул. – Но точно не в Рай. Он наконец чуть повернул голову к Азирафэлю, хотя всё ещё не смотрел ему прямо в глаза. – Я не мог снова войти туда и сделать вид, что они имеют право решать, кем мне быть. Что их ошибки – это План, порядок или необходимость, а мой выбор – неповиновение, сбой и повод для наказания. Азирафэль молчал несколько секунд. В другой раз он попытался бы объяснить. Нашёл бы осторожные слова о долге, надежде, возможности изменить систему изнутри. Сказал бы, что кто-то должен был попробовать. Что Небеса могли стать лучше. Что он хотел спасти всех. Но всё это он уже говорил. Или почти говорил. И тогда Кроули остался у Бентли, а Азирафэль вошёл в лифт один. – Тогда я слышал не то, что ты говорил, а то, что мне отчаянно хотелось услышать. Мне предложили возможность всё исправить. Небеса. Второе пришествие. Самого себя. Кроули молчал. – Я слишком долго был ангелом, которого Небеса считали неправильным, – продолжил Азирафэль. – Слишком земным. Слишком мягким. Слишком привязанным к людям. К книгам. К еде. К тебе. Последние слова дались труднее остальных, но он всё равно произнёс их. – И когда мне сказали, что я могу стать тем, кто всё изменит, я захотел поверить. Не только потому, что хотел власти. Не только потому, что хотел быть правым. А потому что… если бы я смог сделать Небеса лучше, тогда, может быть, мне больше не пришлось бы выбирать между ними и тобой. Кроули очень тихо выдохнул. – Ангел… – Нет, дай мне договорить. Азирафэль сделал шаг ближе. – Я хотел, чтобы мы оказались по одну сторону. Просто всё ещё думал, что эту сторону можно построить там. В Небесах. Внутри системы, которая уже однажды решила, что ты должен быть кем-то другим. Он покачал головой. – Я ошибался. Кроули смотрел на него так, будто эти два слова были опаснее любого пророчества. – Я не должен был просить тебя вернуться туда, – сказал Азирафэль. – Не должен был думать, что если Небеса назовут тебя ангелом, это что-то исправит. Ты не нуждаешься в том, чтобы тебя исправляли. Голос у него дрогнул, но он не остановился. – И я не нуждался в разрешении Небес, чтобы любить тебя. Кроули замер. Лифт продолжал ехать вниз. На Землю. – Я люблю тебя, Кроули. Тебя. Таким, какой ты есть. И впервые Азирафэль не попытался спрятать сказанное за осторожной формулировкой или старым добрым “мы просто очень давно знакомы”. – Я выбираю тебя, – сказал он. – Не Рай. Не Ад. Не возможность быть хорошим в чьих-то глазах. Тебя. Землю. Нас. Кроули моргнул. Один раз. Потом второй. Потом повернулся к нему полностью. Теперь между ними не было даже той старой привычной полудистанции, за которой они столько веков прятались. – Я люблю тебя, – сказал он. Азирафэль едва заметно вдохнул. – Я люблю тебя, Азирафэль, – сказал он. – Не Верховного Архангела. Не идеального ангела. Не того, кто всегда знает, что правильно. Тебя. Упрямого, невозможного, доброго. Того, кто всё ещё пытается спасти мир, даже когда мир этого не заслуживает. Голос у него стал тише. – Того, кто смотрит на меня так, будто я тоже стою спасения. Азирафэль не смог ответить сразу. Кроули продолжил: – Я не хочу Небеса. Не хочу Ад. Не хочу снова бежать куда-нибудь, где мы будем делать вид, что нам достаточно просто быть рядом и ничего не называть. Я хочу тебя. Землю. Нас. Он протянул руку. – Я выбираю тебя. Азирафэль взял его за руку сразу. Без осторожного оправдания. Без случайности. Без конца света как предлога. – Я хочу провести бесконечность рядом с тобой, – сказал Кроули. Азирафэль сжал его пальцы. – И я с тобой. Лифт начал замедляться. На этот