Как получить любовь садиста?

Прошло три дня. Или четыре. Сынмин потерял счёт. Время превратилось в резину — то растягивалось, то сжималось, то застывало на месте. Он сидел на полу в спальне, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. В углу комнаты, там, где стык обоев расходился, образуя крошечную трещину, что-то двигалось. Тень. Или не тень. Он знал, что это галлюцинация. Знал, но не мог отвести взгляд. Тень пульсировала, как сердце, как рана, которая не заживает. Она росла, уменьшалась, снова росла. Иногда она принимала форму человека — высокого, худого, с пустыми глазницами. Иногда — кота. Рыжего, с белыми лапками. Кот смотрел на него жёлтыми глазами и мяукал. Беззвучно. Рот открывался — звука не было. — Ты не настоящий, — прошептал Сынмин. Кот моргнул. — Ты мёртв. Кот наклонил голову. — Я убил тебя. Кот зевнул. Сынмин закрыл глаза. Открыл. Кот исчез. Осталась только тень. Пульсирующая, живая, страшная. Хенджун вошёл в спальню, держась за косяк. Он шёл медленно, опираясь на стену. Голова всё ещё кружилась — сотрясение не проходило так быстро. Но он хотя бы мог ходить. Не падать. Не терять сознание каждые пять минут. — Ты не ел, — сказал он. — Не хочу. — Надо. — Не надо. Хенджун подошёл ближе. Сел рядом с Сынмином. Прислонился к стене. Их плечи соприкоснулись. — Что ты видел? — спросил он. — Кота. — Опять? — Опять. — Он что-то сказал? — Он мяукал. Без звука. — Это плохо? — Не знаю. Раньше он мяукал со звуком. — А теперь? — Теперь — нет. Хенджун взял его за руку. Пальцы Сынмина были холодными, дрожащими. — Может, он устал мяукать, — сказал Хенджун. — Коты не устают мяукать. — Этот устал. Он же мёртвый. — Мёртвые не устают. — Мёртвые делают всё, что мы им приписываем. Сынмин посмотрел на него. — Ты философ, — сказал он. — Я хирург. — Это одно и то же? — Иногда. Сынмин попытался встать. Ноги не держали — он упал обратно на пол. — Я не могу, — сказал он. — Можешь. — Не могу. — Я помогу. Хенджун поднялся сам. Протянул руку. Сынмин взялся за неё, встал. Ноги дрожали, но держали. — Видишь? — сказал Хенджун. — Можешь. — Могу, — повторил Сынмин. Они вышли на кухню. Сынмин сел на стул. Хенджун поставил перед ним тарелку с кашей. — Ешь, — сказал он. Сынмин взял ложку. Поднёс ко рту. Замер. — Что? — спросил Хенджун. — Там кот. — Где? — В каше. Хенджун посмотрел в тарелку. Рисовая каша. Масло. Соль. — Нет там кота, — сказал он. — Есть. — Нет. — Я вижу. — Ты видишь галлюцинацию. Ешь. Сынмин закрыл глаза. Открыл. Кот исчез. Он съел ложку. Вторую. Третью. — Вкусно? — спросил Хенджун. — Нет. — Но ешь. — Потому что ты рядом. — Потому что ты жив. После еды Сынмина вырвало. Он стоял на коленях перед унитазом, дрожал, кашлял, давился. Хенджун сидел рядом на полу, прислонившись к ванне, и гладил его по спине. — Всё хорошо, — говорил он. — Всё хорошо. — Не хорошо, — отвечал Сынмин между приступами. — Ничего не хорошо. — Будет. — Когда? — Скоро. — Ты врёшь. — Да. Но тебе станет легче. Сынмин закончил. Откинулся на пол. Лёг рядом с Хенджуном. Они лежали на холодном кафеле, глядя в потолок. — Я хочу умереть, — сказал Сынмин. — Не надо. — Почему? — Потому что я не хочу оставаться один. — Ты останешься. Всегда остаёшься. — С тобой — нет. — Я умру раньше. — Не умрёшь. — Умру. От сотрясения. — Сотрясение не убивает. — Это сотрясение — убивает. Эмоционально. — Так не бывает. — Со мной — бывает. Телефон зазвонил. Сынмин посмотрел на экран. Неизвестный номер. Он не взял. — Кто? — спросил Хенджун. — Не знаю. — Полиция? — Может быть. — Они звонили вчера. — И позавчера. — И неделю назад. — Я не отвечал. — Почему? — Не могу. — Боишься? — Боюсь. — Чего? — Что они заберут меня. — Кто? — Санитары. В психушку. Навсегда. Хенджун помолчал. — Не заберут, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Я договорился. — С кем? — Со связями. — У тебя нет связей. — Были. Я использовал их. — На что? — Чтобы тебя не трогали. Сынмин повернулся к нему. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Как? — Я позвонил одному человеку. Он обещал помочь. — Кому? — Не важно. — Хан. — Не важно, Сынмин. Важно, что ты здесь. Сейчас. Со мной. Сынмин закрыл глаза. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Телефон зазвонил снова. На этот раз — сообщение. Сынмин открыл. Джисон. Фотография. Годовалая. На ней Сынмин держал на руках кота — рыжего, пушистого, с белыми лапками. Того самого. Живого. Тогда ещё живого. Он улыбался. Косил глазами. Волосы были длиннее. Сынмин смотрел на фотографию. — Что там? — спросил Хенджун. — Кот. — Живой? — Был. Сынмин перечитал сообщение. Джисон писал: «По больнице слух прошёл, что ты изменяешь жене с котом. Смеялись все. Я в том числе. Ты прости. Но это правда смешно. Кот красивый». Сынмин смотрел на экран. Пальцы дрожали. — Что он пишет? — спросил Хенджун. — Говорит, что я изменяю Аманде с котом. — Это шутка. — Я знаю. — Почему ты плачешь? Сынмин провёл рукой по щеке. Слёзы. Тёплые. Солёные. — Кот сгнивает в моём желудке, — сказал он. — Какой кот? — Которого я съел. — Ты не ел кота. — Ел. — Это была курица. — Кот. — Курица. — Кот! Я помню шерсть! — Это были перья. — Я помню кровь! — Это была твоя кровь. — Я помню вкус! — Это была курица с кровью из твоих рук. Сынмин закрыл лицо руками. — Я чудовище, — прошептал он. — Ты больной, — сказал Хенджун. — Это разные вещи. — Для меня — одно и то же. Хенджун помог ему подняться. Отвёл в спальню. Уложил на кровать. — Поспи, — сказал он. — Не могу. — Попробуй. — Кот не даст. — Кот мёртв. — Мёртвые — самые навязчивые. Хенджун лёг рядом. Обнял Сынмина. — Закрой глаза, — сказал он. Сынмин закрыл. — Представь что-нибудь спокойное. — Что? — Море. — Я не люблю море. — Горы. — Я не был в горах. — Лес. — В лесу коты. — Поле. — В поле мыши. Коты едят мышей. Хенджун вздохнул. — Представь меня, — сказал он. — Ты без головы. — Я с головой. Представь меня с головой. — Не могу. Ты всегда без головы в моих галлюцинациях. — А в реальности? Сынмин открыл глаза. Посмотрел на Хенджуна. Целого. Живого. С головой. — В реальности — с головой, — сказал он. — Тогда смотри на меня. Сынмин смотрел. Хенджун смотрел. Тишина. — Не моргай, — сказал Хенджун. — Не моргаю. — Дыши. — Дышу. — Считай мои ресницы. — У тебя нет ресниц. — Есть. На левом глазу. — На левом глазу повязка. — На правом. — Я вижу один глаз. — Считай ресницы на одном глазу. Сынмин считал. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Глаз устал — он моргнул. — Начинай заново, — сказал Хенджун. Сынмин начал заново. Сынмин спал. Хенджун сидел рядом. Смотрел на него. Телефон завибрировал. Хенджун взял — свой. Чан. «Как ты?» — написал он. «Живой», — ответил Хенджун. «А Сынмин?» «Плохо». «Что с ним?» «Шизофрения. Может быть. Или психоз. Я не знаю. Я не психиатр». «Я приду». «Когда?» «Завтра». «Хорошо». Хенджун убрал телефон. Сынмин спал. Во сне он был спокойным. Без галлюцинаций. Без страха. Без боли. — Спи, — прошептал Хенджун. — Завтра будет трудно. Чан пришёл утром. С портфелем, с планшетом, с чашкой кофе в термокружке. Хенджун открыл дверь. Выглядел он плохо — бледный, с повязкой на глазу, с кругами под глазами. — Ты не спал, — сказал Чан. — Спал. — Врёшь. — Немного. — Где Сынмин? — В спальне. Не выходит. — Ест? — Заставляю. — Пьёт? — Заставляю. — Таблетки? — Не пьёт. — Я принёс. Успокоительное. Для начала. Хенджун взял пакет. Посмотрел на упаковки. — Это сильное, — сказал он. — Это необходимо. — У него могут быть побочки. — У него уже есть галлюцинации. Куда хуже? Хенджун молчал. — Можно? — спросил Чан, кивнув на дверь спальни. — Он не хочет никого видеть. — Он не хочет видеть врача. А я друг. — Ты психиатр. — Это одно и то же? — Для него — нет. — Для меня — да. Чан постучал. Тишина. — Сынмин, это я. Чан. Открой. Тишина. — Сынмин. — Уйди, — донеслось изнутри. — Не уйду. — Уйди, или я выпрыгну в окно. — Окно закрыто. — Разобью. — Стекла бронированные. Ты читал договор? Молчание. — Сынмин, я принёс тебе таблетки. — Не нужны. — Нужны. — Я не сумасшедший. — Я не говорю, что ты сумасшедший. Я говорю, что тебе нужна помощь. — Не нужна. — Ты видишь котов. — Откуда ты знаешь? — Хенджун рассказал. — Хенджун — предатель. — Хенджун — твой друг. — Хенджун — мой враг. — Он тебя любит. — Он меня предал. — Чем? — Рассказал тебе. — Чтобы я помог. — Ты не поможешь. Ты заберёшь меня. — Куда? — В психушку. — Я не имею права