Закон овечьей шкуры

      По закону овечьей шкуры, Рэйчел Лэмб — самое невинное создание во всем Нью-Эриду.             Спросите инспектора Коулмэна из Службы Безопасности, и он, уныло листая её личное дело, подтвердит: девочка — золото. Девяносто два процента посещаемости в корпоративной школе, тихая работа на складе, примерное поведение и робкие, пушистые овечьи ушки, которые она так трогательно поджимает на еженедельных отчетах. Настоящий ягненок, которого по ошибке занесло в суровые городские джунгли.             По тому же закону, Рэйчел носит исключительно безразмерные худи пастельных тонов. Эта мягкая одежда в стиле оверсайз делает её визуально хрупкой и воздушной, словно зефирка. Девочка прячет под капюшоном копну очаровательных, коротких и пушистых карамельных кудряшек, в которые так и хочется запустить пальцы, и смотрит на мир огромными, кристально чистыми глазами. Окружающим кажется, что её может сдуть даже легким шквалом из каверны, а Юдзуха и вовсе по-сестрински мило зовет её Пёрышком.             Рэйчел разговаривает тихим, робким шепотом, аккуратно складывает ладошки на коленях и прячет лицо в длинных рукавах каждый раз, когда преподаватель повышает голос. Она — идеальный фон, безобидный свидетель, серая мышка на задней парте. Учителя ставят её в пример, а заносчивые старшекурсники просто не замечают, обсуждая при ней свои самые грязные секреты.             Внешность вообще обязаны принимать за чистую монету. Судить по породе — привычное дело для местных: тиренам-лисам общество всегда приписывает природную хитрость, а тиренам-зайчикам — почти комичную трусливость. Люди привыкли к подобным стереотипам, искренне веря, что если у тебя мягкие черты лица и пушистый хвост, то твой предел — испуганно блеять в углу и щипать травку.              Это так же глупо, как назначить лечение всей палате на основе диагноза лишь одного пациента.             Наконец, Рэйчел Лэмб должна панически бояться Комано Манато — двухметрового громилу-тирена, от чьего хмурого взгляда бледнеют даже самые отбитые школьные хулиганы. Его зловещая тень способна накрыть девочку целиком, превращая её в беззащитную жертву в глазах окружающих. Ей полагается испуганно жаться к стене, когда он проходит мимо, и уж точно не пересекаться с этим «отбитым бандитом» в безлюдных переулках шестого сектора.             И по закону пакости этот огромный пес-страж является главным кошмаром её новой, серой и законопослушной жизни. Двухметровым, хмурым, покрытым боевыми шрамами кошмаром, который за шкирку вытаскивает её из школьных потасовок и лично контролирует, чтобы она вовремя сдавала душные отчеты в Службу Безопасности.             По тому же закону, Манато — единственный человек во всем городе, который знает, из какой именно криминальной грязи полуострова Вайфэй они оба вылезли. Он помнит её тощим уличным волчонком, делившим с ним одну корку хлеба на двоих. Его абсолютно невозможно обмануть хлопаньем пушистых ресничек и румяными щёчками.             Ведь по суровому закону банд, в которых она росла, под мягкой бесформенной тканью худи Рэйчел Лэмб скрывает шестьдесят два килограмма литых, сухих мышц, способных выдержать удар гидравлического пресса. На её ребрах и предплечьях тянутся кривые шрамы от уличной арматуры, которые она тщательно прячет от душных глаз СБ-шных крыс. В её кармане лежит мобильник, с которого она откровенно со скуки запускает цепочки травли в школьных чатах, с ленивой ухмылкой наблюдая, как цивилизованные студенты превращаются в диких зверей — зверей похуже, чем она сама.      

