Согрей, но не сжигай

Перед тем, как пережить ещё одну ночь в одной комнате с Бакуго, Изуку решил принять душ. Он закрылся в ванной, щёлкнул замком и замер на несколько секунд, прижимаясь лбом к холодной двери. Тишина. Никто не войдёт. Можно было хотя бы на время выдохнуть. Руки по прежнему подрагивали после столкновения с Кацуки, но будучи запертым в ванной он ощущал себя в укрытие. Разделся он медленно — каждое движение отдавалось болью в пояснице, но привычной, уже почти фоновой. Хуже было другое. Снимать одноразовые бинты, которые он наложил вчера вечером, оказалось настоящей пыткой. Изуку закусил губу и принялся убирать повязку. Бинт присох к ожогу — к ране, которая за день успела подсохнуть, но не зажить. Стоило потянуть, и по спине словно проходила новая волна взрыва. — М-м-м... — низкий, сдавленный стон вырвался сам собой. Он скулил, почти по-звериному, отдирая прилипшие волокна от обожжённой кожи. Вероятно это можно было сравнить с депиляцией, которую Мидория никогда не пробовал, да и не стремился, вот только вырывались не волоски, а куски бинта, его волокна от голого мяса. Глаза защипало, потом заслезились — горячие, предательские слёзы потекли по щекам, и он зло вытер их тыльной стороной ладони, оставляя на лице мокрые разводы. Только не плакать. Не сейчас. Не из-за этого. Кусочки грязного бинта, пропитанного ихором и остатками мази, мягко падали на кафельный пол один за другим. Когда повязка наконец полностью отошла, Изуку перевёл дыхание и посмотрел на своё отражение в зеркале — бледное, побитое, опухшее лицо с красными глазами. Он быстро отвернулся. В душ встал лицом к воде. Не решился мыть обожжённое место. Даже рисковать не хотел. Горячие струи хлестали по груди, по животу, стекали по ногам, а спина оставалась сухой и горячей — будто там, на коже, всё ещё тлел вчерашний взрыв и ощущалось чужое прикосновение. Изуку мылся аккуратно, почти церемонно: намылил голову, смывая дневную пыль и остатки чужого прикосновения, провёл мочалкой по рукам, по животу, по ногам — туда, где синели свежие следы от пинков. Одно неверное движение — и боль взорвётся с новой силой, защиплет, заставит кривиться и плакать. Когда он закончил и закрыл кран, то на секунду привалился плечом к холодной плитке и выдохнул — долго, глухо, всем телом. Ощущение было такое, будто он только что прошёл по минному полю. Живой. Целый. Почти. Выйдя из душа, он быстро — насколько позволяло тело — обработал рану. Вытер насухо края, достал свежую мазь из пакета, нанёс толстым слоем, морщась от жжения. Потом наложил новые бинты — криво, второпях, но плотно, закрепил пластырем. Спина горела и ныла под повязкой, но теперь хотя бы не липло к одежде. Потом Изуку убрал всё на место — пузырьки, бинты, пластыри — спрятал под ванну, погасил свет и.. Заметил приоткрытую дверь. Хотя он закрывал её.. Закрывал же? Изуку вышел в коридор. Тёплый, влажный воздух из ванной смешался с уже нагретым, тяжёлым воздухом квартиры. Как и ожидалось - Мицуки ушла, забрав с собой свежесть, жизнь и прохладу, а Кацуки убрал хоть одно упоминание об этом, остатки одним движением – закрыл все окна. Мидория остановился у двери в спальню. Прислушался. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. Бакуго либо спал, либо ждал. Изуку глубоко вдохнул, провёл рукой по лицу — проверить, не осталось ли следов слёз, — и тихо открыл дверь. Бакуго лежал на кровати, что-то высматривая в телефоне, и бровью не повёл — будто Изуку был пылью, незначительной, невидимой частью этого мира. Мидория бесшумно прошёл к кровати и снова аккуратно лёг, как всегда, стараясь занять как можно меньше места и лишний раз не шевелиться. Каждое движение отдавалось тупой болью в спине, в ногах, в том месте, где под рёбрами поселился глухой, ноющий страх. Вот так и закончился день. Казалось, он длился вечность. Но тело внезапно задрожало — мелкой, противной дрожью, которую невозможно было контролировать. Каждая рана заныла одновременно, будно все напоминания о вчерашнем вдруг ожили и заговорили разом. Холодный пот лился градом, стекал по вискам, по шее, заливал глаза. Изуку часто, судорожно дышал, пытаясь успокоиться, но страх, который наяву воплощался в облике Бакуго, выбивал эту возможность снова и снова. Он стоял над ним. Нет, они стояли над ним — Кацуки и ещё кто-то, чьи лица расплывались в темноте. Они перебрасывались колкостями, шутили, оскорбляли, унижали, а Изуку пытался отползти назад, вжимаясь спиной в холодный пол, но стена за ним была глухой и беспощадной. — Каччан... — одними губами прошептал Изуку. И тут же в плечо влетела чужая нога. Послышался смех — громкий, хриплый, многоголосый, — а у Изуку перехватило дыхание. Внутри будто что-то сломалось. Может быть, кости. А может, что-то глубже — то, что нельзя вправить, нельзя загипсовать. Изуку захрипел и повалился на спину, судорожно схватившись за плечо. Взгляд сам собой упал на Кацуки — на его глаза. Те самые. Кровавые. Страшные. Давящие на грудную клетку тяжелее любого удара. Кацуки смотрел на него жадно. Будто ему было мало того, что он уже сделал и продолжает делать. Будто он хотел не просто ударить — уничтожить. Покончить с Изуку раз и навсегда. И в этот момент Изуку это прекрасно понял. Голос дрогнул. В голове стало пусто — ни мыслей, ни надежды, только белый шум и стук собственного сердца, слишком быстрый, слишком громкий. Сейчас он умрёт. Прямо здесь. Прямо сейчас. Он хватал воздух ртом, наблюдая за тем, как Кацуки медленно поднимает правую ногу — и с особенной, хорошо знакомой жестокостью ставит её на хрупкую грудь Изуку. — Каччан... — выдохнул он. Это было всё, что он успел сказать. А затем послышался противный, влажный хруст. И по груди начали бить ногой. Бам. Первый удар пришёлся в солнечное сплетение — Изуку выгнуло дугой, но воздуха в лёгких не осталось даже на крик. Бам. Второй — чуть ниже, по животу, и его вывернуло наизнанку сухой, беззвучной рвотой. Кто-то смеялся. Много смеющихся голосов. Бам. Третий — прямо по рёбрам. Он услышал, как они трещат. По одному. Точно не сломались все, но боль была такой, будто сломались все. В глазах потемнело. Бам. Четвёртый. Пятый. Изуку сбился со счёта. Каждый новый удар втаптывал его в холодный пол школьного коридора, продавливал грудную клетку, сплющивал лёгкие, сжимал сердце в крошечный, бьющийся комок. Кровь растекалась под ним тёплой, липкой лужей — из носа, из разбитой губы, из тех ран, которых он ещё не видел, но уже чувствовал кожей. Вокруг кричали. Смеялись. Улюлюкали. Изуку слышал всё это сквозь вату в ушах, сквозь собственное хриплое дыхание, которое становилось всё тише, всё реже. Он пытался поднять руку — защититься, закрыться — но рука не слушалась, падала обратно на пол, как тряпичная. Каччан... Губы шевельнулись, но звука не вышло. А нога всё била. Бам. Бам. Бам. Мидория сжался в комок — насколько мог, — вжался в пол, закрыл голову руками, подтянул колени к животу. Но удары находили его везде. По плечам. По рукам. По виску, когда он на секунду приподнял голову. И тогда он перестал сопротивляться. Просто лёг. Принял. Позволил им бить себя до тех пор, пока тело не перестало чувствовать боль. Пока сознание не начало уплывать