раз они не отступили друг от друга. Двери раскрылись. Перед ними была Земля. Обычная. Серая от лондонских облаков, шумная, влажная, пахнущая асфальтом, кофе, бензином и чем-то подозрительно жареным из ближайшего фургона с едой. Где-то сигналили машины. Кто-то ругался в телефон. Над дорогой мигал светофор, очевидно, не подозревая, что несколько минут назад мироздание официально избежало очень серьёзной административной ошибки. Кроули сделал шаг из лифта первым. Азирафэль вышел следом. Лифт за их спинами мягко закрылся и исчез с таким видом, будто никогда не перевозил ангелов, демонов, архангелов, судей человечества и существ, ответственных за срыв конца света. Несколько секунд они просто стояли на тротуаре. А потом у обочины взревел двигатель. Азирафэль вздрогнул. Кроули резко повернул голову. Чёрная Бентли стояла в нескольких ярдах от них. Стояла – если слово “стояла” вообще подходило машине, которая явно едва сдерживалась, чтобы не подпрыгнуть на месте. Фары вспыхнули. Двигатель заурчал громче, почти довольно. Затем Бентли медленно, торжественно и совершенно без необходимости подъехала ближе, будто не могла ждать, пока хозяин сам дойдёт до неё эти жалкие несколько шагов. Кроули замер. На мгновение его лицо стало таким открытым, что Азирафэль почти отвёл взгляд – не из смущения, а из уважения к чужой радости, слишком личной, чтобы смотреть на неё прямо. Бентли остановилась перед ними, фары моргнули ещё раз. Кроули протянул руку и положил ладонь на капот. – Ну привет, – сказал он тихо. Двигатель довольно заворчал. – Да, да, я тоже рад тебя видеть. Бентли ответила коротким рокотом, в котором при желании можно было расслышать всё: возмущение, облегчение, обиду за все месяцы молчания, готовность простить и настойчивое требование немедленно ехать куда-нибудь очень быстро. Кроули хмыкнул. – Знаю. Выгляжу лучше, чем в последний раз. Магнитола внутри машины щёлкнула сама собой и на секунду включила первые аккорды чего-то подозрительно победного. – Не начинай, – сказал Кроули, но уже без прежней злости. Бентли, к огромному удивлению Азирафэля, послушно затихла. Кроули обошёл машину и открыл водительскую дверь. Потом, будто вспомнив что-то очень важное, снова посмотрел на капот. – И да, – сказал он, почти торжественно. – Теперь мы снова можем гонять на полной скорости. Двигатель довольно взревел. Кроули ухмыльнулся. – Штрафы снова «оплачиваются» щелчком пальцев. Азирафэль уже открыл было рот. Потом посмотрел на Кроули. На его руку, всё ещё лежавшую на капоте. На Бентли, которая урчала так счастливо, будто ей только что вернули не право нарушать скоростной режим, а самого хозяина. И закрыл рот. О правилах дорожного движения можно было поговорить завтра. Или послезавтра. В крайнем случае – после первого особенно вопиющего нарушения. – Ну что, – сказал Кроули, чуть отступая от двери. – Подбросить тебя до книжного? Он сказал это по старой памяти – из той части себя, где книжный магазин всё ещё был единственным возможным ответом на вопрос, куда везти Азирафэля. Азирафэль посмотрел на него. – Я хочу домой. Кроули моргнул. – Так я и говорю. – Нет, – мягко сказал Азирафэль. – Не туда. Кроули замер с рукой на дверце. – Ангел, у тебя там книжный магазин. Кресло. Книги. Пыль. Вещи, которые никто, кроме тебя, не умеет считать системой хранения. – Именно, – сказал Азирафэль. – Всё это у меня там было. Кроули прищурился. – Было? – Там теперь Мюриэль. Их книги. Их покупатели. Их книжный клуб. Их собака, которая, к моему глубочайшему удивлению, оказалась весьма полезным сотрудником. Кроули