Where the Lake Never Freezes

Утро для Тодороки началось рано, по его меркам, даже слишком рано. Он проснулся от того, что кто-то его пинает в бок, а по ворчливому тону и фразе «вставай, двумордый» можно было легко догадаться, что этот кто-то — Бакуго. В хижине было уже достаточно светло, и, несмотря на то, что в камадо все еще горели дрова, Шото поёжился от утреннего холода, сильнее кутаясь в одеяло. И хотя у него был какой-никакой режим в замке, сон не хотел отпускать его так быстро. Блондин подкинул дрова в печь и стал готовить завтрак. Его действия были отточены до автоматизма, и вскоре на столе стояли две горячие чашки с чаем и две тарелки свежесваренного риса со вчерашним подогретым мясом оленя. Для обычного человека такой завтрак может показаться слишком тяжёлым, но для охотника — в самый раз. Очередной пинок в бок и уже более злобное «вставай, половинчатый» заставили Шото всё-таки сесть, протирая глаза от остатков сна. Его волосы торчали во все стороны, почти как у Бакуго, вызывая смешок у последнего. Образ принца в дорогой одежде с идеально уложенными прямыми волосами разбился о его сонный утренний вид. Не снимая одеяла, Тодороки сел за стол напротив своего ворчливого будильника и, поблагодарив за еду, принялся за завтрак, то и дело засыпая с ложкой во рту. — Если ты подавишься, я спасать тебя не буду, — буркнул блондин. — Мхмм, — сонно ответил Шото. — Все принцессы спят до обеда, а? — с усмешкой спросил Бакуго, но это было больше риторическим вопросом. — Мхмммм, — как будто на автомате утвердительно промычал “принцесса”. Пока первый уже допивал свой чай, второй всё пытался осилить оставшуюся половину порции. Хотя рис был по вкусу близок к тому, который готовили в дворце, а по сравнению со вчерашним так вообще ощущался как что-то из высшей кухни, он все равно не лез в горло. Бросив тщетные попытки доесть, Шото решил заполнить желудок чаем. — Невкусно? — Очень, — поймав недоумевающий, меняющийся на свирепый взгляд Кацуки, гетерохром добавил: — То есть очень вкусно. Просто не могу с утра столько есть. Бакуго фыркнул: — Ладно, оставь, Киришима доест. Собирайся и выходи. Охотник тщательно вымыл посуду, вытер её насухо полотенцем и убрал в шкаф. Его аккуратность совсем не соответствовала образу варвара, но в этом проявлялась его истинная сущность. Шото повторил то же с чашкой после чая, стараясь все сделать максимально аккуратно. Было бы неловко разбить посуду в доме тех, кто тебя приютил и вдобавок лечит. Кстати, об этом: нога стала гораздо меньше болеть. «Надо попросить сделать перевязку, когда вернемся, если Мидория не будет занят», — подумал Тодороки. Переодевшись из ночной рубашки и брюк во вчерашнюю, немного испачканную одежду (на воротнике красовались следы, видимо, оленьей крови, оставленные охотником), и привычно натянув перчатку на левую руку, он вышел на улицу. Хотя надевать грязное было для него неприятно, Шото подумал, что будет практичнее именно в этой одежде помогать с ловушками. На крыльце его уже ждали полностью снаряженный Бакуго и Киришима в облике дракона, глаза которого слипались, как недавно у него самого. «Интересно, он будил его так же — пинками?» — Тебя не дождешься. Давай шустрее, пока этот огне-придурок не уснул опять, — охотник прищурился, с некой укоризной посмотрев на левую руку принца, но ничего на этот счет не сказал. — Огне-придурок? — задумчиво переспросил Тодороки. — Он и огнем дышать умеет? Как… Как в книгах? — Ага, — Бакуго локтем пихнул задремавшего дракона в бок, отчего его глаза резко открылись, а вертикальные зрачки сузились. Солнечный свет, ударивший в глаза, заставил его чихнуть, выпустив слабое пламя, больше походящее на искры от костра. — Вроде того. Кацуки ловко залез сверху и испытал легкое чувство дежавю, смотря на нелепые попытки гетерохрома забраться. Цокнув языком, он протянул ему руку, чтобы помочь залезть, и, бормоча что-то про «нелепых придурков, которые даже ровно сидеть не могут», усадил перед собой — для безопасности, разумеется. Шото испытал ровно тот же восторг, что и в первый раз, пусть он и был заметен только в его глазах. Резкий толчок, взмах мощных крыльев, а затем ясное небо и лес, кажущийся бескрайним