Come Over

***

      Чимин стоит перед дверью студии уже почти десять минут и всё никак не может заставить себя постучать. Он не смотрит по сторонам, хотя коридор пустой и смотреть особенно не на что: белые стены, тусклая лампа над запасным выходом, чёрная полоса плинтуса вдоль пола, закрытые двери чужих комнат. Он смотрит только на табличку с именем Юнги и чувствует, как постепенно немеют пальцы, сжимающие телефон. Несколько раз он переводит дыхание, поднимает руку, почти касается костяшками двери, но каждый раз останавливается. Ему кажется, что как только он постучит, назад дороги уже не будет. Пока он стоит здесь молча, он ещё может уйти. Может сказать себе, что попытался. Может убедить себя, что сегодня был не тот момент, что Юнги наверняка занят, что поздно, что разговор можно перенести, что взрослые люди не появляются перед чужой дверью без предупреждения после нескольких месяцев болезненного молчания.       Но Чимин понимает, что это всё оправдания. Он уже слишком долго живёт оправданиями. Он оправдывал Юнги, когда тот отвечал коротко. Оправдывал себя, когда сам не писал первым. Оправдывал их обоих, когда между ними становилось всё меньше живого и всё больше вежливого. И сейчас, стоя в этом коридоре, Чимин чувствует не внезапную смелость, а усталость. Обычную, тяжёлую усталость человека, который больше не может делать вид, что ему всё равно. Он опускает взгляд на телефон. В их переписке последнее сообщение всё ещё от Юнги. Простое, короткое, почти заботливое: «Береги себя». Чимин ненавидит это сообщение не потому, что оно жестокое, а потому что оно слишком мягкое. В нём есть забота, но нет просьбы. Есть тепло, но нет желания удержать. Есть всё, кроме того, что Чимин тогда хотел услышать.       Он убирает телефон в карман. Потом медленно поднимает руку и стучит.       Стук получается тише, чем он хотел. Чимин сразу думает, что Юнги мог его не услышать, и на секунду чувствует странное облегчение. Может быть, всё решится без него. Может быть, дверь не откроется, и тогда он просто уйдёт. Но почти сразу за дверью раздаётся движение: сначала мягкий скрип кресла, потом шаги. Чимин замирает. Его сердце начинает биться чаще, и он невольно выпрямляется, будто Юнги уже видит его. Когда дверь открывается, Чимин на несколько секунд забывает все слова, которые приготовил заранее, которые репетировал долгие минуты в пути до студии.       Юнги стоит на пороге в чёрной футболке и старом кардигане. Волосы у него растрёпаны, лицо усталое, глаза немного красные, словно он долго смотрел в экран или снова почти не спал. Он не выглядит удивлённым так, как должен был бы выглядеть человек, к которому пришли без предупреждения. Скорее он выглядит так, будто давно ждал чего-то плохого или важного и теперь не знает, стало ли ему легче от того, что это наконец случилось. Юнги держит руку на двери и смотрит на Чимина молча. Чимин смотрит в ответ и сразу замечает слишком много: как напряжены плечи Юнги, как он чуть сильнее сжимает пальцами край двери, как его взгляд на секунду опускается к губам Чимина, а потом быстро возвращается к глазам. Раньше Чимин считал, что понимает этот взгляд. Что способен из одного взгляда человека, что застыл сейчас напротив, выловить больше смыслов, чем из долгого диалога. Сейчас Чимин уже ни в чём не уверен.       — Привет, — говорит Чимин, и голос у него звучит тише, чем он ожидал.       Юнги не отвечает сразу. Он словно проверяет, действительно ли Чимин стоит перед ним, не исчезнет ли, если моргнуть. Потом Юнги медленно выдыхает и говорит:       — Привет.       После этого снова наступает тишина. Она не похожа на прежнее молчание, которое когда-то было для них почти удобным. Раньше они могли сидеть рядом часами, не говоря ничего, и Чимин всё равно чувствовал себя понятым. Сейчас молчание давит на грудь, оседает серыми грозовыми тучами между ними. В нём слишком много всего, что они оба не сказали вовремя. Чимин хочет начать с объяснения, но не знает, какое из них будет честным. Он может сказать, что был рядом. Может сказать, что не собирался заходить. Может сказать, что не хотел мешать. Но все эти фразы звучат как попытка сделать свой приход менее отчаянным, чем он есть.       Юнги первым нарушает паузу. Он смотрит не на Чимина, а чуть в сторону, на пустой коридор за его плечом, и спрашивает:       — Ты почему не написал?       Вопрос звучит спокойно, но Чимин слышит в нём напряжение. Он даже почти улыбается, хотя ему совсем не смешно. Конечно, Юнги спрашивает именно это. Не «как ты», не «зачем пришёл», не «я рад тебя видеть», а что-то практичное, будто проблему можно свести к нарушенному порядку.       — Потому что если бы я написал, ты бы ответил, что занят, — говорит Чимин. Он старается говорить ровно, но чувствует, что голос всё равно дрожит. — Или сказал бы, что уже поздно. Или предложил бы поговорить завтра. А завтра ты бы снова нашёл причину не говорить. Мы слишком давно уже молчим, Юнги, чтобы я мог позволить себе сегодня тебя предупредить.       Юнги опускает взгляд. Он не спорит, и от этого Чимину становится только… больнее. Юнги всегда такой: с него тяжело сбить маску безэмоциональности, за которой тот привык прятаться. Раньше Чимину казалось, что с ним хён может позволить себе скинуть эту маску. Но Юнги будто теперь не способен впустить Чимина, показать, что за маской прячет. Просто стоит перед ним и принимает сказанное, как человек, который уже давно знает о своей вине, но всё равно не знает, что с ней делать.       — Возможно, — тихо отвечает Юнги.       Чимин кивает, хотя этот ответ неприятно задевает его. Он хотел бы услышать «нет», хотел бы услышать хотя бы попытку возразить, но Юнги остаётся честным, и Чимин понимает, что сам этого хотел. Он пришёл сюда не за обманом.       — Поэтому я пришёл, — говорит Чимин.       Юнги наконец снова смотрит ему в глаза.       — Зачем?       Вопрос простой, но Чимин чувствует, как всё внутри него сжимается. Он знает ответ. Ради этого ответа он и стоит здесь. Но одно дело повторять его в голове, пока едешь в такси, и совсем другое — сказать Юнги в лицо. Чимин проводит пальцами по ремню сумки, хотя сумка ему не мешает, и опускает взгляд. Ему стыдно за собственную прямоту ещё до того, как он успевает произнести слова.       — Потому что я скучаю по тебе, — говорит он наконец.       Юнги замирает. Он не делает ни шага назад, не меняется резко в лице, не отвечает сразу, но Чимин видит, как эта фраза попадает в него. Будто маска за секунду исчезает с лица. Юнги чуть приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, потом закрывает. Его рука всё ещё лежит на двери. Чимин смотрит на эту руку и вдруг вспоминает, как раньше Юнги касался его запястья, если хотел остановить, как поправлял воротник его куртки перед выходом, как мог молча положить ладонь ему на спину в толпе. Эти воспоминания возникают быстрой сменой кадров, и Чимин почти злится на себя за то, что всё ещё помнит такие мелочи.       — Чимин, — начинает Юнги.       — Нет, — сразу говорит Чимин и поднимает на него глаза. Он не говорит резко, но в голосе появляется твёрдость. — Пожалуйста, не произноси моё имя так, будто собираешься меня пожалеть.       Юнги замолкает. Он выглядит растерянным, и Чимин понимает, что тот действительно не хотел причинить ему боль. Но проблема в том, что Юнги часто причинял боль именно тогда, когда пытался быть осторожным.       — Я не пришёл требовать от тебя чего-то, — продолжает Чимин. Он говорит медленнее, потому что боится сорваться. — Не пришёл просить тебя всё вернуть. Не пришёл устраивать сцену. Я просто больше не могу делать вид, что мне было достаточно твоих коротких сообщений. Мне недостаточно. Мне больно от них. Мне больно от того, как ты умеешь быть рядом только наполовину. Мне больно от того, что ты не продолжил диалог, когда я не написал первым.       Юнги долго смотрит на него. Потом отступает в сторону и открывает дверь шире.       — Заходи, — говорит он.       Чимин не двигается сразу. Ему кажется, что если он переступит порог, разговор станет ещё более настоящим. В коридоре у него хотя бы есть возможность уйти. Внутри студии будет сложнее. Там всё связано с Юнги. И с ним самим. С их ночами, с их молчанием, с едой на полу, с музыкой, которую Чимин слышал раньше всех, с прикосновениями, которые никто из них не называл тем, чем они были. А были ли они чем-то большим? Для Юнги они значили ли то, что значили для Чимина?       — Ты уверен? — спрашивает Чимин.       Юнги устало усмехается, но улыбка у него выходит почти болезненной.       — Нет, — отвечает он. — Но заходи.       И почему-то именно этот честный ответ помогает Чимину сделать шаг внутрь.       Студия встречает его знакомым запахом кофе, техники и чего-то тёплого, что Чимин всегда связывал только с Юнги. Он сразу замечает, что здесь почти ничего не изменилось: тот же диван у стены, тот же стол с мониторами, те же провода, которые Юнги никогда не убирает до конца, та же маленькая лампа, включённая вместо верхнего света. На подоконнике стоит старая чашка. Чимин узнаёт её сразу и останавливается взглядом дольше, чем нужно. Это его чашка, оставленная здесь много месяцев назад. На ней всё ещё видна надпись маркером, которую он когда-то сделал в шутку: «Пей воду, Мин Юнги».       Юнги замечает, куда он смотрит.       — Я собирался её выбросить, — говорит он.       Чимин медленно поворачивает к нему голову.       — И не выбросил.              Юнги опускает взгляд на чашку. Впервые за вечер он выглядит не просто усталым, а виноватым.       — Не смог, — тихо признаётся он. — Возможно, мне действительно было необходимо это… напоминание, — как-то неловко заканчивает предложение хён.       Чимин не знает, что ответить. От этой простой фразы внутри становится слишком тесно эмоциям. Он ожидал разговора о большом: о расставании, о молчании, о боли. Но оказывается, маленькая чашка на подоконнике способна сказать не меньше. Всё это время Юнги не писал, не приходил, не просил, но хранил его чашку. Чимину хочется разозлиться на эту странную, бесполезную верность. Хочется спросить, зачем хранить вещь, если не можешь удержать человека. Но он молчит, потому что боится, что голос снова сорвётся.       Юнги закрывает дверь. Чимин слышит щелчок замка и невольно напрягается. Юнги замечает это тоже, но не комментирует. Он проходит к столу, останавливается, будто не знает, куда себя деть, потом показывает на диван.       — Садись.       Чимин садится на край дивана и не снимает куртку. Он сам понимает, что выглядит так, будто готов уйти в любую секунду, но не может заставить себя расслабиться. Юнги садится в кресло напротив. Между ними остаётся расстояние в несколько шагов, и Чимин почти физически чувствует, насколько раньше этого расстояния не было. Раньше Юнги сел бы рядом. Или Чимин сам бы пересел ближе. Возможно, даже положил бы голову хёну на плечо. Сейчас каждый из них ведёт себя осторожно, словно любое лишнее движение может сделать боль сильнее.       — Ты хорошо выглядишь, — говорит Юнги после долгой паузы.       Чимин медленно поднимает на него взгляд.       — Не надо.       Юнги сразу понимает, что ошибся, и сжимает губы.       — Прости.       — Я не хорошо выгляжу, — говорит Чимин. Он старается говорить спокойно, но с каждым словом ему становится труднее. — Я плохо сплю. Я плохо ем. Я прихожу домой и иногда просто сижу в темноте, потому что не понимаю, зачем включать свет. Я открываю нашу переписку чаще, чем хочу. Я перечитываю твоё «береги себя» и каждый раз думаю, что лучше бы ты вообще ничего не писал. Или хотя бы написал что-то окончательное. Не просто пропал.       Юнги молчит. Он смотрит на Чимина очень внимательно, и в этом взгляде нет защиты. Чимин видит, что Юнги больно это слышать. Видит, что тот хочет что-то сказать, но не перебивает. И это заставляет Чимина продолжать, хотя он почти не планировал говорить так много.       — Я стоял у твоей двери и думал, что ты не откроешь, — признаётся он тише. — А потом понял, что всё равно хочу постучать. Потому что я устал ждать, что ты сам когда-нибудь решишься.       Юнги проводит ладонью по лицу. Его пальцы задерживаются у губ, словно он пытается удержать слова, которые могут выйти неправильно.       — Я скучал по тебе, — говорит он наконец.       Чимин закрывает глаза. Он ждал этой фразы так долго, что теперь, когда слышит её, первая реакция — не облегчение, а злость. Ему хочется спросить: почему сейчас? Почему не несколько месяцев назад? Почему не тогда, когда он ещё мог поверить сразу? Почему Юнги всегда говорит важное только после того, как молчание становится почти непереносимым?       — Не говори это так просто, — просит Чимин, открывая глаза. — Будто не было стольких месяцев молчания.       Юнги кивает. Он выглядит так, будто принимает каждое его слово как заслуженное наказание.       — Хорошо, — говорит он. — Тогда не просто. Я скучал по тебе каждый день. Я просыпался и проверял телефон, хотя знал, что там ничего нет. Я открывал нашу переписку и закрывал, потому что не знал, что написать. Всё, что приходило в голову, звучало или слишком поздно, или слишком мало. Я писал музыку, удалял, снова писал. Хотел отправить тебе. Иногда думал, что лучше вообще не трогать тебя, потому что ты, наверное, уже начал жить без меня. Иногда убеждал себя, что так правильнее. Что если я не прихожу, значит, даю тебе свободу.       Чимин смотрит на него почти с недоверием.       — А ты правда думал, что это свобода?       Юнги опускает глаза.       — Нет, — отвечает он после паузы. — Я хотел так думать. Потому что это звучало лучше, чем правда.       — Какая правда?       Юнги долго не отвечает. Чимин видит, как он напрягается, как его плечи становятся жёстче, как он упирается взглядом в пол. Юнги всегда было трудно говорить о себе прямо. Он мог заботиться, мог работать до изнеможения, мог прийти, если кому-то плохо, мог молча поставить рядом еду или включить обогреватель. Но сказать: «мне страшно», «мне больно», «я хочу, чтобы ты остался» — для него это почти невозможно.       — Правда в том, что я испугался, — говорит Юнги. Он произносит это тихо, но достаточно ясно. — Я испугался, что если попрошу тебя остаться, ты действительно останешься. А потом однажды поймёшь, что отказался от своей мечты из-за меня. И я решил отпустить. Чтобы ты не вернулся, не бросил.       Чимин сразу качает головой.       — Это был бы мой выбор.       — Теперь я понимаю.       — Нет, хён. Ты не понимаешь. Потому что если бы понимал, ты бы не решал за меня.       Юнги принимает это молча. Чимин видит, как его лицо становится ещё бледнее, но Юнги не отводит взгляд.       — Я знаю, — говорит он. — Я решил за тебя. И назвал это заботой.       Чимин сжимает руки на коленях. Ему хочется отвернуться, но он заставляет себя смотреть на Юнги.       — Я не хотел, чтобы ты строил за меня красивую клетку из своего благородства, — говорит он. — Я хотел, чтобы ты сказал, что тебе больно. Я хотел знать, что тебе тоже не всё равно. Даже если бы я всё равно ушёл. Даже если бы мы всё равно не смогли тогда быть вместе. Мне нужно было услышать, что ты хочешь видеть меня рядом. Это не сделало бы расставание проще. Но это заставило бы меня не переставать писать первым. Я бы знал, что меня ждут, хён.       Юнги закрывает глаза. На несколько секунд он просто сидит так, и Чимин видит, как тяжело ему даются эти слова. Когда Юнги снова открывает глаза, в них уже нет привычной отстранённости.       — Я хотел, чтобы ты был рядом, — говорит он. — Тогда. Потом. Сейчас. Я просто не знал, как попросить так, чтобы не разрушить тебя и не разрушить себя.       Чимин чувствует, как злость внутри него начинает смешиваться с чем-то другим. Она не исчезает. Он не хочет, чтобы она исчезала слишком быстро. Эта злость долго держала его на ногах. Но под ней всегда была тоска, и теперь тоска становится сильнее. Чимин смотрит на Юнги и впервые за вечер видит не человека, который его бросил в одиночестве, а человека, который сам всё это время сидел за закрытой дверью и не умел её открыть.       — Ты мог прийти, — говорит Чимин. Его голос становится тише. — Просто прийти. Как я сейчас.       Юнги кивает.       — Мог.       — Почему не пришёл?       Юнги отвечает не сразу. Он откидывается на спинку кресла, смотрит на свои руки, потом снова на Чимина.       — Я приходил, — признаётся он.       Чимин перестаёт двигаться.       — Что?       — Два раза. К твоему дому. Один раз через месяц после того, как мы перестали нормально разговаривать. Второй — после твоего выступления. Я стоял внизу и думал, что напишу тебе. Потом не написал. Я видел, как ты был счастлив на сцене. Я видел, что мечта твоя сбывается. И мне показалось, что мне нет места в твоей мечте.       Чимин чувствует, как в груди поднимается резкая боль. Она почти сразу превращается в злость.       — Ты был там?       Юнги кивает.       — Да.       — И не подошёл?       — Нет.       Чимин встаёт с дивана, потому что больше не может сидеть спокойно. Он делает несколько шагов по комнате, потом останавливается у подоконника, рядом со своей старой чашкой. Ему хочется взять её и бросить в стену, но он не делает этого. Вместо этого он обхватывает себя руками, потому что иначе они начнут дрожать слишком заметно.       — Я ждал тебя, — говорит он, не поворачиваясь. — Ты понимаешь? Я правда ждал. И не только в тот день. Каждый раз, когда кто-то звонил в дверь, я думал о тебе. Каждый раз, когда после выступления мне говорили, что кто-то ждёт снаружи, я на секунду надеялся, что это ты. И ты был там. Ты был рядом и всё равно не пришёл.       Юнги встаёт, но не подходит.       — Чимин…       — Нет. Просто стой там. Не подходи.       Юнги останавливается не сразу. Чимин слышит это по тишине за спиной и почему-то благодарен ему за то, что он всё же остановился.       — Я не знаю, что мне с этим делать, — говорит Чимин. — Мне больно от того, что ты не приходил. И мне больно от того, что приходил, но ко мне не приблизился. Как будто ты всё время выбирал быть почти рядом. Почти честным. Почти моим.       Эти слова повисают в комнате. Чимин сам слышит, насколько они точные, и от этого становится ещё тяжелее. В них вдруг чуть больше правды. Почти признание. Он медленно поворачивается. Юнги стоит у кресла, руки опущены, лицо открытое и виноватое. Он не пытается защититься. Не говорит, что Чимин несправедлив. Не напоминает о своей боли. Просто стоит и слушает.       — Я не хочу больше быть твоим «почти», — говорит Чимин.       Юнги сглатывает.              — Не будешь.       Чимин устало усмехается.       — Ты не можешь просто сказать это, и всё станет правдой.       — Знаю.       — Тогда что ты можешь?       Юнги смотрит на него долго. Потом делает один осторожный шаг вперёд и останавливается, оставляя между ними расстояние.       — Я могу попросить тебя приходить, — говорит он. — И могу сам приходить. Не стоять в стороне. Не писать музыку вместо сообщений тебе. Не решать за тебя, что тебе будет легче без меня. Я могу говорить плохо, поздно, неуклюже, но говорить. Я могу учиться быть рядом не наполовину.       Чимин молчит. Он слышит, как у него самого становится неровным дыхание. Ему хочется поверить Юнги немедленно, и это пугает его сильнее всего. Он не хочет снова оказаться тем, кто понимает, ждёт, прощает, сглаживает. Но он также не хочет уходить сейчас. Не после этих слов. Не после того, как сам пришёл.       — Мне этого может быть мало, — говорит Чимин.       — Да, — отвечает Юнги и делает первый шаг.       — Я могу завтра снова злиться, — Чимин отражает этот шаг, будто в зеркале.       — Да, — ещё один шаг Юнги.       — Я могу не поверить тебе, — очередь Чимина.       — Понимаю, — Юнги ещё ближе, уже дотянуться можно вытянутой рукой, коснуться тяжело вздымающейся от избытка чувств груди.       — И если ты снова исчезнешь, я больше не буду стучать в эту дверь, — Чимин сокращает расстояние до сантиметров, он ощущает тепло человека рядом, даже кажется, что он способен расслышать сердцебиение старшего. Или это его собственное сердце стучит так отчаянно?       Юнги смотрит на него очень серьёзно.       — Тогда мне придётся прийти к твоей, — говорит он.       Чимин закрывает глаза. Эта фраза не решает ничего. Она не стирает боль, не отменяет прошлое, не превращает Юнги в другого человека. Но в ней есть то, чего Чимин ждал: движение навстречу. Не просьба понять. Не просьба подождать. Не молчаливая надежда, что Чимин сам всё сделает правильно. А обещание хотя бы попытаться.       — Можно я обниму? — тихо спрашивает Юнги.       Чимин не отвечает сразу. Он стоит совсем близко, так близко, что между ними уже почти нет расстояния, и всё равно этот вопрос кажется ему важнее любого прикосновения. Раньше Юнги не спрашивал. Раньше он просто чувствовал момент, просто протягивал руку, просто притягивал Чимина к себе в объятия, если видел, что тот вот-вот сломается. Тогда это казалось естественным, почти родным, чем-то таким, что не нужно обсуждать словами. Сейчас Чимин понимает, что именно поэтому вопрос Юнги так сильно задевает его. Юнги не уверен. Юнги боится сделать лишнее движение. Юнги впервые не ведёт себя так, будто знает за них обоих, что правильно. И Чимин чувствует, как в груди снова поднимается обида, но рядом с ней появляется другое чувство — осторожное, болезненное облегчение.       Он открывает глаза и смотрит на Юнги. Тот стоит перед ним неподвижно, не тянется, не пользуется тем, что Чимин сам приблизился, не делает вид, будто вопрос был простой формальностью. Юнги ждёт. В его лице нет привычного спокойствия, которым он когда-то прикрывался. Есть напряжение, страх отказа и какая-то почти детская растерянность, которую Чимин редко видел у него раньше. Чимин вдруг понимает, что может сказать «нет», и Юнги действительно отступит. Не обидится вслух, не попытается переубедить, не сделает вид, будто всё нормально, а просто отступит, потому что теперь пытается слышать его по-настоящему.       — Можно, — говорит Чимин.       Юнги не двигается ещё секунду, будто ему нужно убедиться, что он услышал правильно. Потом он медленно поднимает руки и обнимает Чимина так осторожно, что от этой осторожности становится больно. Его ладони ложатся на спину Чимина легко, почти невесомо, словно Юнги боится, что слишком сильное прикосновение разрушит то хрупкое доверие, которое только что появилось между ними. Чимин сначала не отвечает на объятие. Он стоит прямо, руки опущены, лицо почти касается плеча Юнги, и чувствует знакомое тепло его тела. От этого тепла злость не исчезает. Ничего не исчезает так быстро. Но Чимин вдруг понимает, насколько сильно скучал не только по словам, не только по сообщениям, не только по уверенности, что его ждут. Он скучал по тому, как Юнги пахнет кофе и чистой тканью, по тому, как тот дышит чуть глубже, когда волнуется, по тому, как его пальцы сначала осторожничают, а потом всё-таки сжимают крепче, если Чимин не отстраняется.       Чимин выдерживает несколько секунд, а потом всё-таки поднимает руки и цепляется за кардиган на спине Юнги. Он не собирался делать это так резко. Он хотел сохранить хотя бы немного достоинства, хотел показать, что пришёл говорить, а не просить утешения. Но тело предаёт его раньше, чем мысли успевают выстроиться в защиту. Чимин прижимается лбом к плечу Юнги и сжимает ткань пальцами так сильно, будто если отпустит, то снова окажется в коридоре перед закрытой дверью. Юнги сразу чувствует, как он дрожит. Чимин понимает это по тому, как меняется его объятие. Юнги больше не держит его почти невесомо. Он обнимает крепче, но всё равно не душит, не прижимает к себе силой. Просто становится устойчивее, надёжнее, даёт Чимину место, где тот может хотя бы на несколько секунд перестать держаться. Юнги опускает подбородок к его волосам и долго ничего не говорит. И это молчание впервые за вечер не раздражает Чимина. Оно не похоже на уход от ответа. Это молчание человека, который понимает, что сейчас любое слово может быть слишком грубым.       — Я так злился на тебя, — произносит Чимин глухо, почти в ткань его кардигана.       — Знаю, — отвечает Юнги тихо.       — Нет, не знаешь, — Чимин качает головой, но не отстраняется. Его голос становится ниже, тяжелее, будто каждое слово выходит через сопротивление. — Я злился так сильно, что иногда сам себя пугался. Я думал о тебе и хотел, чтобы тебе тоже было плохо. Потом сразу ненавидел себя за это, потому что всё ещё не хотел, чтобы тебе было плохо на самом деле. Я хотел, чтобы ты скучал. Хотел, чтобы ты жалел. Хотел, чтобы ты наконец понял. И одновременно боялся, что ты правда поймёшь слишком поздно.       Юнги закрывает глаза. Чимин не видит этого, но чувствует, как тот глубоко вдыхает и чуть сильнее сжимает его в объятиях.       — Я понял слишком поздно, — говорит Юнги.       Чимин слабо усмехается ему в плечо, но в этой усмешке нет злости, только усталость. И чувствует, как неконтролируемо пощипывает глаза и что-то горячее и мокрое по щекам бежит, впитывается в ткань кардигана Юнги.       — Да.       Чимин сам начинает этот поцелуй. Это право принадлежало ему. Он мог прервать эту тишину.       Просто после всего, что между ними случилось, после всех решений, которые Юнги принимал за двоих, после всех несказанных просьб и непрочитанных между строк признаний, именно Чимин должен решить, можно ли снова перейти эту границу. Он должен сам открыть дверь.       Чимин сам начинает этот поцелуй.       Он наклоняется медленно, давая и себе, и Юнги время остановиться. Но Юнги не отстраняется. Он только закрывает глаза в последний момент.       Их губы соприкасаются осторожно, почти невесомо.       Это первый поцелуй.       И он совсем не похож на то, как Чимин представлял его раньше. В его воображении всё должно было быть проще. Меньше боли, меньше усталости, меньше осторожности. Он думал, что если они когда-нибудь поцелуются, это случится после смеха. После репетиции. После случайного взгляда, который уже невозможно будет отвести.       А происходит сейчас. После месяцев молчания. После признаний, которые ранят почти так же сильно, как лечат. После вопроса Юнги: можно я обниму?       Чимин не торопится отстраниться. Он задерживается, на грани прикосновения губ, будто проверяет, не исчезнет ли всё, если дать себе поверить. Юнги по-прежнему почти не двигается, дышит неровно, и это неровное дыхание Чимин чувствует губами. Он понимает, что Юнги сдерживается. Не потому, что не хочет. Как раз наоборот. Потому что хочет слишком сильно и боится снова сделать что-то за них обоих.       Эта мысль заставляет Чимина поцеловать его ещё раз.       Уже не так невесомо.       Он кладёт ладонь Юнги на шею, пальцами касается коротких волос у затылка и чувствует, как старший едва заметно вздрагивает. Юнги всё ещё ждёт, всё ещё позволяет Чимину вести, но теперь отвечает — медленно, осторожно, с такой сдержанной нежностью, что у Чимина снова болезненно сжимается грудь.       Это похоже на признание, которое наконец перестаёт быть спрятанным в музыке, в коротких сообщениях, в недосказанности и чужой осторожности.       Чимин прижимается ближе. Между ними больше не остаётся воздуха, и Юнги тихо выдыхает ему в губы, будто это простое движение выбивает из него остатки контроля. Его руки лежат на талии Чимина, но не удерживают. Они спрашивают. Даже сейчас спрашивают. И Чимин почти злится от того, насколько это правильно, насколько поздно, насколько сильно ему хотелось именно этого — чтобы Юнги наконец научился ждать его ответа.       — Можно? — шепчет Юнги, когда его пальцы чуть сильнее сжимаются на ткани одежды.       В этом вопросе нет прежней беспомощности. Нет страха сделать шаг. Есть внимание. Есть уважение. Есть желание, которое не пытается спрятаться, но и не давит.       — Можно, — отвечает Чимин так же тихо.       Юнги целует его снова, и теперь в этом поцелуе становится больше жара. Не грубости, не спешки, а именно жара — того, что слишком долго оставалось под кожей, потому что оба выбирали молчать, а теперь плавит сознание. А ещё в нём — солоновато-горький привкус чиминовых слёз и кофе. Чимин чувствует, как его собственные руки становятся смелее. Он цепляется за плечи Юнги, тянет его ближе, сам углубляет поцелуй и почти сразу слышит короткий, сорванный вдох старшего.       Чимин отстраняется на несколько сантиметров, чтобы посмотреть на него. Юнги выглядит растерянным, почти потерянным. Губы влажные, взгляд тёмный, дыхание сбившееся. Но он не тянется следом, не пытается вернуть поцелуй сразу. Он смотрит на Чимина так, будто тот всё ещё может передумать, и это право останется за ним.       — Не смотри так, — выдыхает Чимин.       — Как?       — Будто я исчезну, если ты моргнёшь.       Юнги опускает взгляд, но не улыбается. Его большой палец медленно проводит по спине Чимина поверх одежды.       — Я долго думал, что уже исчез, — признаётся он. — Я долго думал, что больше никогда не увижу.       Чимин хочет ответить что-то резкое. Что-то вроде: ты сам сделал так, что я исчез. И это было бы правдой. Но сейчас Юнги стоит перед ним открытый, сдерживающийся из последних сил, и Чимин вдруг понимает, что не хочет снова превращать каждую фразу в рану.       Он просто берёт лицо Юнги в ладони и целует его.       На этот раз Юнги отвечает почти сразу.       Чимин чувствует, как его медленно разворачивают к дивану, но Юнги останавливается прежде, чем движение становится окончательным. Опять ждёт. Опять даёт Чимину возможность сказать нет. И Чимин, уставший от боли, от месяцев ожидания, от собственного страха оказаться тем, кто хочет больше, чем ему готовы дать, вдруг сам тянет Юнги за собой.       Они садятся неловко, почти неуклюже. Чимин оказывается рядом, потом ближе, потом почти у Юнги на коленях, и от этой близости у него перехватывает дыхание. Юнги не смеётся, хотя раньше наверняка попытался бы спрятать смущение за шуткой. Сейчас он только смотрит на Чимина и осторожно убирает волосы с его лица.       — Если захочешь остановиться, — говорит Юнги хрипло, — скажи.       Чимин кивает.       — Ты тоже.       Юнги будто не сразу понимает.       Чимин касается пальцами его щеки и повторяет тише:       — Ты тоже можешь остановиться, хён. Это не только моё право. Мы оба должны говорить. Молчание уже почти лишило нас друг друга.       В лице Юнги что-то меняется. Совсем немного, но Чимин видит. Старший сглатывает, закрывает глаза на секунду, а когда открывает, в них становится слишком много чувства.       — Хорошо, — говорит он.       И после этого поцелуй меняется. Юнги всё ещё не забирает у Чимина инициативу, но теперь не стоит неподвижно на пороге собственного желания. Он отвечает руками, дыханием, тем, как чуть наклоняется навстречу, как бережно притягивает Чимина ближе, как замирает каждый раз, когда тот задерживает вдох, как прижимает к себе крепко.       Чимин чувствует себя одновременно уязвимым и сильным.       Ему страшно, потому что это Юнги. Потому что это впервые между ними. Потому что они слишком долго делали вид, будто нет ничего, кроме заботы, дружбы, привычки и общей усталости. Но ему хорошо от того, что Юнги больше не молчит. От того, что каждое прикосновение теперь не прячется за случайность.       Юнги целует его в уголок губ, в щёку, задерживается у линии челюсти, и Чимин резко втягивает воздух. Старший сразу останавливается.       — Нормально? — спрашивает он.       Чимин почти смеётся, но смех выходит дрожащим.       — Если ты будешь спрашивать после каждого движения, я сойду с ума.       Юнги смотрит на него серьёзно.       — Я не хочу ошибиться.       — Я скажу, если будет не так, — отвечает Чимин. — А пока… не останавливайся.       Юнги выдыхает так, будто эти слова проходят через него насквозь. Будто ему только что дали карт-бланш.       Юнги целует.       Медленнее. Глубже. Уже увереннее.       Чимин чувствует, как его собственная обида не исчезает, но отступает куда-то в сторону, позволяя другому чувству выйти вперёд. Желанию. Нежности. Горечи от того, сколько времени они потеряли. Радости от того, что сейчас Юнги рядом и не прячется. Всё это смешивается, становится слишком большим, и Чимин снова сжимает пальцами ткань его кардигана, потому что ему нужно за что-то держаться.       Юнги шепчет его имя, хрипло, на грани слышимости.       — Ещё раз, — просит Чимин, сам не узнавая свой голос.       Юнги понимает. Он произносит его имя снова — тише, ближе, уже почти в губы. И Чимин целует его за это.       Поцелуи становятся медленными, жаркими, почти мучительными в своей осторожности. Юнги не торопится, но теперь уже не прячется. Он касается губами шеи Чимина, возвращается к его губам, снова спускается ниже, туда, где ворот рубашки мешает продолжить. Чимин сам расстёгивает верхнюю пуговицу. Потом вторую. Юнги смотрит на его пальцы так, будто боится поверить, что Чимин действительно делает это сам.       Они остаются рядом. Лоб к лбу. Руки друг на друге. Сердца бьются слишком быстро.       — Я не хочу, чтобы это было вместо разговора, — говорит Чимин.       Юнги кивает.       — Не будет. Мы поговорим.       — И не вместо извинений.       — Не будет. Я прошу прощения, Чимин.       — И не вместо того, чтобы ты пришёл завтра.       Юнги смотрит ему прямо в глаза.       — Я приду.       Чимин хочет спросить: правда?       Хочет проверить, заставить повторить, услышать ещё раз.       Но вместо этого просто кивает.       Чимин позволяет Юнги быть ближе. Юнги позволяет Чимину вести.       Чимин смотрит на него ещё несколько секунд. Потом сам берёт его руку и кладёт себе на грудь поверх расстёгнутой рубашки.       Его ладонь тёплая. Осторожная. Сначала почти неподвижная. Потом пальцы медленно скользят ниже, касаясь кожи там, где ткань разошлась. Чимин чувствует каждое движение слишком остро. Не потому что это первое прикосновение вообще — прикосновения между ними были всегда. Но это первое прикосновение, которое больше не притворяется случайным.       Чимин сам подаётся навстречу его руке и целует его снова, чтобы не объяснять словами, что всё ещё можно. Юнги отвечает глубже, уже без прежней неподвижности. Его вторая рука ложится на поясницу Чимин, притягивает ближе, и Чимин тихо выдыхает от того, как хорошо это ощущается — быть не просто допущенным к нему, а желанным.       Чимин тянет край футболки Юнги вверх. Не до конца. Сначала просто касается пальцами кожи под тканью — живота, рёбер, тёплого напряжённого тела. Юнги прикрывает глаза и на секунду откидывает голову назад. Чимин смотрит на него и чувствует странную нежность, почти болезненную.       Юнги всегда казался ему собранным. Закрытым. Человеком, который умеет контролировать голос, лицо, руки, даже собственное молчание. А сейчас он сидит перед ним с покрасневшими от поцелуев губами, сбитым дыханием и дрожью в пальцах. И Чимин понимает: это тоже доверие. Не только его собственное. Юнги тоже позволяет себя увидеть.       — Сними, — тихо говорит Чимин, касаясь края его футболки под кардиганом.       Юнги смотрит на него.       — Мою?       Чимин почти улыбается.       — Мою чуть позже.       У Юнги дёргается уголок губ. Он снимает кардиган и футболку медленно, будто даже эти движения могут оказаться слишком резкими. Чимин следит за ним, за открытой кожей, за тем, как свет лампы ложится на бледные плечи, на ключицы, на грудь. И вдруг ему становится трудно говорить.       Юнги замечает.       — Что?              Чимин качает головой.       — Ничего.       — Чимин.       Он произносит его имя тихо, но так внимательно, что Чимин всё же отвечает:       — Я просто много раз представлял тебя так близко. И думал, что если это случится, я буду смелее.       Поцелуи становятся ниже, руки смелее, дыхание громче. Чимин чувствует, как Юнги касается его сквозь тонкую ткань брюк там, где раньше не имел права даже задержать взгляд, и каждый раз сам отвечает — пальцами в волосах, движением бёдер, тихим сорванным вдохом.       Юнги слышит всё.       Он останавливается, когда Чимин напрягается. Продолжает, когда тот сам тянет его ближе. Спрашивает не всегда словами — иногда взглядом, иногда паузой, иногда тем, как ладонь замирает на коже и ждёт. И Чимин, который боялся снова оказаться тем, кто должен всё угадывать за двоих, вдруг понимает: на этот раз его правда слышат.       Это почти сильнее самого желания.       Когда одежда становится лишней окончательно, Чимин сам помогает её снять. Медленно. Неловко. С короткими остановками на поцелуи, на сбитый смех, на внезапные паузы, когда эмоций становится слишком много. Юнги не торопит. Но и не отступает. Он остаётся рядом, горячий, взволнованный, открытый. Чимин видит, что Юнги тоже страшно.       