тебя забирать. Я не санитар. — А кто? — Друг. Сынмин открыл дверь. Он стоял на пороге, бледный, взъерошенный, в старой футболке, с перевязанными руками. Под глазами — синие круги. Губы потрескались. — Ты выглядишь хреново, — сказал Чан. — Спасибо, — ответил Сынмин. — Это не комплимент. — Я знаю. — Я принёс тебе поесть. — Не хочу. — Надо. — Не надо. — Ты исхудал. — Я в моде. — Сынмин. — Чан. — Дай мне пять минут. — Зачем? — Поговорить. — О чём? — О тебе. — Скучная тема. — Живая. Сынмин пропустил его в комнату. Чан сел на стул, Сынмин на кровать. — Хенджун рассказал мне о твоих галлюцинациях, — сказал Чан. — Он не должен был. — Он волнуется. — Он предатель. — Он любовник. — Это одно и то же. — Нет. — Для меня — да. Чан вздохнул. — Я не буду тебя лечить, — сказал он. — Я не буду тебя забирать. Я не буду ставить тебе диагноз. — Зачем ты пришёл? — Поговорить. — Я не хочу говорить. — А хочешь молчать? — Хочу. — Тогда будем молчать. Они молчали. Молчание длилось минуту. Две. Пять. Сынмин смотрел в окно. Чан смотрел на Сынмина. — Ты видишь что-то? — спросил Чан. — Кота. — Какого? — Рыжего. С белыми лапками. — Он что-то делает? — Сидит на подоконнике. — Смотрит на тебя? — Смотрит. — Что в его глазах? — Жёлтые. — Это цвет. — Цвет страха. Чан кивнул. — Расскажи мне о нём, — сказал он. — О ком? — О коте. — Я убил его. — Как? — Ножом. — Сколько раз? — Шесть. — Куда? — В живот. В грудь. В голову. — Он кричал? — Нет. — Почему? — Потому что он был мёртвым. — Сначала убил, потом ударил? — Нет. Сначала ударил, потом он умер. — А потом? — Потом я съел его. — Ты съел кота? — Да. — Как? — Ртом. — Частями? — Целиком. — Шерсть? — Шерсть. — Кости? — Кости. — Кровь? — Кровь. Чан смотрел на него. Спокойно. Профессионально. — Ты ел кота, — сказал он. — Да. — Которого убил? — Да. — Живого? — Мёртвого. — Ты уверен? — Я помню вкус. Чан кивнул. — Сынмин, — сказал он. — Что? — Ты не ел кота. Ты резал курицу. Ты порезал руки. Ты потерял много крови. Тебе показалось. Галлюцинация. — Я знаю. — Знаешь? — Знаю. Но я всё равно чувствую его в желудке. — Что ты чувствуешь? — Когти. Шерсть. Кровь. — Боль? — Боль. Чан помолчал. — Прими таблетки, — сказал он. — Не хочу. — Тебе станет легче. — Я не хочу легче. Я хочу правду. — Правда в том, что ты болен. — Я знаю. — И ты можешь лечиться. — А если не могу? — Могу. — Откуда ты знаешь? — Я психиатр. Это моя работа. — Знать, что я могу? — Знать, что все могут. Просто не все хотят. Сынмин взял таблетки. Чан ушёл через час. Хенджун проводил его до двери. — Он примет? — спросил Чан. — Не знаю. — Заставь. — Как? — Угрозами. — Он не боится угроз. — Любовью. — Он боится любви. — Тогда силой. Хенджун кивнул. — Приходи завтра, — сказал он. — Приду. Чан ушёл. Сынмин сидел на кровати, сжимая в руке таблетки. — Не буду, — сказал он. — Будешь, — ответил Хенджун. — Не заставляй. — Заставлю. — Как? Хенджун подошёл. Взял его за подбородок. Запрокинул голову. — Открой рот, — сказал он. — Не открою. — Откроешь. — Нет. — Тогда я поцелую тебя. — Это шантаж. — Это забота. Хенджун поцеловал его. Глубоко, настойчиво, с языком. Сынмин ответил — не сразу, но ответил. — Глотай, — сказал Хенджун, отстранившись. Сынмин сглотнул. Таблетка ушла. — Ещё? — Ещё две. — Зачем? — Чтобы ты спал. — Я не хочу спать. — А хочешь видеть котов? — Нет. — Тогда глотай. Сынмин проглотил остальные. Таблетки подействовали через двадцать минут. Сынмин сидел на кровати, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. — Коты ушли? — спросил Хенджун. — Ушли. — Что ты видишь? — Стены. — Что на стенах? — Обои. — Какого цвета? — Белые. — С рисунком? — С цветами. — Красивые? — Нет. — Почему? — Они в крови. Хенджун подошёл. Посмотрел на обои. Белые. С серыми цветами. — Крови нет, — сказал он. — Есть. — Нет. — Ты не видишь? — Я не вижу галлюцинаций. — А я вижу. — Знаю. — Мне страшно. — Я здесь. — Ты не спасёшь меня. — Спасу. — Как? — Буду рядом. Сынмин закрыл глаза. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. На следующий день вернулся Чан. С портфелем, с планшетом, с новой упаковкой таблеток. — Ты пил? — спросил он. — Пил, — ответил Сынмин. — Как себя чувствуешь? — Как зомби. — Таблетки — это зомби. — Это побочка? — Это норма. — Я не хочу быть зомби. — А хочешь быть котов? — Нет. — Тогда зомби. Сынмин вздохнул. — Ты жесток, — сказал он. — Я честен. — Это одно и то же? — Иногда. Чан сел рядом. Открыл планшет. — Расскажи мне о своих галлюцинациях, — сказал он. — Зачем? — Чтобы я мог помочь. — Ты не поможешь. — Попробую. — Я убил кота. — Не убивал. — Я съел кота. — Не ел. — Ты мне не веришь? — Я верю, что ты так думаешь. Но это не правда. Правда — ты болен. — Я знаю. — И ты лечишься. — Лечусь. — Это первый шаг. — Какой? — Принятие. — Я принял. — Тогда говори. Сынмин говорил. О котах, о крови, о голосах. Чан слушал. Кивал. Записывал. Хенджун стоял в дверях, слушал. Ему было плохо — голова кружилась, перед глазом плыли пятна. Он прислонился к косяку, закрыл глаз. — Ты как? — спросил Чан. — Нормально, — ответил Хенджун. — Врёшь. — Немного. — Сядь. — Не могу. — Сядь, я сказал. Хенджун сел на пол. Прислонился к стене. — У тебя сотрясение, — сказал Чан. — Знаю. — Ты не отдыхаешь. — Отдыхаю. — Ты за ним ухаживаешь. — Он мой пациент. — Твой любовник. — Это одно и то же? — Нет. — Для меня — да. Чан вздохнул. — Вы оба идиоты, — сказал он. — Знаем. — Но я вас лечу. — Лечи. — Бесплатно? — Бесплатно. — Почему? — Потому что вы мои друзья. Хенджун открыл глаз. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Чан ушёл через два часа. Сынмин спал. Хенджун сидел рядом, держал его за руку. — Он ушёл? — спросил Сынмин, не открывая глаз. — Ушёл. — Хорошо. — Почему? — Он меня пугает. — Он психиатр. — Поэтому и пугает. — Он хочет помочь. — Знаю. — Ты позволишь? — Позволю. — Спасибо. — Не за что. Сынмин открыл глаза. Посмотрел на Хенджуна. — Ты рассказал ему обо мне, — сказал он. — Да. — Зачем? — Чтобы он помог. — Я не просил. — Ты не просишь. Ты умираешь. — Я жив. — Ты жив, потому что я рядом. — Ты рядом, потому что я жив. — Это круг. — Замкнутый. — Надо разорвать. — Как? — Лечением. Сынмин отпустил его руку. — Ты предал меня, — сказал он. — Нет. — Да. Ты рассказал обо мне. — Чтобы спасти. — Ты должен был спросить. — Ты бы не ответил. — Я бы сказал «нет». — Поэтому я не спрашивал. Сынмин встал. Подошёл к окну. Спиной к Хенджуну. — Ты не имел права, — сказал он. — Имел. Я тебя люблю. — Любовь не даёт права. — Даёт. На всё. — На предательство? — На спасение. Сынмин повернулся. — Ты спас меня? — спросил он. — Пока нет. — А когда? — Когда ты перестанешь видеть котов. — А если не перестану? — Тогда я буду видеть их вместе с тобой. Сынмин подошёл к нему. Посмотрел в глаз — единственный, живой. — Ты сумасшедший, — сказал он. — Я люблю тебя. — Это одно и то же? Сынмин ударил его. Не сильно. Не со всей силы. Открытой ладонью по щеке. Хенджун не защищался. Звук был глухим, сухим, как удар по старой подушке. — Зачем? — спросил он. Голос его был спокоен. Слишком спокоен. — Чтобы ты знал. — Что? — Что я злюсь. — Я знал. — Почему не защищался? — Потому что ты прав. — В чём? — В том, что я предатель. — Ты предатель. — Я твой предатель. Сынмин ударил снова. Сильнее. На этот раз ладонь оставила красный след на бледной щеке. Хенджун пошатнулся, но устоял. Только качнулся, как дерево на ветру. — Ещё, — сказал он. Глаз его блестел. — Чего? — Бей. — Не хочу. — Хочешь. — Нет. — Ты хочешь. Ты всегда хочешь. Ты хочешь бить меня. Ты хочешь причинять мне боль. Ты хочешь быть сверху. Ты хочешь доминировать. Ты хочешь слышать, как я стону. Ты хочешь видеть, как я извиваюсь. Сынмин смотрел на него. В груди колотилось сердце — слишком быстро, слишком громко. Пальцы чесались. — Ты псих, — сказал он. — Я твой псих. — Ты знаешь меня лучше, чем я сам. — Я знаю тебя восемь лет. — Восемь лет — это много. — Это срок. Чтобы понять. — Что ты понял? — Что ты не можешь без боли. Без моей боли. Без того, чтобы причинять её. Без того, чтобы видеть, как я корчусь под тобой. Сынмин схватил его за горло. Пальцы сжали шею — не сильно, не до удушья, но достаточно, чтобы Хенджун почувствовал давление. Чуть выше кадыка, чуть левее — Сынмин знал это место. Он изучил тело Хенджуна за эти годы. Каждый сантиметр. Каждый шрам. Каждый шов. Каждую родинку. Хенджун замер. Глаз его расширился — зрачок