с такой высоты. Картина перед глазами завораживала: хотелось пробыть в небе как можно дольше. Наверху воздух был гораздо холоднее, а ветер заставлял мелко дрожать из-за скорости полёта, но это не приносило заметного дискомфорта. Бакуго невольно засмотрелся на лицо принца, когда тот прикрыл глаза, подставляя лицо пронизывающему ветру. Его волосы все еще были немного взъерошены и откинуты назад, полностью открывая лицо и позволяя его рассмотреть: разноцветные ресницы, неприлично красивые для парня, мелко подрагивали от порывов ветра; шрам, занимавший примерно четверть лица, совсем не портил внешность, а, наоборот, делал ее особенной; слишком мягкие на вид губы расплылись в еле заметной улыбке — и Кацуки улыбнулся тоже. Хотелось дать себе пощечину за эти мысли. Но, впервые увидев эмоции на лице, которое все время казалось каменным, он неожиданно для себя захотел продлить полет хотя бы на пару минут, о чем он бы никогда не сказал вслух. Мягко спланировав между деревьями, дракон опустился на лапы и прошел до ловушки метров пять. Тодороки явно ощущал мышцы зверя при ходьбе, словно что-то огромное перекатывается под ногами, что невозможно было сравнить ни с чем ему известным. И вот они снова были там, где увиделись впервые: у сломанной ловушки для кабанов. Спустя пару часов и несколько небольших взрывов все было сделано практически заново, не считая уже выкопанной ямы. Тодороки узнал не только детали почти что ежедневной рутины охотника, но и много новых ругательств, которыми без каких-либо угрызений совести разбрасывался Бакуго. И если для первого это был довольно-таки интересный опыт — в замке его вряд ли научили бы делать ловушки, — то для второго это было сродни очень изощренной пытке. Для работы с мелкими прутьями и веревкой перчатку пришлось снять. Тодороки медлил из-за левой руки ввиду плохой моторики — всё-таки подобие когтей из скверны на кончиках пальцев замедляли процесс переплетения веток. В такие моменты блондин терпеливо ждал. Но не из жалости. Он наблюдал за тем, как этот королевский ребенок, никогда раньше не державший в руках созданные лесом вещи, с усердием пытается смастерить нечто, что раньше никогда не видел, и испытывал к нему только лишь уважение. Но, когда тот просто не понимал ни с первого, ни с пятого раза, как правильно раскладывать детали ловушки над ямой, терпение лопалось со звуком небольших взрывов, создаваемых ладонями “учителя”. Иногда Кацуки действительно пытался сдержаться, хотя это и было заметно только ему самому. Кажется, ничто в мире не бесило его так, как отсутствие реакции на его нападки. Вспоминая слова Тодороки, он понимал, почему тот так себя ведет, но это только сильнее бесило блондина: ему подсознательно хотелось вызвать у принца хотя бы одну эмоцию. Только понимание, что практически любая реакция может навредить половинчатому, остужало его пыл, не давая искрам превратиться во взрывы. Тем не менее, половинчатый был послан «нахер» не меньше десяти раз, а назван «тупоголовым, ни на что неспособным идиотом с руками из задницы» и того больше. Но в конечном итоге ловушка была готова, и, несмотря на периодически искрящегося от злости блондина, оба парня остались живы. Пострадали только нервы Кацуки и руки Шото — не привыкшая к труду нежная кожа рук была в мелких царапинах, местами в занозах от веток и листьев и легких ожогах на фалангах пальцев от натягивания бечевки. Дракон, привыкший даже к особенно громким способам блондина выразить все свое недовольство, все это время спокойно спал в тени деревьев. Его спина мерно поднималась при каждом вдохе. Дышал он точно медленнее человека, что свойственно для крупного зверя, — подметил Тодороки, подходя ближе. Он положил руку на его ребра и замер, чувствуя, как бьется сердце, наверняка огромное, как и все остальные органы, адаптирующиеся под размер зверя. «Невероятно», — прошептал гетерохром и слегка прошелся пальцами по теплой чешуе, ощущая каждую её впадину. В его понимании он касался самого настоящего чуда природы, а не просто человека-дракона, как по-простому назвал его Бакуго. Совсем близко раздался голос последнего, заставив парня вздрогнуть и резко оторвать руку от мирно дремлющего «чуда». — У нас еще есть дела. Надо проверить остальные ловушки, — блондин слегка похлопал по боку Киришимы, и тот медленно открыл глаза, зевая и демонстрируя огромные клыки и язык. Шото поймал себя на мысли, что в пасть дракона спокойно поместилась бы пара человеческих голов. Так что хорошо, что драконы не могут участвовать в войне: вся магия, в том числе магические существа, на ней запрещены. Мотнув головой, словно отгоняя ненужные мысли, он взобрался на дракона впервые без помощи блондина, на что тот хмыкнул. Из его уст это звучало почти как одобрение, которое вряд ли было расценено как таковое. Охотник сказал другу, выполняющему роль транспорта на данный момент, не слишком различимое для Шото: «Давай к дальней… Мы вчера не проверили ее», — и тоже залез сверху. Начавший уже потихоньку привыкать к взлетам на драконе, Тодороки все же не мог не оглядываться по сторонам, хоть всюду и был один только лес. Пару раз, сильно повернувшись, он чуть не скатился с довольно скользкого импровизированного седла, но был удержан за плечо крепкой хваткой сидящего сзади Бакуго, за что виновато говорил «спасибо». В этот раз полет занял примерно раза в два больше времени, чем прошлые. Лес хоть и казался бескрайним, но не был таковым. Сейчас они подлетали то ли к озеру, то ли к морю — берега не было видно вплоть до небосклона, а в географии принц если и разбирался, как было положено любому образованному человеку, то точно не на местности. Солнце, отражающееся от водной глади, слепило глаза, но закрывать их совсем не хотелось. Когда дракон подлетел ближе, взору открылась невероятная картина: с одной стороны озера возвышались горы, простираясь до самого горизонта, где горные поля сменялись высокими угрюмыми скалами; с другой стороны его окружал лес, словно природа пыталась защитить водоём от посторонних взглядов, заключив его в свои объятия. Приземлившись у самого берега и спустив пассажиров, дракон пешком спустился в воду. Шото мог поклясться, что увидел на зверином лице довольную гримасу. Из учебников и книг он вспомнил, что это одно из немногих озер, которое не замерзает зимой из-за подводных тёплых ключей. Но это не значило, что в середине весны вода в нем уже теплая. Возможно, из-за собственной высокой температуры тела дракону был приятен этот холод. — Ты мне всю рыбу распугаешь, ящер! — послышался крик откуда-то с озера. Обернувшись, Тодороки смог разглядеть небольшую сгорбленную фигуру старика, сидящего в деревянной лодке с низкими бортами чуть поодаль от берега. Киришима аккуратно, насколько это возможно для дракона, погрузился под воду, через мгновение вынырнул, держа в зубах двух рыб среднего размера, и с победным видом положил их на берег. Видимо, это было вроде своеобразной платы за возможность окунуться и поплавать или же извинением за испуганную им рыбу. — Ладно тебе, Хару-сан! — крикнул Бакуго, спускаясь к берегу. — Твою рыбу никто напугать не сможет, кроме удочки! Давно тебе говорил, надо на сеть ловить. Старик если и ответил что-то на совет молодого охотника, то явно не надеялся быть услышанным, и просто махнул рукой в сторону парней. Вдруг он разглядел незнакомую фигуру парня с бросающимися в глаза цветными волосами. — А это кто с тобой? Не помню, чтобы у тебя был такой цветной друг! — Хару по-доброму рассмеялся. — Это…— Бакуго явно на ходу пытался придумать правдоподобную ложь. — Сын купца одного, обещал ему показать, как рыбу правильно ловить. — Ааа, — задумчиво протянул старик. — Смотри, наслушается твоих секретов и самого тебя без рыбы оставит. — Этот-то? — Кацуки кивнул в сторону Шото. — Да ни в жизнь! — Зря ты так, Бакуго. Новичкам везет. Ты вон как быстро освоился. — Ты просто уже староват стал, Хару-сан, тебе со мной не тягаться, — парень весело усмехнулся. Старик снова махнул рукой. Из его ответа можно было расслышать что-то про «наглых юнцов» и «недостаток доброго материнского подзатыльника». Его ворчание не было обиженным, всё-таки не по возрасту как-то на молодежь обижаться. Тем более, если он давно знаком с Бакуго, то уже привык к его колкостям. — Помогай, раз пришел, — бросил охотник через плечо. У берега, там, где вода была прозрачнее, покачивались поплавки — несколько рядов коры, нанизанных на бечевку. — Это и есть сеть? — Тодороки немного замешкался, затем подошел ближе к блондину, разглядывая нехитрое устройство. — А ты как думаешь? — блондин снял ботинки, закатал штаны и, не дожидаясь ответа, зашел в воду. От холода он даже не поморщился — то ли привык, то ли не хотел показаться слабым. — Смотри сюда, принцесса. Видишь тот шест? Он указал на толстую деревянную палку, вбитую в дно метрах в трех от берега. К ней была привязана бечевка, уходящая под воду. — Это ближний конец. Дальний — вон у того камня, — он махнул рукой в сторону большого валуна, торчащего из воды. — Между ними натянута сеть. Рыба пытается проплыть, застревает жабрами в ячейках — и всё, становится моей. Шото внимательно слушал, стараясь запомнить. В замке ему объясняли тактику боя и придворный этикет, но никто никогда не рассказывал, как ловят рыбу. Это было странно и, к его удивлению, интересно. Бакуго тем временем ухватился за бечевку и потянул вверх. Над водой показался верхний край сети, мокрые нити блестели на солнце, в некоторых ячейках билась рыба. Одна, покрупнее, дёрнулась особенно сильно, разбрасывая брызги, и гетерохром машинально отступил на шаг. — Что, испугался? — усмехнулся блондин, не оборачиваясь. — Нет. Просто не ожидал, что она такая… Живая. — А ты думал, что рыба сама на берег выпрыгивает, а потом в тарелку ложится? Шото не ответил. Он смотрел, как Бакуго ловко вынимает рыбу из ячеек одну за другой и бросает на берег, где Киришима, уже в человеческом облике, подбирал улов и складывал в плетёную корзину. — Держи, — внезапно сказал Бакуго и протянул Тодороки скользкую серебристую рыбину. Тодороки взял рыбу обеими руками, стараясь не уронить. Она была холодной и упруго изгибалась в ладонях. Он посмотрел на неё, потом на Бакуго. — И что с ней делать? — В корзину класть, гений. Киришима прыснул. Даже старый Хару, всё ещё сидевший в своей лодке, кажется, усмехнулся в усы. Шото аккуратно опустил рыбу в корзину и вдруг подумал, что никогда в жизни не делал ничего подобного. И почему-то это ощущалось… Правильно. Все казалось ему каким-то нереальным: и озеро, и дракон, и даже эта рыба. Воображение у него было не так хорошо развито, чтобы описанные в книгах образы всплывали в подсознании, пока он лежит на мягкой кровати в своем личном крыле замка, запертый в нем же. Но теперь, думал он, его сны обретут краски. Спустя какое-то время они набрали уже приличную корзину рыбы, которая еле в ней помещалась, а верхние и вовсе пытались выпрыгнуть. Бакуго к этому моменту как раз закончил со сбором, и сеть была абсолютно пуста и очищена от водорослей и тины. Он вышел из воды и натянул обратно штаны и ботинки. — Всё. Возвращаемся, Киришима. — Как скажешь, Бакубро, — красноволосый показал пальцы вверх, оглядывая их улов. Получеловек-полудракон ловко разделся и стал превращаться. Звуки ломающихся, перестраивающихся костей немного пугали, но больше… Вызывали интерес к тому, что именно происходит в его теле в этот момент. Шото внимательно наблюдал за тем, как тело парня меняется: человеческая кожа полностью покрывается алой чешуей, вырастает хвост, ноги и руки становятся больше и, когда они приобретают форму лап, уже наполовину обратившийся Эйджиро встает на них. Спина вытягивается, грудная клетка расширяется, меняется голова — и вот он уже в драконьем обличии. Тодороки уже видел, как происходит превращение из дракона в человека, но превращение в обратную сторону удивляло его не меньше. — Это больно? — Сомневаюсь, что ты когда-нибудь ломал себе хотя бы палец, так что вряд ли ты… — Бакуго хотел сказать «поймешь», но вспомнил про шрам на лице принца и осекся: — Для него — терпимо, — он схватил с земли “седло” и накинул на спину дракону. — Залезай. Будешь рыбу держать. Я не смогу держать и её, и тебя. — Меня не обязательно держать, — Шото залез уже увереннее, чем в прошлый раз. — Потом будет необязательно соскребать с земли? — в голосе появились нотки раздражения. — Если будешь падать, рыбу оставь. Тодороки с серьезным видом кивнул, будто действительно собирался в случае чего оставить рыбе шансы на спасение, если начнет падать сам. Он принял корзину, поставил