К Твоему Забвению

      — Какой это уже раунд? — театрально-мучительно протянул босой мужчина мечник.       — Не знаю, Шедлетский, — отозвался его безмолвный доселе собеседник, чье лицо скрывала тяжелая каска. — И прекрати.              — Что — прекрати?       — Вот это вот.       Шедлетский коротко усмехнулся. Он дружески, с некою грубоватой лаской похлопал своего товарища по плечу, и проговорил: — Каждый раз слушаешь, каждый раз ругаешься. Когда-нибудь привыкнешь.       Тот не нашелся с ответом на это легкомысленное предсказание; он лишь вздохнул — долго, с чувством неизбывной затаенной усталости. Мечник уже открыл рот, дабы продолжить привычную словесную пикировку, но вдруг осекся на полуслове и всем корпусом обернулся назад. В течение нескольких секунд он молча всматривался в ночную темень, выискивая в ней невидимую угрозу. Затем ладонь его поднялась и, мимоходом задев затылок приятеля, указала куда-то вперед, в глубь непроглядного сумрака.       — Гляди, Строитель, — воскликнул он, и в изменившемся его тоне теперь не оставалось и следа прежней притворной дурашливости; голос его сделался сух и сосредоточен, так что Шедлетский даже не обратил внимания на болезненное «ай», сорвавшееся с губ его сотоварища. Указывающий палец Шедлетского замер, направленный на тесный, затененный уступ под самым сводом каменного замка, чьи колонны безмолвно возвышались над головами товарищей. В этой уединенной вышине, надежно укрытой вековой кладкой от чужих взоров, действительно обнаруживалось тактическое преимущество перед убийцей. — Хорошее место для турели, а?       — Прекрасное, — лишь выдохнул Строитель, едва подняв взгляд на каменный карниз.       Их знакомство с Шедлетским тянулось с позабытых времен, сопряженных со множеством общих испытаний, однако Строитель до сих пор был принужден заново учиться терпению, тщетно пытаясь примириться с непредсказуемым нравом своего спутника. Эта постоянная необходимость подстраиваться под чужой характер изнуряла его едва ли не сильнее самих раундов, ибо в Шедлетском странным образом уживались легкомысленное озорство и внезапная, суровая сосредоточенность, предугадать которую заранее не представлялось возможным.       Посему Строитель без лишних слов внял его предложению. Опустившись на колени прямо посреди каменистой поляны, он принялся споро возводить железный остов будущей турели. Шедлетский же лениво привалился плечом к стене. Какое-то время он безучастно следил за монотонными движениями товарища, пытаясь хоть что-то разглядеть в тусклом свете луны, но вскоре отвернулся, не выдержав нудности этого зрелища.       Едва начавшийся раунд уже успел навести на него смертную скуку, да и могло ли быть иначе, когда всякий раз события развивались по одному и тому же, раз навсегда заведенному шаблону? Сейчас как раз тянулась самая мирная пора, длившаяся обыкновенно не меньше четверти часа. В полумраке замка и среди окрестных стен шуршали чьи-то осторожные шаги; изредка долетали обрывки негромких фраз или чужие команды, уныло мешавшиеся со стуком молотка по стальным пластам. Несчастные узники, рассеянные по углам, суетливо готовились к неизбежному.       И Шедлетскому до тошноты это надоело.       Излишне было бы вновь говорить о том, что он и все его новые невольные сотоварищи заперты здесь без малейшей надежды на спасение. Не имело смысла повторять и то, в каком беспросветном тупике он очутился — положение его было поистине паршивым, самым дном этого проклятого существования. От нескончаемых, изощренных издевательств, коим из раза в раз подвергалось его несчастное тело, Шедлетский, казалось, постепенно утрачивал способность содрогаться.       Физическая боль, конечно, утихала довольно быстро, сменяясь тупым бесчувствием, но если бы кто-то сподобился заглянуть в его бедную голову, проникнуть в потаенные извилины его ума... О, там разверзлась настоящая бездна. Он явственно ощущал, как рассудок его сдает, как безумие медленно, но неотвратимо подтачивает последние остатки сознания.       Шедлетский со скучающим видом ковырял собственный ноготь, окончательно погрузившись в унылое оцепенение, как вдруг из туманной дали донесся пронзительный, полный неподдельной боли крик. И звук этот заставил его встрепенуться. Вся прежняя сонная апатия рассеялась в одно мгновение; он судорожно рванулся вперед и схватился за рукоять меча, спешно извлекая оружие из ножен.       — Поторапливайся, — сквозь зубы прошептал Шед, бросив короткий взгляд на Строителя.       И пока Строитель в лихорадочной поспешности завершал последние труды над турелью, Шедлетский пребывал подле него в каком-то безмолвном, покорном оцепенении, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в наплывающей ночной глуби. Пальцы его, судорожно сжимавшие рукоять меча, побелели в суставах от неосознанного напряжения; однако в этой враждебной дали не находилось ровным счетом ничего, на чем мог бы остановиться человеческий взор, — лишь плотная чернота, заживо хоронившая всякую надежду на их сохранность.       — Ни черта не видно, — обронил он наконец глухим тоном, хотя с начала его тягостного дежурства едва ли пронеслось более нескольких минут. — Ты скоро там?       Ответа не последовало. Шедлетский медленно обернулся к своему товарищу. В скудном, едва живом отсвете явственно было видно, как обильный пот крупными каплями катился по лбу Строителя, сбегая по вискам и тяжело срываясь с подбородка; однако руки его, повинуясь собственному страху, не знали отдыха — молоток его мерно и непреклонно опускался на блестящую сталь. Созерцая это крайнее изнурение, Шедлетский был внутренне убежден, что несчастный вот-вот изнеможет — рухнет на землю, не довершив начатого, — и все же тот вопреки законам естества не падал, продолжая свой безостановочный, глухой стук.       Мечник порывался было снова поторопить его, возвысить голос, дабы разогнать это гнетущее молчание, но тотчас сдержал сей порыв. В этих бесконечных раундах, коим суждено было повторяться с неизбежностью рока, уставали все без изъятия; то был непреложный, жестокий закон их здешнего бытия. И все же Строитель, превозмогая смертную истому, силился помогать своим сотоварищам, тогда как ничто в мире не препятствовало ему укрыться в каком-нибудь темном углу и малодушно выжидать там, покуда неумолимый часы не отсчитают последние мгновения до нуля.       Но он не избрал стезю малодушия. «И все равно он погибнет, — подумал вдруг Шедлетский с внезапно подступившей к сердцу тоской. Он замер, пораженный этой мыслью, чувствуя, как она, подобно тяжелому камню, увлекает за собой иную, еще более сокрушительную и страшную думу: не является ли все их борение лишь суетным призраком, и не лишено ли вообще всякого смысла это земное копошение?       Додумать сей помысел ему, однако, не суждено было. Протяжный, громоподобный звук внезапно разорвал окрестную тишину, отозвавшись зловещим эхом в каждом потаенном закоулке, — звук столь характерный и страшный, что его невозможно было спутать ни с чем иным на свете. Шедлетский вздрогнул всем телом и единым махом отпрянул за каменный выступ стены, очутившись подле Строителя, у которого от этого внезапного потрясения даже вывалился из ослабевших рук молоток.       Он их видит.       — Ха... — из стесненной груди Шедлетского вырвался судорожный звук, бывший разом и нелепым смешком, и прерывистым вздохом. — Нам такой...       Строитель, не дав ему осквернить наступившую далее тишину неосторожным словом, резко прижал ладонь к его губам, пресекая всякую речь, после чего мгновенно подобрал свое орудие и с безумной скоростью воротился к прерванному труду. Шедлетский же, преодолевая внутреннюю дрожь, аккуратно выглянул из-за своего укрытия в глубь туманной местности.       Из зыбкой пелены первыми соткались предвестники беды — леденящий душу скрежет железа о землю и фосфорическое зеленоватое свечение, которое не рассеивало мрак, но лишь уродливыми пятнами ложилось на ночную сень. Колеблющийся очерк постепенно наливался густотой, обретая свои чудовищные формы: пред взором предстал силуэт необычайно высокий, угловатый и болезненно, до истощения тощий, который, однако, волок за собою два исполинских меча с такой небрежностью, что казалось, что это всего лишь легкие сучки.       