чуть склонил голову. – Ты оставляешь книжный магазин собаке? – Мюриэль, – строго поправил Азирафэль. – И Баркли. При условии, что он продолжит бережно обращаться с книгами. Кроули фыркнул. Азирафэль улыбнулся, но улыбка быстро стала тише. – Я не бросаю его, Кроули. И не отказываюсь от него. Просто… когда я вернулся, мне казалось, что если я найду там всё как прежде, то и сам смогу снова стать прежним. Сесть в кресло. Выпить какао. Открыть книгу. Сделать вид, что ничего не изменилось. Он помолчал. – Но всё изменилось. Кроули не перебивал. – Мюриэль сделали с этим местом то, чего я сам никогда бы не сделал. Они впустили туда людей. Разговоры. И книги начали уходить к тем, кому они нужны. Азирафэль чуть покачал головой, всё ещё будто удивляясь этой мысли. – Представь себе. Книжный магазин, в котором продают книги. – Возмутительно, – сказал Кроули. – Совершенно, – согласился Азирафэль. – Но, боюсь, работает. Кроули посмотрел на него внимательнее. – И куда же ты хочешь? Азирафэль перевёл взгляд на него. – В Саут-Даунс. На этот раз Кроули не сразу нашёлся с ответом. – В мой коттедж? – В наш коттедж, – поправил Азирафэль очень спокойно, но уши у него всё-таки чуть порозовели. – Если ты не возражаешь. Кроули открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. – Мы только что признались друг другу в чувствах, пережили Страшный суд, отменили очередной конец света, и ты уже говоришь “наш коттедж”. – Да, – сказал Азирафэль. – Ангел. – Да? – Это быстро. Азирафэль посмотрел на него почти невинно. – Кажется, однажды я уже говорил тебе нечто подобное. Кроули замер. Улыбка у него стала совсем другой – тонкой, осторожной, как будто он не хотел слишком резко тронуть воспоминание, которое слишком долго болело. – Ты сказал, что я слишком быстр для тебя. – Сказал, – тихо согласился Азирафэль. – И, возможно, тогда это было правдой. Он сделал шаг ближе. – Но я слишком долго шёл медленно, Кроули. Слишком долго останавливался там, где надо было сделать шаг. Слишком долго ждал разрешения – от Небес, от обстоятельств, от самого себя. Кроули смотрел на него не мигая. – Так что, если теперь это слишком быстро… – Азирафэль чуть поднял подбородок, очень стараясь выглядеть уверенно, – боюсь, тебе придётся потерпеть. Несколько секунд Кроули молчал. Потом медленно, почти сдавленно рассмеялся – не насмешливо, а так, будто в нём наконец что-то отпустило. – Ладно, – сказал он и распахнул пассажирскую дверь шире. – Садись, лихач. Азирафэль сел в машину. Кроули обошёл Бентли, опустился на водительское сиденье и захлопнул дверь. На мгновение салон наполнился знакомым запахом старой кожи, бензина, чего-то тёплого и невозможного. Азирафэль вдруг понял, что скучал по этому запаху даже тогда, когда не мог его помнить. Бентли ещё не тронулась. Кроули положил руки на руль, но не завёл двигатель сразу. Несколько секунд он просто сидел, глядя перед собой, будто тоже прислушивался к тишине салона. Потом опустил взгляд. В его руке всё ещё были тёмные очки. Азирафэль заметил это только теперь. Наверное, Кроули держал их с тех самых пор, как снял там, у лифта, когда слова наконец стали важнее любой защиты. Кроули повертел очки в пальцах, словно не сразу решил, что с ними делать. Потом потянулся вперёд и повесил их на зеркало заднего вида. Очки слегка качнулись. На том самом месте, где они когда-то висели у Энтони, не знавшего, зачем ему вообще нужна эта привычка. Азирафэль смотрел на них, потом на Кроули. Змеино-жёлтые глаза были открыты. Не спрятаны за стеклом, не превращены обратно в броню, не