перед собой между ног и приобнял её руками, держась за седло. Бакуго усмехнулся, смотря на нелепо серьезного двумордого, держащего корзину с рыбой, одна из которых в следующий момент подпрыгнула, щёлкнув хвостом по его носу. Казалось, что тот немного удивился (скорее, от неожиданности), а затем стал выглядеть будто бы оскорбленным таким поведением пойманной рыбки. Это вызвало легкий смешок у блондина, а дальнейшая реакция Тодороки, который с явным недовольством цыкнул на нее, заставила согнуться пополам в приступе смеха. — Ты что, только что на рыбу цыкнул? — между приступами смеха спросил Кацуки, почти задыхаясь от них. — Не цыкал. — Я слышал, как ты цыкал! — Неправда, — Тодороки отвернулся от охотника, который все еще заливался смехом, чтобы он не видел, как легкая, немного неловкая улыбка тронула его губы. — Придурок, — отдышавшись, констатировал Бакуго и залез на дракона. Редкие смешки ещё периодически вырывались из него, когда он вспоминал “это” лицо. *** Когда они вернулись к хижине, Бакуго первым делом отложил пару небольших рыбин из корзины на стол, скомандовав Деку приготовить всем обед. — Ты сейчас в город, Каччан? — У меня целая корзина рыбы, как ты думаешь? — раздраженно кинул Бакуго, собираясь уже выходить из хижины. — Ты не мог бы… — Изуку замялся, пытаясь подобрать слова. — Тодороки нужно какое-нибудь удостоверение личности, ну… Чтобы он смог снять жилье или… Просто на всякий случай, понимаешь? — К чему ты клонишь, ботаник? — в голосе начали проступать нотки недоверия: он чувствовал, что сейчас его попросят о чем-то невозможном. — У тебя ведь есть разные… Связи в городе, не так ли? Просящие изумрудные глаза встретились со свирепым взглядом алых. Изуку сглотнул ком в горле. Просить о чем-то таком Каччана было страшно не потому, что тот может разозлиться, а потому, что скорее всего откажет. — Я правильно понимаю, что ты хочешь, чтобы именно я достал ему это фальшивое удостоверение? Какого хрена я должен это делать? — злобно прорычал блондин, когда в дом вошел виновник диалога. — Бакуго, если ты знаешь как это сделать, я… У меня есть деньги, я заплачу, — спокойно произнес гетерохром, как будто собеседник не выглядел так, словно намеревался подорвать его вместе с травником и этим домом. — Конечно, ты заплатишь, придурок. Или ты думал, что я за тебя платить буду? Тодороки пожал плечами и достал из своей сумки тяжелый мешочек, в котором позвякивали монеты, и протянул блондину. — Возьми, сколько нужно. Если этого не хватит… Могу ли я обойтись без удостоверения? — Ну и сколько у тебя… На лице охотника невозможно было прочитать что-либо, кроме злости, когда он выхватил мешок и раскрыл его, чтобы оценить платежеспособность половинчатого. Монеты были в валюте другого королевства. Это было очевидно, что других денег у него быть не может, но все равно создавало очередные трудности. И их было слишком много. Хотя это тоже было очевидно, учитывая, что они всё-таки принадлежат принцу. — Если ты будешь разгуливать с таким мешком денег, тебя ограбят в первый же час, как ты появишься в городе, — он цыкнул, но взял мешок и засунул его в карман своей сумки, которую всегда брал в город. Тодороки воспринял это как согласие помочь: — Спасибо, Бакуго. — Я еще ничего не сделал, — огрызнулся он, стоя в дверном проёме. — Ты согласился помочь, Каччан, — вмешался Изуку. В голосе было что-то теплое. — Спасибо. Дверь захлопнулась за Бакуго, сопровождаясь каким-то ругательством. — Давай поменяю тебе повязку, — травник кивнул в сторону скамьи. Шото разулся, послушно сел и задрал штанину. Припухлость все еще была, но синяк стал менее ярким. Изуку хмыкнул, видимо, сделав какие-то выводы в голове, и взял с полки баночку с мазью. С той же или другой — неизвестно, для принца они все были слишком одинаковыми, не считая тех, которые были разного цвета. Да и в надпись на крышке он не всматривался ни в этот, ни в прошлый раз. — Спасибо, Мидория, — Тодороки встал и чуть поклонился в знак благодарности, когда тот закончил с перевязкой. — Все хорошо! Н-не стоит! — воскликнул зеленоволосый, заметно краснея от вежливости парня. Или же от факта, что ему, обычному травнику, кланяется принц. У Шото громко