То являлся Один Икс Один; он выплывал из туманной дымки неторопливо, ведь доподлинно знал, что время находится в полной его власти и спешить ему незачем. Приговор его был вынесен загодя: он заприметил несчастного мечника и его спутника еще задолго до того, как слуха того коснулся первый мертвенный лязг. Из темноты его призрачного силуэта на Шедлетского хлынула чистая ненависть — первобытная, сокрушительная и направленная исключительно на него одного.       Полупрозрачный торс убийцы был накрепко стянут вереницами тяжелых цепей, сквозь звенья коих явственно проступали черные ребра; они мерно вздымались и опускались в такт, неотличимый от человеческого дыхания, — хотя едва ли кто-то из “смертных” решился бы утверждать, что это порождение ненависти, вскормленное самыми темными помыслами самого мечника и обретшее плоть, действительно нуждалось в воздухе. За этой костяной клеткой глухо билось эбеновое сердце, озаренное все тем же ровным, немигающим и леденящим зеленым светом.       Бешеный прилив адреналина ударил Шедлетскому в голову, вмиг уничтожив остатки былых колебаний. Движимый единственным отчаянным устремлением — подарить Строителю еще хоть несколько драгоценных минут, — а также вспыхнувшим в ответ столь же яростным, удушливым отвращением, он яростно бросился на глючного убийцу.       Шедлетский разделял эту ненависть каждой клеткой своего существа, готовый до последнего драться со зловещим воплощением своего собственного разума.       Сталь столкнулась со сталью, наполнив замковые своды зловещим грохотом; мечник кружил, петлял и неуловимо сновал вокруг чудовища, намеренно затягивая эту смертельную пляску ради выигрыша времени. Вспыхнула жгучая боль — вражеское лезвие глубоко распороло ему бок, однако это ранение не остановило его безумного порыва.       Напротив, повинуясь пылкому исступлению, Шедлетский взмахнул своим верным клинком, и тот сокрушительным ударом обрушился на руку оппонента, выбивая одно из его исполинских орудий прочь. Тяжелое железо с глухим звоном покатилось под одинокое дерево.       — Теперь честно, — насмешливо, во весь голос выкрикнул Шедлетский, верный своей дерзкой манере, и тут же получил новый жестокий удар, на сей раз в плечо. Один Икс Один лишь гневно, утробно зарокотал в ответ, и этот глухой рокот раззадорил раненого мечника. В этом трескучем звуке смешались бешеная ярость и глухое презрение твари к своему невольному создателю. Истекая кровью, едва держась на ногах, он упорно продолжал свою опасную игру: — Давай, чувак, ты как-то слаб.       — Заткни пасть! — проревел наконец убийца, и на бледном лице Шедлетского промелькнула торжествующая ухмылка.       — Так заткни меня сам!       Вне себя от ярости, Один Икс Один перехватил оставшийся меч обеими руками и с ужасающей силой замахнулся на надоевшего противника; каждое его движение было продиктовано слепой жаждой разорвать саму первопричину своего существования. Смерть пронеслась в волоске от цели: мечник чудом, каким-то немыслимым усилием уклонился, и лезвие рассекло лишь пустой воздух.       Силы окончательно оставили раненого, и в сознании мелькнула обреченная мысль, что долго он не протянет. Но в это самое мгновение раздался одинокий, чистый металлический щелчок, и бешеная лавина пуль устремилась прямо в грудь убийцы.       Скованный шквальным огнем вовремя законченной турели, Один Икс Один вынужден был отступить, переведя все внимание на новую угрозу и оставив Шедлетского со Строителем в покое.       Оба они устремились прочь, спасаясь бегством. Позади, в глухой полутьме, все еще раздавался тоскливый скрежет металла под ударами монстра и его зверский рев, но эти звуки мало-помалу отдалялись, растворяясь в тяжелом безмолвии стен и лишь сильнее подстегивая беглецов.       Наконец Строитель, бежавший впереди, резко затормозил у потаенного угла. За высокой деревянной перегородкой Шедлетский тяжело рухнул на землю, обессиленно обмякнув всем телом. Кровь обильно струилась по его плечам и торсу, тяжелыми, темными каплями срываясь с пальцев на почву. Спасительное действие адреналина окончательно сошло на нет, и вся заглушенная доселе боль возвратилась с новой силой. Ему казалось, что сознание вот-вот покинет его, увлекая в беспамятство.       Строитель опустился рядом с ним на колени. В его движениях больше не было прежней суровости — теперь он действовал с трепетной бережностью. Он осторожно коснулся здорового плеча товарища, силясь удержать его на грани яви.              — Ты молодец, Джон.       — Построй раздатчик, а?.. — едва расслышав друга сквозь глухой шум в ушах, пробормотал раненый и попытался по-прежнему дерзко ухмыльнуться. — А то скоро тебе некого будет хвалить.       Строитель не стал ворчать, однако в глазах его отразилась искренняя тревога:       — Это долго. — Обыскав пояс, он с досадой понял, что у него нет с собой ни единого лоскута ткани, способного унять это страшное кровотечение. Тогда, не колеблясь ни секунды, он торопливо стянул с себя серую толстовку и протянул ее другу: — На, прижми к боку, пусть пропитается, — твердо скомандовал он. — Зажми крепче.       Шедлетский последовал его команде, но Строитель, видя, что медлить больше невозможно, порывисто поднялся.       — Я найду тебе аптечку, — серьезно проговорил он. — Держи себя в сознании, слышишь? Я быстро.       И Строитель поспешно удалился, стараясь ступать как можно незаметнее, чтобы не выдать их убежище. Шедлетский остался один в нахлынувшей тишине, бережно прижимая чужую толстовку к разорванной плоти.       Превозмогая слабость, он сунул руку в карман и извлек оттуда куриную ножку — она тоже была испачкана бурой кровью, успевшей просочиться сквозь ткань шорт. Тщетно пытаясь отвлечься от пульсирующей боли, он принялся за еду. Сочный вкус мяса принес странное утешение, немного приподняв ему настроение, а дикое напряжение после отчаянной схватки постепенно уходило. Сознание заполонил глубокий покой, и даже терзавшие тело раны, казалось, стали болеть самую малость меньше.       Скудная трапеза вскоре завершилась, однако Строитель всё не возвращался, точно растворившись в этой зловещей тишине. В туманном сознании Шедлетского на мгновение мелькнула было страшная догадка, свирепая и холодная: не настигла ли и товарища та же участь, не лежит ли он теперь где-то впотьмах, бездыханный или смертельно раненный? — но это мимолётное опасение, едва коснувшись ума, тотчас угасло, вытесненное полнейшим безразличием; боль его мало-помалу притуплялась, растворяясь в наплывающем забытьи, уносившем с собой последние проблески угасающего рассудка.       С неизъяснимым, лихорадочным усилием Шед приподнял отяжелевшую голову и отвёл в сторону край серой кофты, дабы в следующее же мгновение содрогнуться от немого ужаса: ткань была почти целиком пропитана багряным ихором. Тут же и чернота поползла с самых краёв его гаснущего взора, неумолимо сужая и без того зыбкий мир; глаза его закрылись сами собой, и он, окончательно лишившись сил, вновь безвольно рухнул навзничь.       Из глубокого, бесформенного небытия его извлекло внезапное ощущение сырой зябкости, пробежавшее по обнажённой груди. Разомкнув отяжелевшие веки, Шедлетский испытал прилив невыразимого, почти детского облегчения: прямо над ним, окутанное полумраком, склонялось до боли знакомое лицо.       Строитель, целиком погружённый в своё занятие, держал в руках куски холстины и бинты; лицо его, обыкновенно непроницаемое, теперь выражало глубокую, суровую сосредоточенность. Он явно не приметил возвращения товарища к жизни, а потому безмолвно и истово продолжал врачевать его истерзанное тело. Опустив взор, Шед с удивлением обнаружил, что страшная рана на его боку уже была туго стянута чистой белой тканью, сквозь которую более не сочилась кровь — лишь два-три блёклых багряных пятна проступили на полотне, свидетельствуя о недавней близости смерти.       Строитель осознал, что за ним наблюдают, лишь в то мгновение, когда бережно потянулся к повреждённому плечу Шедлетского.       — Как ты? — поинтересовался он, параллельно обвязывая плечо Шеда.       — Лучше, чем когда-либо. — Шедлетский ухмыльнулся и привстал.       Присевши, он облокотился о сырую стену подле себя; Строитель же, кончив своё спешное врачевание, устало опустился рядом, деля со спутником это выстраданное затишье.       — Раунд скоро закончится, так что посиди лучше тут, — произнёс он, не поворачивая головы.       — Да ладно тебе… — слабо отмахнулся Шедлетский, силясь сбросить с себя давящее бремя чужой тревоги и скрыть собственную слабость за напускным равнодушием.       Лицо Строителя потемнело; горькая складка прорезала его лоб, и он резко, с затаённым призывом к благоразумию, повернулся к раненому товарищу.       — Не «ладно», Шед, — отрезал он, и в голосе его проступили отеческие ноты. — Хочешь продлить таймер своей смертью? Думаешь, у нас есть право на эти лишние минуты?       Шедлетский смолк, придавленный неопровержимой, жестокой истиной этих слов. Против логики Строителя нечего было выставить — она била наотмашь, обнажая всю безответственность его безрассудных поступков.       Видя это минутное подчинение, Строитель, однако, не смягчился; напротив, всё накипевшее в нём за время томительного и страшного ожидания хлынуло наружу. Он отчитывал Шеда истово и горько, уподобляясь строгому отцу, который пытается вразумить глупое, но не менее дорогое ему дитя.       — Плюсом, каждый раз ты ведешь себя слишком опасно, это ведь не игра, — продолжал он глухо, и в его упрёке слышалась глубокая, наболевшая усталость. — Я все понимаю, Шед… страх, азарт, — всё понимаю. Но когда ты умираешь, умирают и другие. Помнишь про наш договор?       — Помню, — едва слышно выдохнул Шед, уводя взгляд в сторону.       — И чего тогда не следуешь ему?       Шедлетский плотно закрыл глаза. Оправданий не было, да и предстать пред этим сильным человеком жалким или напуганным ему не позволяла гордость. Вся его внутренняя растерянность, всё тщательно скрываемое отчаяние судорожно искали выхода, и тогда он, превозмогая тупую боль в теле, внезапно открыл глаза и выдавил из себя слабую усмешку, которой он всегда прикрывал душевную наготу.       — Я мазохи-ист… — протянул он с умышленным вызовом, силясь превратить разговор в нелепую шутку.       Но Строитель не принял этой жалкой уловки. Он лишь посмотрел на него долгим взглядом, в котором сквозила глубокая скорбь.       — Я серьезно. Ты играешь опасно, и эта игра закончится плохо.       — Знаю, — пробормотал он. — Ничего не поделаю.       Строитель вздохнул, и в его суровом, обветренном лице проступила неожиданная, глубокая мягкость — та особенная, отеческая жалость сильного человека к оступившемуся товарищу, от которой Шедлетскому всегда становилось не по себе.       — Тебе стоит. Твоя смелость — это хорошо, плохо то, как ты ею распоряжаешься. Я не говорю тебе совсем перестать шутить или что-то такое, но хотя бы в раундах будь серьезнее. Может, ты уже не боишься смерти, но ты обязан помогать команде, обязан заботиться и о собственной жизни… Хотя бы ради других. Будь с нами, а не против нас. Ты понимаешь, о чём я? То, как ты сегодня дрался с Один Иксом…       При этом имени Шедлетского точно передернуло; внутри него, в самой сокровенной, темной глубине естества, всколыхнулось нечто душное, ядовитое и застарелое.       — Не в нем дело.       — А? — Строитель приподнял бровь. Он посмотрел на собеседника с подозрением, не до конца его понимая. — Я знаю, что не в нем, ты со всеми так. К чему тут он?       И вправду — к чему было поминать этот кошмар? Из всех ужасов, заточённых вместе с ними в этих стенах, Один Икс оставался единственным именем, к которому Шед страшился прикасаться даже в мыслях. Вовсе не из малодушия, не из запоздалого раскаяния, которого он не ведал. Просто товарищи его уважали; в глазах этих людей он неизменно оставался славным администратором, одним из последних оплотов рухнувшего порядка. И ради этого незапятнанного призрака он готов был на любую ложь — лишь бы никто не догадался, что чудовище, этот первородный хаос, обретший тело и разум, есть его собственное нутро, вырвавшееся на свободу. Между ним и Один Иксом стояла глухая стена обоюдного ожесточения — животная ненависть твари к демиургу и бессильное бешенство создателя, вынужденного видеть в убийце живое зеркало собственных пороков. К тому же, Шедлетский всегда был слишком самодостаточен, чтобы искать сочувствия даже у своего кошмара.       И даже зная наверняка, что Строитель — или их общий коллега Дусеккар — не бросит его и не проклянет, узнай они правду, Шед всё равно хранил гробовое молчание. Ему было невыносимо, дико неудобно сознаваться в содеянном. Но теперь, когда Строитель сидел вплотную к нему в этой душной тишине и буравил его непонимающим, испытующим взглядом, Шеду нужно было как-то спасать положение. Что ему оставалось делать?       — Ну, знаешь, я чуть не умер. Головой тронулся.