куда-то в тёплый, серый туман. Крик вырвался из горла — сдавленный, короткий, похожий на всхлип зверька, попавшего в капкан. Но смех заглушил его. Гулкие шаги заглушили его. Стук собственного сердца, который становился всё медленнее, заглушил его. Никто не услышал. И крик быстро затих. Вместе с ним затихал и сам Изуку. А где-то высоко, над всей этой болью, над лужей крови, над треснутыми рёбрами и разбитым лицом — он всё ещё пытался позвать. Каччан... помоги... Но Кацуки не было. Или он сам стоял над ним и смотрел алыми глазами. уже не различить. --- Изуку проснулся в холодном поту. Он резко сел — или попытался сесть, но спина взорвалась болью, и он замер на полпути, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закричать. Глаза шарили по комнате, выхватывая из темноты знакомые очертания: шкаф, стол, занавески, через которые сочился тусклый уличный свет. Взгляд упал на спящего рядом Кацуки. Бакуго лежал на боку, отвернувшись к стене, дышал ровно и глубоко, даже посапывал иногда. Он спал. Ему ничего не снилось. Или снилось что-то своё — такое, в котором Изуку не было места. Если бы Изуку разбудил его сейчас — своим криком, своей дрожью, своей паникой — тот бы ему этого никогда не простил. Изуку замер, прислушиваясь к собственному дыханию. Оно всё ещё было слишком частым, слишком громким. Сердце колотилось где-то в горле. Спина ныла — то ли от вчерашних травм, то ли от резкого пробуждения, он уже не различал. Он осторожно, по миллиметру сдвинулся к краю кровати, спустил ноги на пол и встал. Колени дрожали. Голова кружилась. Изуку сделал глубокий, беззвучный вдох и вышел из комнаты. На кухне было темно и тихо. Холодильник мерно гудел, где-то за стеной капала вода из крана. Изуку прислонился лбом к холодному шкафу и простоял так несколько секунд, просто пытаясь убедить себя, что сейчас — реальность. А то, что было до — всего лишь сон. В груди всё ещё саднило. Не физически — морально. Будто Бакуго и правда наступил ему на грудь. Будто хруст костей до сих пор звучал в ушах. Изуку выдохнул, нашарил в темноте выключатель — зажёг свет. Он решил заняться завтраком. Быстрым — таким, чтобы занять руки и голову, чтобы не думать. Тост, рис, может быть, яйца. Что-то простое. Он сам вряд ли сможет есть — горло сдавливало тошнотой, — но Кацуки скоро проснётся, и утро должно выглядеть как обычно. Умылся, нанес макияж, во второй раз получилось гораздо лучше. Переоделся и вышел из дома. Всё как можно быстро, лишь бы собой не провоцировать Кацуки. Сбежать. --- В Академии, как всегда, было спокойно. Пары, перемены, обед, разговоры — всё шло своим привычным чередом. На одной из больших перемен, самой первой, учитель дал Изуку стопку книг по анатомии животных и попросил отнести в библиотеку. Кто-то читал, кто-то уткнулся в телефоны, а кто-то, как Изуку, хотел бы не выходить из кабинета целый день. Но для Мидории – лишь бы не встретиться с Бакуго. Ему и дома того хватало. Он вжал голову в плечи так, что из-за книг виднелись только глаза, и медленно поплёлся по коридору. И вдруг у самой библиотеки заметил четырёх человек, стоящих у двери. Они о чём-то бурно спорили. Изуку хотел было пройти мимо, но среди них увидел те самые глаза, которые забыть уже был не в силах. Внезапно они были обращены к нему. К Мидории. Шото Тодороки — а это был именно он — сразу же подошёл к Изуку и забрал стопку книг, будто для него было обычным делом – вот так просто отнимать задания. — Привет, Изуку. – Тот самый спокойный, ровный тон. Сердце будто вспыхнуло, согрелось изнутри, приятные мурашки прокатились по телу. После