И это почему-то помогает.       Потому что они оба здесь впервые. Не только в этом телесном смысле, а вообще — впервые без масок, без «я справлюсь», без «тебе будет лучше без меня», без привычной недосказанности, в которой можно спрятать что угодно.       Чимин устраивается на коленях Юнги, неуверенно улыбается в поцелуй. Ему неловко очень от того, что он обнажён полностью. От того, что он видит, что его очень хочет человек рядом. От того, как соприкасается их кожа, как Юнги руками изучает всё… почти.       Юнги касается его члена осторожно, робко, начинает медленные фрикции, не прерывая поцелуя. Чимин закрывает глаза, когда удовольствие проходит по телу волной, сосредотачивается где-то внизу живота тугим узлом, и сжимает пальцы на плечах старшего.       — Так? — спрашивает Юнги хрипло.       Чимин не сразу может ответить. Потом кивает.       — Да. Так.       Юнги повторяет движения, внимательнее, медленнее, и Чимин не сдерживает звук. Он сам удивляется себе, но Юнги реагирует так, будто этот звук для него важнее любых слов. Целует его в висок, в щёку, снова в губы. Не заглушая. Просто оставаясь рядом.       Чимин держится за него крепче.       Ему кажется, что он одновременно слишком открыт и наконец в безопасности. Это ощущение почти пугает. Но Юнги не торопит его дальше. Лишь продолжает.       Он просто даёт Чимину чувствовать.       И сам чувствует тоже.       Когда Чимин тянется к нему, Юнги сначала замирает, а потом позволяет. Его дыхание сбивается сильнее, когда пальцы Чимин касаются его ниже живота. Чимин смотрит ему в лицо, потому что хочет видеть. Хочет знать, что Юнги не только отдаёт ему осторожность, но и сам может быть уязвимым.       — Можно? — спрашивает Чимин.       Юнги закрывает глаза на секунду.       — Да.       И это «да» звучит так, что Чимин снова целует его прежде, чем продолжить.       Они учатся друг другу медленно. Через поцелуи. Через паузы. Через короткие вопросы и такие же короткие ответы. Через прикосновения, которые становятся увереннее не потому, что исчезает страх, а потому, что появляется доверие. Чимин впервые за долгое время не чувствует, что должен быть сильнее их обоих.       Юнги рядом. Юнги слышит. Юнги не исчезает. Он касается сухими немного ладонями его везде, целует так солоно-горько, так вкусно, что для Чимина этот поцелуй кажется самым дорогим десертом. Таким, который должны были подать раньше, но неторопливые повара задержали выдачу. На несколько месяцев.       Когда удовольствие становится слишком сильным, Чимин сам тянет его ближе, почти прячет лицо у него на плече. Юнги держит его крепко, но не сдавливает, шепчет его имя, и в этом имени больше нет жалости. Только желание, нежность и обещание быть здесь столько, сколько Чимин позволит.       Ладонью Юнги скользит по крепкой груди — мягко, почти невесомо. Потом большим пальцем проводит выше, медленно, внимательно, и Чим резко втягивает воздух, когда прикосновение задевает сосок. Реакция получается слишком явной. Слишком быстрой. Чимин сам чувствует, как напрягается под пальцами Юнги, и на мгновение ему становится неловко.       — Не прячься, — тихо просит Юнги.       Юнги опрокидывает его на спину, оказываясь меж разведённых бедёр, но не давит всем весом, не прерывает их ласку, ладонью скользя по внутренней поверхности чиминова бедра. У младшего мурашки от такого пробегают, ноги дрожат слегка, но Юнги очень настойчив вдруг. Он уже получил разрешение. Кажется, он довольно долго понимал, что у него на руках карт-бланш. Но теперь он не готов больше терпеть. Не сейчас.       Юнги цепочкой быстрых поцелуев оставляет ряд алых засосов на теле Чимина, так призывно отвечающего на каждое действие старшего. Чимин стонет неожиданно высоко, когда Юн целует нежную кожу груди, языком ведёт вокруг, а потом обхватывает губами налившийся кровью от возбуждения сосок, прикусывает слегка, так, чтобы искры из глаз юноши выбить, посасывает с тихим хлюпаньем, отстраняется, а Чимина ведёт, когда он видит липкую ниточку слюны, что от его груди до губ Юнги протянулась.       Юнги ухмыляется ему, а в газах — чёртики и явно какая-то идея. Он отстраняется, прошептав короткое: «Дай мне секунду». Устремляется куда-то к ящичкам стола. Со своего положения Чимину не видно, что там делает хён, а ещё ему мысли путает неожиданный холодок, ощущающийся там, где его только что ласкали горячие губы Юнги.       — Зачем?       Юнги, вернувшись и пряча что-то за спиной, проводит большим пальцем по его боку, успокаивая.       — Хочу кое-что попробовать. Если ты разрешишь.       Чимин смотрит на него настороженно, но не отстраняется.       — Что?       Юнги не улыбается. Не превращает это в игру, хотя в глазах у него появляется тёмный, почти мальчишеский блеск.       — Мёд.       Чимин моргает.       — Что?       — У меня в ящике была маленькая банка. Ты сам принёс её когда-то.       Чимин несколько секунд смотрит на него, а потом почти смеётся. Смех выходит хриплым и неровным. Юнги опускает взгляд к его губам, потом снова поднимает к глазам.       — Только если ты хочешь, — повторяет.       Чим чувствует, как жар снова поднимается к лицу. В этом есть что-то слишком интимное, почти невозможное: старая бытовая деталь, забытая банка мёда, Юнги, который помнит, Чимин, который лежит под ним и всё ещё может сказать нет.       Он должен был бы смутиться сильнее.       Но вместо этого ему становится горячо.       — Один раз, — говорит Чимин.       Юнги открывает банку медленно, почти слишком медленно, и Чимин ловит себя на том, что следит за каждым его движением. За тем, как пальцы Юнги удерживают стекло. За тем, как он зачерпывает совсем немного мёда, будто даже сейчас боится взять больше, чем ему позволили. За тем, как его взгляд снова поднимается к Чим — не на тело, а к лицу, к глазам, проверяя, не изменилось ли решение.       