*****

      Скрип кроссовок по брезенту матов звучал как прерывистый, рваный пульс. Зал тонул в полумраке, и только тяжелое, хриплое дыхание двоих тиренов нарушало тишину. Они тренировались уже второй час. Оба были вымотаны до предела, но останавливаться никто не собирался.             Рэйчел сделала резкий, пружинящий рывок вперед. Короткий обманный финт корпусом, жесткий шаг в сторону, и её локоть молниеносно, с глухим стуком влетел Манато прямо в челюсть.             Голова тирена дернулась, изо рта брызнула слюна вперемешку с кровью. Но он даже не отступил. Манато просто перехватил её за плечо, гася инерцию, и навалился всей массой, пытаясь связать её руки в клинче. От него пахло горьким потом и старой кожей.             — Опять надеешься на массу, — прошипела Рэйчел, оскалив зубы.             Вместо попытки вырваться она резко ударила лбом ему в переносицу. Хрустнул хрящ. Манато глухо рыкнул, хватка на секунду ослабла, и Рэйчел тут же проскользнула вниз. С разворота, жестко, основанием ладони она вколотила ему под коленную чашечку. Нога громилы подогнулась. Опонент тяжело рухнул на одно колено, но в ту же секунду наотмашь выбросил правую руку вперед, перекрывая ей обзор.             Рэйчел уклонилась, но кулак задел ухо — кожу мгновенно обожгло, в голове зашумело. Она не уступала сопернику в скорости ни на секунду. Пользуясь тем, что Манато оказался ниже обычного, девочка напрыгнула на него сзади. Она вцепилась пальцами ему в лицо, пытаясь достать до глаз, и одновременно надавила коленями в спину, чтобы повалить на брезент.             — Давай же, правильный мальчик. Задуши меня, — выдохнула она, с трудом удерживая хватку на его шее.             Манато молчал. Его лицо превратилось в каменную маску, залитую потом и кровью из разбитого носа. Он не пытался сбросить её изящно — просто резко откинулся назад, со всей силы упав спиной на маты и впечатав Рэйчел своим весом в жесткий пол. Удар вышиб из неё воздух, и пальцы соскользнули.             Рэйчел перекатилась, сплевывая вязкую слюну на брезент, и рванулась вперед прямо на четвереньках, словно дикое животное. Она успела воткнуть пальцы ему под ребра, болезненно выкручивая кожу, но Манато уже поднялся. Без замаха, коротко, он выбросил тяжелый апперкот снизу вверх.             Его кулак вошел ей точно в правый бок — куда-то между ребер и печенью.             Сила удара была такой, что Рэйчел буквально оторвало от пола. Она пролетела метр, тяжело рухнула и мгновенно свернулась в тугой, дрожащий комок. Очередной выдох застрял в горле, легкие парализовало спазмом, а перед глазами поплыли темные пятна. Мокрая челка неприятно прилипла ко лбу.             В зале повисла тяжелая, звенящая тишина, прерываемая только свистящим дыханием Манато. Он стонал сквозь сжатые зубы, держась за отбитый бок.             А потом среди этого свиста раздался сухой, клокочущий звук.             Рэйчел хрипела, уткнувшись лбом в грязные маты, и этот хрип медленно перерастал в безумный, рваный смех. Она смеялась, кашляя от жгучей боли в ребрах.             Этот удар вышиб из неё всё: удушающую правильность школьных будней, фальшивую покорность отчётов и это вечное, въевшееся под кожу притворство. Тяжёлая, грязная боль наконец-то пробила глухую стену онемения, заземляя её и возвращая контроль над собственным телом. Изголодавшийся по адреналину мозг наконец-то получил то, что ему было нужно для успокоения — острую вспышку реальности.             Манато молча вытер кровь под носом тыльной стороной ладони, посмотрел на испачканную руку и доковылял до их сумок у стены. Достав из пакета две ледяные банки, он тяжело, со стоном сел рядом с ней на брезент и вытянул гудящие ноги.             — Ты невыносима, Лэмб, — глухо проворчал тирен, прижимая к разбитой скуле холодную жестянку содовой.             Манато протянул Рэйчел её газировку, но она даже руку не подняла. Вместо этого девочка лениво перекатилась по брезенту в его сторону, бесцеремонно вырвала банку прямо из его пальцев и сразу ткнулась лопатками в его массивное бедро, блаженно прикрыв глаза.             — Эй, это моя, — глухо проворчал юноша.             Рэйчел прижала ледяной алюминий к горящему лбу, а затем медленно повернула к нему голову, хитро прищурившись.             — Знаешь, Манато… А ты сегодня чертовски хорош, — лениво протянула она, нарочито сладко улыбнувшись. — Так глубоко и жёстко засадить мне сзади под ребра… Не каждый мужчина твоего калибра сможет так долго дозировать выхлоп энергии, чтобы девка в конце не кончилась, а просто просила ещё. Но, видимо, не полностью ты одомашнился, став ленивым псом. На Вайфэй за такой идеальный тайминг и частоту фрикций в углу ринга ломили тройную цену, если не забыл.       Манато, который уже набрал в легкие воздуха, чтобы строго напомнить ей про личные границы и заставить забрать вторую жестянку, резко подавился слюной.             Повисла оглушительная тишина. Его мозг бойца сначала послушно отработал спортивные термины: контроль выхлопа, фрикции, кончилась. Но когда все эти слова выстроились в одну линию с её сытым, тягучим голосом, до парня наконец дошло, как именно это прозвучало.             Его уши мгновенно встали торчком, а затем с тихим шлепком яростно прижались к черепу. Лицо под слоем пота и грязи мгновенно залило густой, пунцовой краской от дикого раздражения — а может, все-таки смущения.             — Лэмб, ради всего святого, заткнись, — выдохнул он, с силой потирая переносицу и отворачиваясь, чтобы она не видела его замешательства. — Из какого притона ты тащишь эту грязь?             Рэйчел лишь тихо, довольно залилась мелким, хриплым смехом. Она прижала колени к груди, чувствуя себя абсолютным победителем. Вся эта физика тел и постельные дела её вообще не волновали — для неё это было слишком пресно и предсказуемо. А вот выдать такую завуалированную дичь, просто чтобы посмотреть, как этот двухметровый, непробиваемый монолит на секунду ломается, краснеет и теряет контроль — вот это был чистый, концентрированный в малой дозе дофамин. Лучшее лекарство от городской скуки.             Она поставила банку на брезент, лениво перевернулась на бок и скрестила ноги, укладывая голову на его массивное бедро. Вся её недавняя звериная агрессия испарилась, уступив место сонной, кошачьей расслабленности. Юница бесцеремонно потерлась щекой о его штанину, устраиваясь поудобнее, словно искала тепло у надежной, знакомой скалы. В этом не было пошлости — лишь привычный, порой так необходимый тактильный контакт.             Манато уныло вздохнул, смирившись с потерей содовой, и аккуратно, но тяжело опустил ладонь ей на макушку, грубо взъерошив чужие кудри. Рэйчел от этого лишь неопределенно фыркнула.             — Завтра понедельник, — тихо напомнил он, глядя в темный потолок. — Твоя Служба Безопасности ждет отчет в девять утра. Опять будешь глазки строить инспектору?             — Буду, — сонно отозвалась она, подтягивая колени чуть ближе к груди. — Уши подожму, рукава натяну. Он умилится, подпишет обходной лист, и я пойду протирать штаны на работу. Всё как всегда.             Манато молчал. Было слышно только, как за стенами глухо шумит вечерний Нью-Эриду.             — Ты ведь понимаешь, что это твой второй шанс, Лэмб? — негромко спросил он. В его голосе не было нотаций, только глухая, застарелая усталость. — Нормальная жизнь. Без каверн, без облав СБ, без трупов в переулках. Большинство за такой билет зубами грызлись бы, а тебе всё неймется.             — Понимаю, — тихо, без привычного яда ответила она. Подобные откровенные диалоги случались у них редко — обычно Рэйчел сводила всё к шутке или вовсе демонстративно игнорировала старого товарища по банде. — Прекрасно понимаю. И честно пытаюсь. Но я не могу как ты. Возможно, это признак слабохарактерности, но меня тошнит от этой спокойной жизни.                   Повисла пауза. Казалось, разговор окончен, но девушка всё же продолжила:             — Когда вокруг всё спокойно, мне кажется, что я мертва. Или что прямо сейчас нам в спину целятся, а я этого не вижу, потому что расслабилась. Раньше если было тихо — значит, твоих уже вырезали соседские псы, а за тобой идут. Я не могу спать в этой тишине. Огоньку мне надо, понимаешь? Иначе меня изнутри сожрёт.             Парень ничего не ответил — лишь слегка сжал пальцы на её макушке. Это было молчаливое напоминание о том, что он здесь, он живой, и никакой опасности в данный момент нет.             Но по закону овечьей шкуры, волку положено спать тихо. До следующего понедельника.