пережитого стресса, новых ран, оскорблений и угроз это неимоверно умиротворённое «привет» звучало изумительно. Изуку опешил, понял, что молчит слишком долго — смотрит, как лось на приближающуюся фуру. — П-привет, Шото! — выдохнул он наконец. А Шото улыбнулся — так, будто привык к такому робкому, неловкому Мидории и полностью принимал его таким, какой тот есть. — Ты хорошо выглядишь сегодня, Изуку, — сказал Тодороки, и в его голосе не было ни капли лести. — Куда тебе эти книги? Мидория снова застыл. Хорошо выглядит? Ему казалось, что он скинул несколько килограммов за эти дни, стал как тощая палка, пока жил с Кацуки, которому и крошки хлеба было жалко для Изуку. Мидория был уверен: если он съест что-то дома Бакуго и это заметят — а он заметит, — то Изуку в тот же день, час.. минуту заставят блевать собственной кровью, пока из него всё не выйдет. Но внезапный комплимент оказался таким приятным, что Изуку даже не понял, как на него реагировать. Он лишь неловко указал на библиотеку пальцем, и Тодороки сразу всё понял. — Шото, это кто с тобой? — спросил один из тех, с кем Тодороки только что говорил. Не дожидаясь ответа, парень протянул руку Мидории в знак приветствия. — Наверняка друг нашего холодного принца. Я Эйджиро Киришима, будем знакомы! Изуку неловко сжал протянутую ладонь — и Киришима ответил крепким, уверенным рукопожатием. — Вот это мужская хватка!! — рассмеялся он — по-доброму, без тени насмешки. — Уважаю! Изуку и сам неуверенно улыбнулся. Рядом стояли ещё двое. Парень в очках — тот, кто спорил громче всех до того, как Изуку приблизился, — странно махал рукой, будто подражал движениям робота. А девушка с каре почти не участвовала в споре, но с серьёзным видом вставляла короткие фразы и комментарии. — Это Тенья Иида и Очако Урарака, — пояснил Киришима, заметив замешательство Изуку. — Мы все с одного факультета, в одном классе. Иида приветственно кивнул и вежливо улыбнулся. А Урарака радостно протянула руку, словно ребёнок, которому дали конфету. — Будем знакомы!.. аа, как там тебя..? — неловко пробормотала она, покачивая их сцепленными руками. — Я.. Изуку Мидория, — уже чуть смелее сказал Изуку, всё так же неловко улыбаясь. – Знакомое имя.. – Пробормотала девушка, но внимание к себе привлёк Тодороки, который двинулся вперёд, к библиотеке, и уже взялся за дверную ручку, но Киришима попытался его остановить: — Стой, там.. бля, ну там же он, — неуверенно сказал он, и будто все вокруг поняли, о ком речь. — И что? — Тодороки обернулся спокойно, даже равнодушно. — Теперь туда нельзя заходить? — Ну, пока да.. — почесал затылок Киришима. Но Тодороки уже не слушал. Он толкнул дверь и шагнул внутрь. Изуку поплёлся следом — и сразу же почувствовал знакомый запах. От него в ноздрях защипало, по спине пробежал холодок. Он тут же судорожно начал оглядываться в поисках Кацуки — пытаясь понять, откуда ждать угрозу. Словно загнанный зверь зная, что на него ведётся охота опасного хищника. И вот. На ноющую спину будто надавили. Прожгли. Проткнули острым концом. Мидория медленно обернулся — и в пяти шагах от себя увидел Бакуго. Тот держал одной рукой стопку книг и ещё несколько зажал под мышкой. Лицо было злым, недовольным — такое лицо всегда предвещало беду. — Вы че припёрлись, задроты? — рявкнул он, обводя всех тяжёлым взглядом заостряя его на Изуку. — Сдохнуть захотели? Последняя фраза будто бы была адресована Мидории. Воздух будто перекрыло. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Он стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как под слоем тонального крема начинает гореть синяк, как наливаются свинцом ноги, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком и как прожженая спина снова заныла. Бакуго смотрел прямо на него. И в этом взгляде было обещание сделать всё, чтобы Изуку не смог находиться рядом с ним и одновременно без него. — Да ладно тебе, Бакуго, — Киришима хлопнул Кацуки по плечу. — Ну мы пришли помочь. Бакуго тут же сорвался — но не так, как обычно срывался на Изуку. — Да вы охренели, — рявкнул он, но в голосе вдруг пропала та привычная угроза, с которой он постоянно говорил с Мидорией. — Ничем вы здесь не помогаете, только мозг ебете! Грубо. Но как-то по-дружески. Без того желания убивать всё и вся, что Изуку слышал в каждом слове Кацуки, обращённом к нему. Эйджиро рассмеялся, глядя на его выражение лица, и без спроса забрал у него стопку книг. — Не выпендривайся, взрывунчик, — выдавил сквозь смех Киришима. — Мы поможем. Всё-таки все завалили этот экзамен. В его голосе почувствовалась вина — но так, слегка, будто из вежливости. Мидория инстинктивно отшагнул назад — туда, где всё это время стоял Тодороки, упёрся спиной в книги, которые держал Шото. А затем шею обдало тёплым дыханием. Изуку дёрнулся так, что по телу прошли крупные, неприятные мурашки. Прямо в ухо, почти касаясь губами кожи, раздалось: — Ты в порядке? Изуку тут же отпрыгнул от Шото, закрыв ухо рукой. Из-под тонального крема было видно, как густой красный румянец залил щёки Мидории — до самых кончиков ушей. Шото усмехнулся — тихо, едва слышно. Все вокруг удивились. — Ха-ха, — раздался голос Ииды. — Как это наш новый знакомый так просто заставляет улыбаться ледышку? Изуку перевёл смущённый и одновременно шокированный взгляд на говорившего. Иида стоял, приподняв бровь, и на его лице застыло искреннее изумление. Сбоку послышался цок. — Что он здесь делает? — голос Кацуки прозвучал холодно, но не взрывчато. Он отошёл к широкому столу возле выхода из библиотеки — там уже лежали ещё несколько стопок таких же книг, которые он принёс. — Видимо, книги попросили отнести, — догадался Иида, поправляя очки. — Сейчас же собирают со всего класса, чтобы поменять на новые. Киришима следом за Кацуки поставил свою стопку — ту самую, которую у него отобрал — на стол. Изуку переводил тревожный взгляд то на Кацуки, то на Ииду, то на остальных ребят. Шото молча отнёс свои книги и вернулся обратно, встав чуть сбоку от Мидории. — А мы здесь, потому что завалили экзамен, — Киришима пожал плечами и отряхнул руки от пыли. — Плохо подготовились. Повисла короткая пауза. — Кстати! — вдруг оживилась Урарака. — Изуку, а это правда, что вы с Кацуки живёте вместе? Изуку опешил. Он не ожидал такого вопроса от той, кого знал едва ли час. Взгляд непроизвольно скользнул к Кацуки — будто пытаясь спросить разрешения, можно ли говорить правду или лучше соврать. Бакуго стоял напряжённый. Скулы заострились, желваки играли. Взгляд был устремлён в спину Урараки — тяжёлый, предупреждающий. — Ой, не подумай ничего такого! — замахала руками девушка, заметив замешательство Изуку. — Просто... недавно родительское собрание было. И раздавали заявления о проживании в общежитии. Из всего класса только мама Кацуки написала отказ... Она неловко улыбнулась, поправила короткие волосы, отвела взгляд и принялась нервно тыкать указательными пальцами друг в друга. — А потом, после собрания, я случайно подслушала... ну, не специально, правда! Личный диалог с учителем. И оказалось, что Кацуки уже живёт отдельно... с парнем. И там назвали твоё имя. Теперь понятно, где я его уже слышала! Бакуго снова цыкнул — громче, чем в первый