увеличился, захватывая радужку. Ноздри раздулись. Губы приоткрылись. — Ты хочешь этого? — спросил Сынмин. Голос его был низким, почти шёпотом. — Да. — Ты хочешь, чтобы я задушил тебя? — Нет. Я хочу, чтобы ты был рядом. — Я рядом. — Ближе. — Как? — Так. Хенджун накрыл его руку своей. Пальцы сплелись — Хенджуна, длинные, холодные, с идеальными ногтями, и Сынмина, короткие, тёплые, с обкусанными краями. Он сжал пальцы Сынмина вокруг своей шеи — сильнее, чем держал тот. — Вот так, — сказал Хенджун. Дыхание его прерывалось. Сынмин сжал сильнее — Хенджун застонал. Не от боли. От удовольствия. Звук был низким, гортанным, вырвался откуда-то из глубины груди. — Ты извращенец, — сказал Сынмин. — Я твой извращенец. Сынмин отпустил его горло. Отступил на шаг. Посмотрел на Хенджуна — на его раскрасневшееся лицо, на влажный глаз, на приоткрытые губы, на то, как он тяжело дышит. — Раздевайся, — сказал он. — Зачем? — Ты знаешь зачем. Хенджун начал расстёгивать пуговицы. Медленно, не торопясь. Сначала верхнюю. Потом вторую. Третью. Рукава сползли с плеч, рубашка упала на пол. Он остался в одних брюках — тёмно-синих, свободных. Сынмин видел, как они топорщатся. Видел, как Хенджун возбуждён. — Продолжай, — сказал Сынмин. Хенджун расстегнул ремень. Пряжка звякнула, металл блеснул в тусклом свете. Молния. Пуговица. Брюки упали. Он стоял перед Сынмином — бледный, исхудавший, со шрамами. Некоторые были старыми, от Сынмина. Тонкие белые линии на груди, на животе, на бёдрах. Некоторые — новыми, от себя. Красные, ещё не зажившие, покрытые тонкой корочкой. Сынмин смотрел на него. На ключицы, выступающие под кожей. На рёбра, которые можно было пересчитать. На член — твёрдый, напряжённый, прижатый к животу. — Ложись, — сказал Сынмин. Хенджун лёг на кровать. На спину. Руки вытянул вдоль тела. Глаза закрыл. Он лежал смирно, как на операционном столе. Как пациент, который доверяет хирургу. Доверяет полностью. Безоговорочно. Сынмин сел сверху. Тяжело. Навалившись всем телом. Кость таза врезалась в живот Хенджуна — тот выдохнул. — Ты знаешь правила, — сказал Сынмин. — Знаю. — Какие? — Ты сверху. Я снизу. Ты командуешь. Я подчиняюсь. Ты причиняешь боль. Я терплю. — Ещё? — Я зову тебя Хеном. — Почему? — Потому что ты мой папочка. Сынмин наклонился. Поцеловал его. Грубо, жадно, кусая губы. Язык проник в рот Хенджуна, встретился с его языком. Сынмин чувствовал вкус — кофе, лекарства, кровь. Хенджун отвечал, не открывая глаз. Его руки поднялись, коснулись спины Сынмина, скользнули по лопаткам, по позвоночнику. — Хороший мальчик, — сказал Сынмин, отстранившись. Он бил его. Медленно, размеренно, с паузами между ударами, чтобы Хенджун успевал почувствовать каждое прикосновение, чтобы боль разливалась по телу, как горячая вода, как расплавленный воск, как что-то тягучее и неизбежное. Открытой ладонью по груди — первый удар. Ладонь была горячей, жёсткой, она оставила розовый след на бледной коже. Кожа порозовела, отпечатались пальцы — пять линий, как пять рек на карте. — Считай, — сказал Сынмин. — Один, — выдохнул Хенджун. Голос его был тихим, прерывистым. Второй удар — по животу, выше пупка, туда, где кожа тонкая и чувствительная. Хенджун замер на секунду, потом выгнулся, как лук, как струна, как тетива перед выстрелом. — Два, — прошептал он. Третий — по бедру, по внутренней стороне, там, где нервные окончания близко к поверхности, где боль острее. Хенджун вцепился пальцами в простыни, сжал их так, что побелели костяшки. — Три. Четвёртый — по рёбрам, слева. Кости отозвались глухим звуком, будто кто-то ударил по ксилофону. Хенджун закусил губу — из уголка показалась кровь. — Четыре. Пятый — по плечу, по тому самому, где были старые шрамы от ножа Минхо, где кожа была грубой, шершавой, потерявшей чувствительность. Хенджун вздрогнул, но не издал ни звука. — Пять. Шестой — по шее, сбоку, почти нежно. Сынмин провёл пальцами по следу, потом ударил снова — по тому же месту. Хенджун застонал. — Шесть. Голос его срывался, становился выше, прерывистее, как будто он говорил с кем-то сквозь слёзы, как будто он молился. Он был возбуждён — Сынмин чувствовал это. Чувствовал, как его тело напрягается, как кожа покрывается