Что-то не так с Обито

      Каким должен быть настоящий шиноби? Почему он обязан следовать Воле Огня и принести свою жизнь в жертву во имя всеобщего блага? Рин знала каждый пункт на отлично. Учитель в академии часто говорил об этом, заставляя писать длинные эссе. Коноха была превыше всего. Рин определённо это знала. Ведь в Конохе остались одноклассники, старенькая бабушка, учитель и дом последнего друга.       Прости, Какаши. Именно ты мне преподал последний урок — о том, что миссия стоит выше жизней. Вот и теперь нам пора попрощаться. Навсегда. Ты должен меня понять, пожалуйста…       В воздухе разлился стрекот тысячи птиц, яркий свет молний бил по глазам, пока вокруг них узким кольцом собирались шиноби Кири. Она чувствовала, как холодная вязкая энергия плещется внутри тела, готовая вот-вот вырваться наружу. Тело дрожало, покрываясь потом. Электричество пронзило воздух, вызывая стайку мурашек вдоль позвоночника. Время утекало сквозь пальцы.       Пора.       Она должна умереть сейчас, чтобы не забрать жизни сотен. Зубы сжались в ровную линию до боли. Но почему именно я? Я не хочу умирать! Но я должна! Чужеродная чакра продолжала наполнять тело, словно вода пустой сосуд. Вслед за ней голос внутри становился всё громче. Демон рвался наружу.       Какаши занёс руку.       Секунда, вторая. Она должна умереть!       Лёгкий прыжок — и чужая рука легко, неожиданно остро и убийственно пронзила грудь насквозь. Тело инстинктивно дёрнулось, выпуская сгусток крови, что покрыл лицо Какаши.       Прости.       Его искажённое лицо.       Прости…       Он схватился за её плечо.       Прости.       Из её уст сорвался лишь тихий всхлип.       Она так и не коснулась его. Тело содрогнулось в ещё одной судороге, пропуская электричество. Тёплая рука Какаши выскользнула обратно. Кровь стекала по лицу, по телу — тёплыми каплями в туманном, холодном воздухе Кири.       Сердца не осталось. Внизу зияла лишь дыра. Отвратительная в собственной аккуратности.       Голос монстра удалялся, становясь всё тише. Биджу бесновался внутри, не желая умирать вместе с ней.       К глазам подступали тёплые слёзы.       Она поступила как настоящий шиноби. Спасла свою деревню, мирных жителей, не поставила под угрозу миссию — саму судьбу любимой Конохи. Только на губах оставался горький вкус разочарования, а в глазах напротив застыла боль.

      — 2 —

      Неудержимая чакра биджу наполнила её тело до краёв, превратив в бессознательный сосуд древнейшего демона, наводившего страх на окрестности Деревни Тумана. Она выворачивала кости на место, сращивала ткани.       Почему?       Память превратилась в плохо сшитое лоскутное одеяло. Мерещились кадры плена: шиноби сбросили её в подземную клетку, словно животное. Она пыталась бороться с джонинами, но для них хрупкий медик была не больше чем глупой куклой. Ей не сломали ноги — очевидно, чтобы она смогла дойти до Конохи…       Темнота перемежалась другими картинками. До того, как всё это произошло. До проклятой миссии на мосту Каннаби.       За что?..       Тело свела очередная судорога. Чакра биджу по своей природе ядовита — она чувствовала, как прожигает плоть и каналы изнутри.       Рин не выдержит!       Снова судорога, ещё сильнее.       Бабушка, Обито, Какаши…       Я плохой друг, плохая внучка и отвратительный шиноби. Хотя бы сейчас я приму свою судьбу и не принесу погибель.       Но тело не слушалось. Оно жило отдельно, хотело жить и было ради этого готово на всё. Свет заполонил глаза, мешая видеть. Это луна? Слишком мягко для солнца. И ещё было очень… влажно. Ещё сильнее, чем до.       Информация тяжело добиралась до мозга.       — Рин… Рин. Рин! — Чьи-то руки трясли её всё сильнее. Обзор был ограничен. Не оставалось сил даже склонить голову. Но этот голос — мягкий, высокий, до боли знакомый.       Неужели она уже умерла и теперь нашла Обито за чертой?       Она беспомощно приоткрыла рот, но не смогла выжать ни слова. Только лёгкий хрип, а следом — снова кровь горлом.       Слишком реалистично для сна.       Но как?       Разум просто играет с ней.       Над ней склонился Обито. Её чуть приподняли, наклоняя набок, чтобы дать сплюнуть кровь.       Тошнота подкатила к горлу. Всё внутри было покрыто кровью. Всё вокруг — тоже!       — О… бито, — просипела она.       — Тише, тише. Молчи.       Её легко подняли на руки и куда-то понесли. С каждым его шагом она чувствовала, как что-то внутри движется в такт. Словно всё, что от неё осталось, — кусок послушного желе.       Слабость. Перед глазами летали мушки, зрение угасало.       Клонило в сон.       Мгновение. Сознание раздваивалось. Судорожный калейдоскоп картинок жизни соединялся и разрывался в самых неожиданных местах. Момент смерти и несколько минут перед ним превратились в закрученную петлю, скрученную вокруг горла.              Это смерть?