отданы миру только через отражение. Кроули заметил его взгляд. – Что? – спросил он слишком буднично. Азирафэль ничего не ответил. Кроули завёл Бентли и посмотрел на дорогу. – Солнце не слепит. За окнами не было никакого солнца. Только вечер, серое небо и мокрая дорога, отражавшая свет фар. Азирафэль улыбнулся. И больше не стал ничего говорить. Иногда чудо было именно в том, что не нужно было произносить ни слова. Бентли мягко тронулась с места и направилась к Саут-Даунсу. В саду было тихо. Совершенная тишина принадлежала Небесам, и Азирафэль, кажется, окончательно решил, что не особенно по ней скучает. Здесь шуршала трава, где-то в кустах возился ночной зверёк, в доме негромко тикали часы, а из гаража время от времени доносился едва слышный металлический щелчок, будто Бентли во сне проверяла, всё ли с ней в порядке. На маленьком садовом столике стояла открытая бутылка вина и два бокала. Кроули сидел, вытянув ноги, с видом существа, которое пережило Страшный суд, восстановление в Книге жизни, признание в лифте и поездку из Лондона в Саут-Даунс, но всё ещё не вполне понимало, почему самая сложная часть – просто сидеть рядом и никуда не бежать. Азирафэль держал бокал обеими руками. Вино было тёмным, почти рубиновым. Сад пах влажной землёй, цветами и чем-то мягким, живым, невозможным для любого небесного кабинета. Кроули поднял бокал первым. – Ну, – сказал он. – За нас? Азирафэль улыбнулся. – За нас. Их бокалы тихо коснулись друг друга. Звук получился совсем маленьким. Просто тонкий звон стекла в саду. Азирафэль сделал глоток и откинулся в кресле. Некоторое время они молчали. Это молчание больше не было опасным. В нём не прятались невысказанные обвинения, не стояли закрытые двери лифта, не гудел двигатель Бентли, готовый увезти одного из них прочь. Оно было тёплым. Почти домашним. Азирафэль смотрел на сад. На мокрые листья. На дорожку. На два кресла у стола. На дом, где на полках стояли книги, которые Энтони покупал, сам не понимая зачем. На окно кухни, в котором отражался вечер. И вдруг его пронзила такая простая мысль, что от неё стало почти больно. – Знаешь, – сказал он тихо. Кроули повернул к нему голову. – М-м? – Возможно, мы могли получить это раньше. Кроули не ответил сразу. Азирафэль продолжал смотреть на сад. – Не всё. Не так. Но что-то похожее. Дом. Сад. Вино. Тишину. Нас. Он чуть сжал бокал в пальцах. – Иногда мне кажется, что Бог не была бы против. Кроули коротко усмехнулся, но без злости. – Бог, возможно, была бы не против. У неё своеобразный стиль выражения поддержки. Кроули сделал глоток вина. – А может, мы бы ничего не получили. Азирафэль нахмурился. – Почему? – Если бы мы решили всё это начать слишком рано, по-настоящему начать, не намёками, не обедами, не “наша сторона”, а вот так… – он слегка повёл рукой между ними, – нас могли бы просто убрать. Азирафэль молчал. – Меня – обратно в Ад. Тебя – обратно на Небеса. Или наоборот, если им захотелось бы проявить фантазию. Он поморщился. – Или просто уничтожить. Не будем забывать: меня уже собирались утопить в святой воде. Тебя – сжечь адским пламенем. И мы выкрутились только потому, что одна ведьма за несколько сотен лет до этого написала пророчество, а мы догадались поменяться телами. Азирафэль опустил взгляд к бокалу. – Да, – тихо сказал он. – Полагаю, это было не самое подходящее время для… откровенности. – Вот именно. Может, раньше у нас не было бы сада, вина и завтра. Может, раньше нас бы просто сцапали до того, как мы успели бы что-нибудь понять и сделать. Кроули сделал глоток и посмотрел на