мурашками, как дыхание становится чаще, как сердце колотится под рёбрами, как член упирается ему в живот. — Тебе нравится? — спросил Сынмин. — Да, — ответил Хенджун. Глаз его был влажным, блестящим. — Почему? — Потому что это делаешь ты. Сынмин ударил сильнее — в грудь, по ключице, по кости, которая выступала под кожей. Хенджун закричал. Негромко, сдавленно. Крик застрял в горле, вырвался хрипом, похожим на рык, похожим на мольбу. — Седьмой, — прошептал он. Сынмин опустил руку. Посмотрел на грудь Хенджуна — красные следы, отпечатки пальцев, начинающие синеть края. Он провёл пальцами по рёбрам, по животу, по ключицам. Каждое прикосновение заставляло Хенджуна вздрагивать, дышать чаще, сильнее. — Ты дрожишь, — сказал Сынмин. — Я всегда дрожу, когда ты рядом. — Я всегда рядом. — Поэтому я всегда дрожу. Сынмин наклонился. Прижался губами к его груди — к тому месту, где был первый удар. Поцеловал. Потом — к животу. Потом — к ключице. Он целовал красные пятна, багровые следы, розовые отпечатки. Хенджун извивался под ним, как змея, как река, как что-то живое и неукротимое. Пальцы Сынмина нашли сосок Хенджуна. Маленький, бледный, почти незаметный на белой коже. Он сжал его — между большим и указательным пальцами, как сжимают сигарету, как сжимают что-то хрупкое и ценное. Хенджун вздохнул — шумно, прерывисто. Сынмин потянул. Не сильно, но достаточно, чтобы вызвать боль. Хенджун выгнулся — грудь его подалась навстречу, будто он просил большего, будто боль была недостаточно сильной, будто он хотел, чтобы её стало больше. — Ещё, — прошептал он. Сынмин сжал сильнее. Покрутил сосок между пальцами — влево, вправо, по часовой стрелке, против часовой. Хенджун застонал — низко, протяжно, как животное, как зверь, которого ласкают и мучают одновременно. Второй сосок — та же история. Сынмин работал с ним, не отрывая взгляда от лица Хенджуна. Глаз его был закрыт, рот приоткрыт, на губах — капелька крови. Он дышал ртом, часто, поверхностно. — Хен, — прошептал Хенджун. — Я здесь. — Не останавливайся. Сынмин не останавливался. Он спустился ниже. Провёл пальцами по животу — по горячей коже, по мышцам, напряжённым как струны, по выступающим рёбрам. До паха. Остановился. Посмотрел на член Хенджуна — твёрдый, влажный на конце. Капля смазки выступила из головки, блеснула в тусклом свете, отразила лампу, потолок, его собственное отражение. — Ты хочешь меня? — спросил Сынмин. — Да. — Скажи это. — Я хочу тебя, — голос Хенджуна был хриплым, прерывистым, как будто каждое слово давалось с трудом. — Как? — Внутри. В себе. Везде. — Ты будешь умолять меня. — Буду. — Ты будешь называть меня Хеном. — Хен, — прошептал Хенджун. — Хен, пожалуйста. — Чего? — Трахни меня. — Как? — Жёстко. Больно. Как ты умеешь. Сынмин взял его за член. Жёстко, без ласки. Сжал — не сильно, но ощутимо. Пальцы обхватили ствол — горячий, пульсирующий, живой. Хенджун выгнулся, застонал, вцепился в простыни. — Не спеши, — сказал Сынмин. — Не буду. — Ты будешь кончать, когда я скажу. — Хорошо. — Ты будешь терпеть. — Буду. — Даже если будет больно. — Даже если. Сынмин начал двигать рукой. Медленно, ритмично — вверх, вниз, вверх, вниз. Большим пальцем надавливал на головку — на то самое место, где чувствительность была особенно острой. Хенджун извивался, сжимал бёдра, кусал губы. — Хен, — простонал он. — Что? — Я сейчас кончу. — Не смей. — Хен! Сынмин сжал его член у основания — крепко, до боли, до того, что кровь перестала поступать в головку. Хенджун закричал — разочарованно, умоляюще. Его тело выгнулось дугой, потом обмякло, как тряпка, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. — Пожалуйста, — прошептал он. — Что «пожалуйста»? — Позволь мне кончить. — Попроси ещё. — Пожалуйста, Хен. Пожалуйста. Я сделаю всё, что ты скажешь. — Что ты сделаешь? — Всё. — Что «всё»? — Буду терпеть. Буду умолять. Буду называть тебя Хеном. Буду твоим. — Кем? — Твоей шлюхой. Твоей сукой. Твоей игрушкой. Твоей вещью. — Чьей? — Твоей, Хен. Только твоей. Сынмин отпустил его член. Слизнул каплю, которая выступила на головке. Солёную, горькую, тёплую. Мокрым языком провёл по всей длине — от основания до головки, от головки до