заурчало в животе. Это разрядило обстановку, по крайней мере, для Изуку. И напомнило, что Тодороки тоже обычный человек с теми же потребностями. — Каччан сказал приготовить обед… Хочешь помочь? Ты… Готовил когда-нибудь? Гетерохром отрицательно мотнул головой: — Но буду рад помочь. — Что ж… Давай для начала разберемся с рыбой, — Изуку начал суетиться на кухне, доставая все необходимое. — Как все прошло? — Нормально. Тодороки пожал плечами, посмотрев на правую руку, которая была в мелких царапинах и занозах. Он только сейчас почувствовал, что ранки неприятно жгутся. Мидория отложил рыбу, подошел и, как его лекарь на данный момент, осмотрел руку, озадаченно хмыкнув. — Готовить ты не будешь. Иди садись, надо обработать. — Прости. — За что ты извиняешься? — травник в недоумении поднял брови. — За то, что доставляю много проблем. И за то, что не смогу помочь с готовкой. — Думаю, ты многим помог Каччану, раз вас так долго не было. И судя по твоим рукам, — он стал перебирать аптечку, из которой выудил пинцет и антисептик. — Ранки маленькие, но быстрее заживут, если убрать занозы и обработать. На другой руке… Эм… — он замешкался, смотря на перчатку, будучи неуверенным, снимал ли он её вообще, но все же спросил: — Есть занозы? Шото отрицательно помотал головой, получив в ответ понимающий кивок. Ему было достаточно комфортно общаться вот так, без слов. Он стал внимательно наблюдать за тем, как его лекарь аккуратно вынимает занозы, затем складывая их в небольшую тарелочку. От антисептика неприятно щипало кожу, но парень мог думать лишь о том, как странно ощущается тепло ладони Изуку, которой он придерживал его собственную, всегда слегка холодную из-за магии. Для Изуку исходящий от кожи холод не был чем-то необычным, ведь он уже расспрашивал все о магии льда. Непривычным скорее было трогать настолько нежную кожу. Это, казалось бы, незначительная деталь, но она в очередной раз свидетельствовала об аристократическом происхождении молодого человека. — Вот и всё, — закончив с обработкой, травник широко улыбнулся. Шото уже собирался снова поклониться, но вовремя одернул себя и просто в очередной раз произнес: — Спасибо, Мидория. Руки Изуку нервно теребили салфетку, вымоченную в антисептике. Его взгляд метался от салфетки к левой руке парня напротив и обратно, но смелости что-либо сказать или спросить не было. Слова застряли в горле, а вопросы в голове то появлялись, то исчезали. Напряжение в нем только росло. Заметив взгляд, Шото вздохнул и первым нарушил тишину: — Если хочешь спросить, то спроси. Я попробую ответить. Изуку набрал в грудь побольше воздуха и выпалил на одном дыхании: — Как давно это произошло? Ты чувствуешь её присутствие, она как-то ощущается? Что произошло с той колдуньей, она сделала это сама или по чьему-то приказу? Она сама говорила что-то об особенностях проклятия? Ты из-за этого скрывался в замке? Твой шрам на лице связан с проклятием? Почему ты уверен, что тебя не будут искать? Ты говорил, что она не вредит другим — это проверено, или ты так думаешь? Что будет, если ты всё-таки не сдержишься, ну, в худшем… — Изуку стушевался и зажал рот обеими руками, пропищав сквозь них «прости». Тодороки чувствовал себя так, словно его облили ледяной водой. Но ни одна эмоция не проскользнула на его лице. Он лишь слегка сжал кулаки и задумался ненадолго, а, как только собирался открыть рот, чтобы что-то сказать или ответить на вопросы, Мидория перебил его: — Прости меня, Тодороки-кун! Это все просто… У меня всегда много вопросов, а ты такой… Ну, знаешь, загадочный. Ты можешь не отвечать на все сразу или не отвечать совсем… Просто я хочу узнать, могу ли я как-то помочь тебе, — травник отвел взгляд в сторону, продолжая теребить несчастную салфетку в руках. — Нет. — Нет?.. — Не можешь. Шото выдохнул и перевел взгляд на левую руку в перчатке. Он мог бы начать с чего угодно, но шрам — это было проще всего. То, что на виду. То, к чему он привык. И привык к тому, что люди не могут не замечать его. — Шрам появился, когда мне было четыре, — начал он ровным голосом. — Скверна покрыла лицо и начала твердеть. Мама попыталась снять её, но она снялась вместе с кожей. Он не стал добавлять, что