темнеющее небо. – Так что я не уверен, что мы потеряли шанс. Может, мы просто дожили до него. Азирафэль медленно поднял глаза. – До завтра? Кроули посмотрел на него. – Да. До настоящего завтра. Не до конца света, не до очередного плана, не до “когда-нибудь, если никто не узнает”. Просто до завтра. Азирафэль улыбнулся – тихо, почти неверяще. – И что мы будем делать завтра? Кроули откинулся в кресле. – А вот это, ангел, звучит как первый нормальный вопрос за последние шесть тысяч лет. – Тогда завтра, – сказал Азирафэль, – мы могли бы пойти на пикник. Кроули моргнул. – На пикник? – Да. Кроули посмотрел на него так, будто Азирафэль только что предложил не пикник, а новый способ разрушить мироздание, на этот раз с клетчатым пледом и корзиной. – Обычно, ангел, когда тебе хочется поесть на свежем воздухе, ты каким-то образом всё равно оказываешься в “Ритце”. – В “Ритце” готовят чудесно, – согласился Азирафэль. – Но там готовят за нас. – Это, как правило, и является преимуществом ресторана. – А завтра мы могли бы сделать всё сами. Кроули прищурился. – Сами? – Сэндвичи, например. На лице Кроули появилось выражение существа, которому только что сообщили нечто неожиданно важное. – Сэндвичи. – Да. Мы ведь никогда не делали сэндвичи. – Мы много чего не делали. – Вот именно. Кроули посмотрел в свой бокал, потом на сад, потом снова на Азирафэля. – Знаешь, – сказал он наконец, – делать что-то руками иногда приятнее, чем просто щёлкнуть пальцами. – Правда? – Просто… Когда не помнишь, что можешь творить чудеса, приходится учиться чинить машину обычными инструментами. Оказывается, есть что-то приятное в том, чтобы понять, как всё устроено. Испачкаться. Разозлиться. Починить. Потом смотреть, как оно работает, и знать, что это сделал ты, а не какая-нибудь небесная или демоническая лазейка. Азирафэль улыбнулся. Кроули улыбнулся в ответ – быстро, почти смущённо, но уже не пряча глаза. – Значит, завтра пикник, – сказал Азирафэль. – Завтра пикник, – согласился Кроули. – Сэндвичи. Плед. Корзина. Возможно, вино. – Возможно? – Обязательно вино. – И без чудес? Кроули задумался. – Без чудес там, где можно обойтись руками. Азирафэль кивнул, будто это было не кулинарное решение, а маленький новый договор о мироздании. Они снова коснулись бокалами. – За завтра, – сказал Кроули. – За завтра, – ответил Азирафэль. Азирафэль посмотрел на него – на бокал в его руке, на лицо без тёмных очков, на рыжие волосы, чуть растрёпанные вечерним ветром, – и вдруг подумал, что за шесть тысяч лет они пережили слишком много поцелуев, которые были почти концом света. Этот не должен был быть таким. Поэтому он просто наклонился и поцеловал Кроули. Недолго. Негромко. Без отчаяния, без прощения и без необходимости спасать этим вселенную. Кроули замер всего на мгновение – скорее по старой привычке ждать подвоха от любого счастья,  а потом выдохнул и ответил так же просто, будто это было не чудо, не знамение и не нарушение шести тысяч лет осторожности. Просто поцелуй. Просто вечер. Просто они. В саду было тихо. Просто тихо. Шелестели листья. Где-то в траве шевелилась ночная жизнь. В доме за их спинами ждали книги, пластинки, чайник, кружка с ангельскими крыльями и растения, которые, по всей видимости, всё ещё находились в состоянии строгой дисциплины. Соловей не пел. И это больше не значило ничего плохого. Когда-нибудь он, возможно, запоёт. Над садом, над домом, над дорогой, по которой Бентли повезёт их на пикник с неправильно нарезанными сэндвичами. А может, не запоёт. Соловей тоже имел право петь тогда, когда захочет.