раз. Ему это явно не нравилось. Но Изуку вдруг осознал: значит, в теории, много кто знает. Что они с Кацуки если не встречаются, то живут вместе. А это значит — Кацуки не сможет сделать ничего плохого при них. Хотя бы сегодня. Мидория натянул на лицо фальшивую, вымученную улыбку. — Да, это так... — тихо сказал он. Тодороки, стоявший рядом, не проронил ни слова. Но его взгляд стал серьёзным, почти тяжёлым. Изуку почувствовал это кожей — и ему стало не по себе. — Ничего себе! — восхищённо выдохнул Киришима. — Вы крутые! — Ладно, нам пора, — быстро сказала Урарака, взглянув на часы. — Ещё нужно всё это разобрать. Задерживаться дольше они не стали. Всё-таки нужно было закончить с делами в библиотеке, а Мидории — возвращаться на пары. Ребята потянулись к выходу, перебрасываясь короткими фразами. Киришима хлопнул Бакуго по плечу на прощание, Урарака помахала Изуку рукой. Шото задержался на секунду. — Если что, — сказал он тихо, так, чтобы никто больше не услышал. — Ты знаешь, где меня найти. И вышел следом. Изуку остался стоять посреди библиотеки, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение в плечах. На лице всё ещё горела улыбка — та, фальшивая, которая начинала болеть. Бакуго прошёл мимо, даже не взглянув на него. — Если сболтнёшь что-то лишнее, — бросил через плечо. — Убью нахуй. Внутри всё сжалось от того, каким Кацуки был вчера. С Киришимой — почти нормальным. С Изуку — никогда. --- Вечер наступил быстро — Мидория даже глазом не моргнул. Днём он плотно пообедал — съел всё, что было на подносе, даже ненавистные брокколи, даже суховатый рис. Было тихо. Почти спокойно. Но чем ближе стрелки часов ползли к вечеру, тем тяжелее становилось на душе. Домой возвращаться не хотелось. Если бы сейчас у него был выбор — скамейка в холодном парке или кровать в квартире, которую он делил с Бакуго, — Изуку выбрал бы первое. Даже не задумываясь. Сел бы на деревянные, исцарапанные доски, поджал замёрзшие ноги, обхватил себя руками и смотрел бы на фонари до тех пор, пока город не заснул. Просто чтобы не идти туда. Просто чтобы побыть одному. Но лифт уже поднимал его на нужный этаж. Длинный коридор и вот перед носом стояла белая, железная дверь — та самая, за которой начинался его личный ад. Изуку вздохнул. Глубоко, так, чтобы воздух наполнил лёгкие до краёв. Потом потянул дверь — та тихо, привычно скрипнула, впуская его внутрь. И снова запах Кацуки. И духота. Воздух в квартире стоял плотный, тяжёлый, будто здесь сутки не проветривали. Изуку показалось, что он шагнул не в прихожую, а в печь — жарко, душно, почти невозможно дышать. Где-то в глубине коридора гулял сквозняк, но он не приносил прохлады — только гонял по комнатам спёртый, вязкий воздух. Несмотря на это — не то чтобы запах Бакуго Изуку не нравился. Наоборот. Даже слишком. Вот только если бы при этом он не ощущал страх и тревожность, которые пропитали каждую молекулу этого пространства. Потому что запах Кацуки был везде: на подушках, на полотенцах, на его собственной одежде, которую сушили рядом с вещами Бакуго. Он въелся в стены, в половицы, в шторы. И теперь этот запах всегда предупреждал об опасности, прежде чем Изуку успевал увидеть её глазами. Он закрыл дверь, щёлкнув замком, и прислонился к ней лбом. В доме было тихо. Слишком тихо для того, чтобы Бакуго был дома. Или слишком тихо для того, чтобы он не был дома. В последнее время Изуку перестал различать эти состояния. Он сделал шаг. Потом второй. Кухня пустовала. Коридор был тёмен. Из спальни не доносилось ни звука. Изуку не знал — радоваться этому или бояться ещё сильнее.