мать после этого заморозила себя. Не сейчас. Может быть, никогда. Изуку замер. Его пальцы, теребившие салфетку, застыли. — Это... Наверное, было очень больно. — Я плохо помню, — Шото коснулся шрама кончиками пальцев правой руки. Жест вышел машинальным. — Помню только крик. И кровь. И то, что скверна после этого ушла с лица. — Ушла? То есть её можно снять? — в глазах Изуку мелькнула надежда, но тут же погасла. — Но тогда почему она до сих пор на руке? — Она перетекла на руку и закрепилась там. Если попробовать снять снова... — Шото стянул перчатку и показал границу скверны на запястье. — Она отрастёт заново. И, возможно, поднимется выше. Изуку подался вперёд, разглядывая, но не касаясь. — Значит, это не имеет смысла. — Полагаю, что так, — Тодороки кивнул. Где-то внутри, в том самом сундуке, который он никогда не открывал, шевельнулась горечь. Но он не дал ей хода. — Насчет колдуньи… Никто не знает, почему она это сделала. Говорят, она появилась из ниоткуда и пропала так же бесследно. Ходили разные слухи, но ни один из них не подтвердился. И вряд ли я когда-нибудь узнаю правду, зачем и почему она выбрала именно меня. Может, в прошлой жизни я был ее врагом, — он горько усмехнулся. Мидория видел в этой истории… Несправедливость. Темная магия не могла быть справедливой даже по отношению врагам. Он считал, что все заслуживают второй шанс. Но даже если представить, что это акт мести, то в чем же был виновен этот ребенок? Даже если бы он задал этот вопрос вслух, он бы просто повис в воздухе и, так или иначе, остался бы без ответа. Чуть помолчав, пытаясь вспомнить вопросы, которые на него вывалил юноша, Тодороки продолжил: — Она ощущается как очень плотная перчатка, так что я почти ничего не чувствую, — он сжал руку в кулак и затем разжал. — Температура и прикосновения ощущаются как через что-то плотное, так что и боли я почти не чувствую. — Прости, но можно я… Эм, можно я потрогаю её? — усыпанные веснушками скулы покраснели, но интерес был явно сильнее смущения. Шото лишь пожал плечами и протянул руку. — Ого… Она… Теплая. Теплее, чем левая рука. Это из-за твоей магии или само проклятие так действует? — Не уверен, но, думаю, из-за моей. — Значит, она проводит тепло изнутри, но не дает ему войти… — Мидория хмыкнул, рассматривая и слегка касаясь пальцами изгибов и трещин скверны. — Вроде того, — Шото терпеливо ждал, когда его руку полностью осмотрят и ощупают. В целом, ему было все равно, потому что прикосновения он чувствовал скорее потому, что видел их. — Что будет если ты не сдержишься? — Изуку закончил рассматривать, затем дотянулся до своего блокнота и что-то записал. — Возможно, сгорю заживо. Травник поднял ошеломленный взгляд на гетерохрома, и, прежде чем успел что-либо сказать, тот пояснил: — Скорее всего, это будет одновременно. Я хочу сказать, что не могу потерять контроль по своей вине. Так что, я думаю, мое пребывание здесь ничем вам не угрожает. И искать меня не будут, потому что меня… — он запнулся. — Не существует. — Но, раз тебя не будут искать, почему ты решил сбежать именно сейчас? — Потому что, со слов колдуньи, спустя двенадцать лет эта штука выйдет из-под контроля. Я подумал, что хочу прожить последний год за стенами замка. У Изуку в голове почти сложился какой-никакой пазл из озвученных ответов, но все еще слишком много деталей не было найдено. Значит, принц сбежал из своей золотой клетки, потому что ему остался год… Жизни? — А когда она выйдет из-под контроля, ты просто… — Я не знаю, — перебил его Шото. Вопросы постепенно начинали утомлять его, хоть он и понимал, что с этим юношей можно и даже нужно быть честным. — Ох… — выдохнул Мидория, не зная какие слова можно сказать после этого рассказа. Больше всего волновал один вопрос: — А колдунья, она… Не сказала, как его снять? Тодороки впервые за весь диалог отвел взгляд. — Сказала, «поцелуем истинной любви» и что-то такое. Это было сказано сухо, почти безразлично. Но Мидория видел, как пальцы левой руки сжались в кулак, впиваясь когтями в ладонь. Если честно, Шото невыносимо бесило это условие. Почему его жизнь почти с самого начала зависит от чувств какого-то человека? Но он не мог себе позволить такую