Он тянется к нему сам, пальцами касается его запястья и направляет руку ниже, к своей груди. Не грубо. Не резко. Просто показывает, куда именно можно. Юнги смотрит на это движение, и Чимин чувствует, как тот снова становится тише, внимательнее, собраннее, хотя дыхание выдаёт его с головой.       Первое прикосновение мёда к коже оказывается прохладнее, чем Чимин ожидает. Он вздрагивает и тут же слышит, как Юнги останавливает дыхание.       — Холодно? — спрашивает Юнги.       — Немного, — Чимин сглатывает и сильнее сжимает его запястье. — Но не останавливайся.       Юнги наклоняется.       Сначала он целует не там, где Чим ждёт, а рядом — в грудь, в кожу, где мёд оставил тонкий сладкий след. Его губы касаются осторожно, потом задерживаются, и Чимин чувствует, как язык Юнги медленно собирает липкую сладость. Это не грубо, но от интимности самого действия у Чимина темнеет в глазах.       Он сжимает пальцы в волосах Юнги.       — Чимми? — Юнги поднимает взгляд, не отстраняясь далеко.       — Всё хорошо, — выдыхает Чимин, а от этого ласкового обращения слегка пальцы на ногах поджимаются. — Просто продолжай.       И Юнги продолжает.       Когда его губы наконец обхватывают сосок, Чимин не сдерживает стона. Он получается тихим, сорванным, слишком честным. Юнги замирает на долю секунды, а потом отвечает на этот звук не словами — мягким движением языка, осторожным нажимом губ, чуть более уверенной ладонью на боку.       Чимин выгибается навстречу.       Ему стыдно от того, насколько явно тело выдаёт его. Но Юнги не смеётся. Не комментирует. Только поднимает свободную руку и переплетает их пальцы, прижимая ладонь Чима к дивану рядом с его головой. Не удерживая силой. Скорее давая опору.       — Тебе нравится, — говорит Юнги тихо, отстранившись всего на пару сантиметров. Голос у него низкий, сбитый.       Чимин ничего не говорит, притягивает старшего за волосы мягко к своему лицу, впивается в губы. Теперь поцелуй сладкий, томный. Юнги тянется куда под диван, где, как Чимину казалось, нашла себе место лишь банка мёда. Он ошибался. Юнги вытащил бутылёк смазки.       Одним взглядом попросил разрешения. Чимин кивнул.       Юнги готовил его неспешно, нежно, продолжая изучать в мокром, тягучем поцелуе чужие губы, язык, слегка неровную линию верхних зубов. Когда Чимин не начал подмахивать легка бёдрами движению пальцев, Юнги тихо спросил:       — Можно?       — Заебал, — почти смеётся Чимин и затыкает хёна поцелуем, обхватывая бёдрами крепче, руками к себе прижимая. Помогая войти медленно, с высоким выдохом меж чиминовых пухлых губ.       С паузой на восстановление дыхания. С переходом на медленное движение — сразу после. Не прерывая поцелуев, таких нежных, таких пылких и таких долгожданных.       Их не хватает надолго. Разгорячённые, они быстро сбиваются на ритм быстрый, аритмичный, когда Чимин лишь старается прижаться ближе, ощутить тело Юнги ближе, глубже, нежнее.       — Я, кажется… Чимми…       Чимин не даёт ему отстраниться и Юнги сдаётся первым. Он стонет хрипло имя на ухо. Замирает, не позволяя себе всем весом упасть, дрожит и дышит тяжело, пока младший снизу тоже старается отдышаться.       Но Юнги не готов сегодня оставить своего Чимина без окончания. Поэтому, отдышавшись, выходит медленно, чтобы опуститься вниз, обхватить не успевшую потерять возбуждение плоть Чимина губами, втянуть щёки, языком массируя тонкую кожу изнутри.       Чимину так горячо и влажно в этом рту, а ещё он настолько измучен уже ласками, что начинает быстро толкаться навстречу.       Тихо, дрожаще, с пальцами, впившимися в волосы Юнги. Его хватает лишь на несколько размашистых толчков, он пытается отстраниться, но чувствует, как старший не даёт, поэтому кончает со стоном, который Юнги бы записал и слушал бы на повторе всю оставшуюся жизнь.       Юнги не отпускает его, только поднимается, сглатывает демонстративно и улыбается, целует в висок, в мокрую щёку, в уголок губ. Чимин почти не слышит собственное дыхание, только чувствует, как Юнги рядом смеётся тихо от того, как красными становятся щёки младшего.       Потом становится тихо.       Не пусто.       Просто тихо.       Чимин лежит под ним, тяжело дыша, и Юнги всё ещё удерживает вес на руках, боясь лечь слишком тяжело. Чимин замечает это и устало тянет его вниз.       — Иди сюда, — шепчет он.       Юнги осторожно опускается рядом, не всем весом, но достаточно близко, чтобы Чимин мог прижаться к нему. Они оба горячие, влажные, уставшие. Плед сбился на пол, одежда разбросана у дивана, лампа на столе всё ещё горит слишком мягким светом для всего, что между ними только что произошло.       Чимин закрывает глаза.       Юнги не говорит сразу. Только осторожно проводит пальцами по его руке, потом замирает.       — Ты в порядке? — спрашивает он наконец.       Чимин долго молчит.       Позже, когда лампа на столе остаётся единственным светом в студии, Чимин сидит рядом с Юнги на диване, укрытый пледом по плечи. Юнги не уходит к компьютеру. Не включает музыку. Не ищет, чем занять руки, чтобы не говорить. Он просто сидит рядом, осторожно держит пальцы Чимина в своих и иногда большим пальцем проводит по его костяшкам.       Чимин смотрит на это движение и чувствует усталость во всём теле.       Не пустую усталость, с которой он пришёл.       Другую.       После слишком долгого разговора. После слёз. После первого поцелуя. После того, как дверь наконец открылась не только в студию, но и туда, куда они оба слишком долго боялись войти. В души друг друга.       — Я всё ещё могу злиться утром, — тихо говорит Чимин.       Юнги не поворачивает головы, только сжимает его руку чуть крепче.       — Я знаю.       — И могу пожалеть.       — Знаю.       — И могу попросить тебя уйти.       Юнги делает паузу, но отвечает ровно:       — Тогда уйду.       Чимин смотрит на него.       — А потом?       Юнги поворачивается. В его лице нет обиды. Только усталость и серьёзность.       — А потом постучу снова. Не сразу, если ты не захочешь. Но я не исчезну молча. Откроешь ли ты, если я постучу в твою дверь?       Чимин долго смотрит на него. Потом медленно опускает голову ему на плечо.       — Конечно, открою.