основания. — Хорошо, — сказал он. — Кончай. Хенджун кончил. Крик вырвался из него — громкий, хриплый, животный. Тело его содрогнулось несколько раз — сначала плечи, потом грудь, потом живот, потом бёдра. Конвульсии прошли по нему волной, как электрический ток, как судорога, как оргазм, который длился вечность. Сынмин смотрел на него — на красное лицо, на влажный глаз, на дрожащие губы. На белые капли на животе, на груди, на простынях. — Хороший мальчик, — сказал он. Сынмин взял с тумбочки смазку. Маленький тюбик, почти пустой. Открыл. Выдавил на пальцы — холодно, липко, прозрачно. Растёр между пальцами, согревая. Хенджун смотрел на него. Глаз его был открыт — широко, внимательно. Он следил за каждым движением Сынмина — за тем, как тот наносит смазку на свои пальцы, как раздвигает его ноги, как проводит по внутренней стороне бедра. — Боишься? — спросил Сынмин. — Нет. — Хочешь? — Да. — Попроси. — Пожалуйста, — сказал Хенджун. — Подготовь меня. Сынмин ввёл один палец. Медленно, осторожно, чувствуя, как мышцы сжимаются, сопротивляются, потом расслабляются, поддаются. Хенджун выдохнул — шумно, с облегчением. — Хен, — прошептал он. — Ещё? — Да. Второй палец. Хенджун замер, потом задвигался сам — насаживаясь на пальцы Сынмина, двигаясь вверх-вниз, вверх-вниз. Сынмин чувствовал его внутри — горячего, живого, тугого. — Ты готов? — спросил он. — Да, Хен. Да. Третий палец. Хенджун вскрикнул — не от боли, от полноты ощущений. Сынмин раздвигал пальцы внутри него, растягивая, готовя. Хенджун сжимался вокруг них, потом расслаблялся, потом сжимался снова. Ритмично, как дыхание, как сердцебиение, как что-то древнее и первобытное. — Хен, — молил он. — Хен, я готов. Пожалуйста. Сынмин вытащил пальцы. Он нанёс смазку на свой член. Провёл рукой несколько раз — от основания до головки, от головки до основания. Посмотрел на Хенджуна. Тот лежал, раздвинув ноги, раскрытый, ожидающий. — Не двигайся, — сказал Сынмин. Хенджун замер. Сынмин вошёл в него. Резко. Без подготовки — подготовка была, но вход был резким, полным, глубоким. Хенджун вскрикнул — не от боли, от полноты ощущений, от того, что наконец-то получил то, о чём просил. — Тише, — сказал Сынмин. — Не могу, — выдохнул Хенджун. — Можешь. — Не могу. — Можешь. Сынмин замер внутри него. Дав возможность привыкнуть, приспособиться, принять. Чувствовал, как мышцы Хенджуна пульсируют вокруг него — сжимаются, разжимаются, снова сжимаются. Как будто его тело знало, что делать, даже если разум был в отключке. — Хен, Хен, Хен… — прошептал Хенджун. — Я здесь. — Не останавливайся. Сынмин начал двигаться. Медленно сначала — длинными, глубокими толчками. Каждый раз входил до конца, замирал на секунду, выходил почти полностью. Хенджун стонал — тихо, протяжно, в такт движениям. — Быстрее, — попросил он. — Не сейчас. — Хен! — Сначала разогрев. Сынмин ускорился. Толчки стали чаще, резче. Хенджун вцепился ему в спину, царапая кожу ногтями. Оставляя красные полосы. — Так, — простонал он. — Так, Хен. Да. Сынмин двигался быстрее. Кровать скрипела. Изголовье стучало о стену — тук-тук-тук, в такт движениям. Хенджун подмахивал ему, насаживаясь на член, ускоряя темп, углубляя каждый толчок. — Я сейчас, — прохрипел Хенджун. — Не смей. — Но… — Я сказал — не смей. Сынмин сжал его член у основания — крепко, до боли. Хенджун застонал — разочарованно, умоляюще. Его тело содрогнулось, но он не кончил. — Ты хочешь? — спросил Сынмин. — Да. — Попроси. — Позволь мне, Хен. Пожалуйста. — Ещё. — Пожалуйста, Хен. Я сделаю всё, что ты захочешь. Всё. — Что «всё»? — Ты знаешь. — Скажи. — Буду твоим. Всегда. Навсегда. Сынмин отпустил его член. — Кончай, — сказал он. Хенджун кончил снова. С криком, с дрожью, с болью. Его тело содрогалось в оргазме долго, натужно, как будто каждый спазм давался ему с трудом, как будто он выжимал из себя последние силы. Сынмин чувствовал, как мышцы Хенджуна пульсируют вокруг него — сильно, ритмично. Сынмин кончил следом, вцепившись пальцами в бёдра Хенджуна. Горячо, глубоко, с рычанием. Хенджун замер — только дышал тяжело, прерывисто. — Хен, — прошептал он. — М? — Ты здесь? — Я здесь. — Я тебя чувствую. — Я знаю. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые телами, кровью и потом. Сынмин вышел из него. Хенджун застонал — от потери, от пустоты, от того, что его покинули. Сынмин смотрел на него. — Повернись, — сказал он. — Зачем? — Ты знаешь зачем. Хенджун повернулся на живот. Сынмин сел сверху — на ягодицы. Наклонился. Провёл рукой по его спине — от шеи до копчика. — Ты устал? — спросил он. — Да. — Это хорошо. — Почему? — Потому что сейчас будет больнее. Сынмин замахнулся. Ударил — по затылку, по тому месту, где заканчивался череп, где начиналась шея. Сильно. Со всей силы. Хенджун вскрикнул — от неожиданности, от боли. Голова его дёрнулась вперёд, ударилась о подушку. — Хен? — прошептал он. — Да? — Зачем? — Чтобы ты не забывал. — Что? — Что ты мой. Сынмин погладил его по голове. По тому месту, куда ударил. — Мне больно, — сказал Хенджун. — Знаю. — Это хорошо? — Это необходимо. Хенджун закрыл глаз. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. Сынмин смотрел на Хенджуна. Тот лежал неподвижно, только дышал — тяжело, прерывисто. На затылке уже начинал наливаться синяк. — Ты как? — спросил Сынмин. — Плохо, — ответил Хенджун. — Голова кружится. — Тошнит? — Немного. — Сотрясение? — Наверное. — Я виноват. — Я просил. — Я знаю. Но всё равно виноват. Хенджун открыл глаз. Посмотрел на него. — Не надо винить себя. Я сам хотел. — Мало ли что ты хотел. — Я всегда хочу того, чего не стоит хотеть. — Например? — Тебя. Сынмин усмехнулся — слабо, через силу. — Ты идиот, — сказал он. — Знаю. Они лежали молча. За стеной слышались шаги — Чан ходил по кухне, пил чай, ждал. — Он слышал? — спросил Сынмин. — Наверное. — Ему неловко? — Ему всё равно. Он психиатр. — Это не значит, что ему всё равно. — Он привык. — К чему? — К странностям. Сынмин усмехнулся. — Ты называешь это странностями? — А как? — Болезнью. — Это одно и то же? — Нет. — Для меня — да. Они оделись. Вышли на кухню. Чан сидел за столом, пил чай, листал планшет. — Вы закончили? — спросил он, не поднимая головы. — Да, — ответил Сынмин. — Хорошо. Я налил вам чай. — Спасибо. — Не за что. Они сели за стол. Молчали. Пили чай. — Ты сегодня спокойнее, — сказал Чан Сынмину. — Таблетки. — И не только. — Что ещё? — Он. — Чан кивнул на Хенджуна. — Он тебя успокаивает. — Знаю. — Это хорошо. — Плохо. — Почему? — Я не могу без него. — Это зависимость. — Это любовь. — Это одно и то же. — Нет. — Иногда — да. Сынмин поставил чашку. — Что мне делать? — спросил он. — Пить таблетки. Разговаривать со мной. Не оставаться одному. — А если я не хочу разговаривать? — Тогда молчи. — А если я хочу умереть? — Тогда я буду мешать. — Как? — Буду приходить каждый день. — Ты надоешь мне. — Это моя работа. Сынмин посмотрел на него. — Ты странный, — сказал он. — Я психиатр. — Это одно и то же? — Да. Чан ушёл через час. Сынмин провожал его до двери. — Завтра я приду снова, — сказал Чан. — Зачем? — Проверить. — Что? — Тебя. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты болен. — Я знаю. — И ты лечишься. — Лечусь. — Это главное. Чан ушёл. Сынмин вернулся на кухню. Хенджун сидел за столом, сжимая чашку. — Он ушёл? — спросил он. — Ушёл. — Хорошо. — Почему? — Он меня утомляет. — Он хочет помочь. — Знаю. — Ты позволишь? — Позволю. — Спасибо. — Не за что. Сынмин сел рядом. Положил голову на плечо Хенджуна. — Я устал, — сказал он. — Поспи. — Не хочу. — Надо. — Не надо. — Надо. Завтра будет новый день. — Завтра будут новые коты. — Коты будут, но ты будешь с таблетками. — Таблетки не помогают. — Помогают. — Нет. — Ты видишь котов? — Да. — Реже? — Не знаю. — Считай. — Не хочу. — Надо. — Отстань. — Не отстану. Сынмин закрыл глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаю. — Скажи это. — Знаю. — Скажи. — Люблю тебя. — Ещё. — Люблю тебя. — Ещё. — Отстань. — Не отстану. Хенджун обнял его. — Спи, — сказал он. — Ты останешься? — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Сынмин закрыл глаза. Дыхание его выровнялось, замедлилось, стало глубже. Он уснул. Хенджун сидел, не двигаясь, боясь разбудить. Смотрел на него. На бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на перевязанные руки. — Спи, мой безумный, — прошептал он. За окном вставала луна.