роскошь, как злость. Это было неким секретом в тяжёлом, покрытом пылью и паутиной сундуке, хранящимся где-то в глубине души. Изуку долго обдумывал последние слова принца, прежде чем снова решился задать вопрос. — Даже если это правда, какой смысл был скрывать тебя в таком случае? Это ведь никак не поможет тебе… Найти любовь, — в его голосе чувствовались нотки негодования и искреннего сочувствия. — Потому что я стал позором семьи, — выдохнул Шото. — Никто не верил в исцеление. Моя семья… Они либо не подходили под какие-то условия истинности, либо… «Не любили», — эти слова не были произнесены вслух, но, казалось, витали в воздухе. Между ними повисла тяжелая, неловкая тишина. Изуку опустил взгляд. Ему вдруг стало стыдно за то, что у него есть любящая мать, а у принца, вероятно, не было даже этого. Мидория пытался переварить и обдумать все сказанное, собрать пазл в одну картину и найти хоть какое-нибудь решение, лазейку в правилах снятия проклятия… Он совсем не разбирался в любви. Родительская любовь, если и была, по всей видимости, не подходила под описание «истинной». Но что вообще это значило? История заставила парня с изумрудными серьгами задуматься о том, что бы он сделал на месте принца. Смог бы он найти себе кого-то? Был срок в двенадцать лет и, вероятно, даже такой неприметный кудрявый мальчик нашел бы кого-то, кто его полюбил бы так сильно, чтобы снять проклятие. Но найти человека лишь за один год… А собирался ли Тодороки его искать? По тону голоса, которым он все поведал, казалось, что он просто принял это как данность. «Я проклят, и мне уже ничем не помочь», — вот что слышал Изуку между слов. Впрочем, что-то чувствовать по этому поводу принц наверняка себе запрещал: это было холодное, расчетливое принятие горькой правды. Он не говорил: «Я сбежал, потому что ищу помощи». Он говорил: «Я решил прожить это время». — Мне жаль, Тодороки-кун… — еле слышным шепотом произнес Изуку. — Все в порядке, — он махнул рукой и встал со скамьи, одновременно натягивая перчатку. — И зови меня Шото, пожалуйста. — П-прости! Хорошо, Шото, — травник поднялся следом и стал суетливо собирать аптечку и убирать все на место. В том числе блокнот, в котором, Шото думал, могла быть уже расписана вся его жизнь. — Могу я помочь чем-то другим, кроме готовки? Изуку задумчиво хмыкнул и оглядел хижину в поисках занятий для его гостя. Его взгляд зацепился за корзину с сухоцветами. — Травы! Можешь перебрать травы. Нужно отделять листья от стеблей и раскладывать по разным банкам. Это не сложно, но довольно кропотливо… — Я справлюсь, — уверенно ответил Шото и сел за стол, подтягивая корзину поближе к себе. Занятие было нетрудное, а его когти, как ни странно, совсем не мешали работе. Это было почти медитативно. Листья — в правую банку, стебли — в левую. И так цветок за цветком. Зеленоволосый периодически бросал взгляд на Тодороки. — Если устанешь, скажи, я сам доделаю. Шото лишь молча кивнул, не отвлекаясь от работы. Травник смотрел на него еще пару секунд: на то, как сосредоточенно парень отделяет листочки мяты, как сдвинуты его разноцветные, как и волосы, брови, на левую руку, которую он больше не прятал под перчаткой. «Позор семьи», — мысленно повторил Изуку слова гетерохрома. А потом подумал, что тот, кто назвал так принца, никогда не видел, как он бережно перебирает травы, словно это нечто драгоценное. За окном уже садилось солнце. В хижине пахло тимьяном, ромашкой и сырой рыбой, которую Изуку уже разделал и начал варить суп. Но запахи не казались чужими. Не напрягали. Скорее давали чувство какого-то уюта и спокойствия. «Так пахнет… Дом?» Тодороки думал о том, что рассказал за сегодня слишком много. И о том, что это было странно — не страшно, а скорее… Облегчающе. Словно сундук, в котором он хранил эти тайны, стал немного легче. Завтра на рассвете его снова разбудит Бакуго со своим неизменным «вставай, двумордый». Затем приготовит тяжелый завтрак, который Шото на этот раз постарается доесть, чтобы к обеду не умирать с голоду. Потом они пойдут проверять ловушки, и охотник снова будет ругаться, что «у принцессы руки не из того места растут». И это было единственное «завтра», которое имело значение.