      —3—

      Человек. Один из множества сосудов, что выпали на мою долю. Сегодня ты не умрёшь.       Рокот, подобный волнению на речной глади, проносился внутри в поисках отклика. Волна за волной сотрясали новое пристанище, не встречая сопротивления. Здесь не было ни её, ни мира. Только бесконечное ничто.       Иллюзия?       Волнение становилось всё сильнее, и создавала его не она. Словно сама эта гладь стала пристанищем для кого-то ещё. Мир дрожал — так сильно, будто она оказалась в эпицентре землетрясения. Рин задыхалась, барахталась в этом странном месте. Сила — или чакра? — продолжала наполнять её изнутри. Лава текла по венам вместо крови, грозя сварить живьём. Судорога ударила тело, выгибая его под неестественным углом. Когда же всё закончится?       Мир рушился под воздействием существа, но боль не желала исчезать. Она становилась сильнее, замирала, вновь нарастала — сводила с ума. Почему? Сколько времени прошло? Почему она всё ещё не мертва?       Всё превратилось в бесконечную агонию. Даже привычная боль не спасала.       Сильнейший удар, вспышка света — и самая жестокая судорога. А потом — тишина.       Рин открыла глаза. Только они не видели — лишь силуэты по обе стороны. Призраки, не люди. Где она?       Она беспомощно открыла рот, выдавливая слова. В горле пересохло, словно она пролежала так очень долго без капли воды. Она попыталась сглотнуть слюну. Словно в пустыне Суны, не меньше.       — В… о… — голос прервался. — Д… ы…       Кто-то быстро поднёс стакан к её губам — сама держать она не могла.       Стало легче. Зрение чуть прояснилось, и она разглядела белые халаты, перчатки — врачи.       — Как вы себя чувствуете? Кивните, если слышите.       Кивок. Намного лучше, чем было.       — Не совершайте резких движений.       Рин перевела взгляд ниже и поняла: её руки и ноги привязаны к разным углам кровати. Несмотря на увещевания, она машинально проверила, насколько крепко. Очень крепко — она была буквально распята.       — Не двигайтесь! — прикрикнули на неё. — У вас были судороги, это для вашей же безопасности.       Как медик, Рин понимала. Но как человек — нет. Почему вокруг так много людей, а она не может пошевелиться? Ощущение, что она всё ещё в плену, только теперь у своей деревни.       Сквозь ресницы, она была ещё слаба, Рин смотрела, как осматривают её тело. Привычное зелёное свечение окружало её, но рассмотреть себя она не могла из-за позы, одеяла и бинтов. Замотали, словно бесценный груз.       Вскоре её покормили и дали напутствие: если сегодня ночью всё будет в порядке, её развяжут.       — Без сознания вы пытались причинить себе вред. Это лишь предосторожности…       Вот и всё, что ей сказали.       Рин осталась одна в белой одиночной палате. Сквозь окна пробивалось солнце. Она видела мельчайшие пылинки в воздухе, слышала щебет птиц. Она в Конохе — не в пещере похитителей, не у проклятого моста, не на полях войны. Дома.       Глубокий вздох отдался болью в рёбрах. Её слабое тело вторило полю битвы, наверняка покрыто шрамами, которые будут вечно напоминать обо всём. Может, ей нужно было тренироваться больше? Тогда бы она принесла больше пользы…       Рин повернула голову к другому плечу, отворачиваясь от света.       Могла бы… Только девочка, которой она тогда была, не понимала, что такое война. Просто хотела быть как мама — стать ирьёнином, спасать, помогать. Не убивать!       Последнее слово особенно сильно отозвалось и в душе, и в теле, заставляя мышцы сжаться в комок. Рин прикусила нижнюю губу.       Почему и зачем она жива?       Она не готова смотреть в глаза Какаши. Возвращаться в родной дом к полусумасшедшей бабушке, которая умрёт со дня на день. Смотреть на всех, кто знал Рин до. Больше не было её. Пустая, поломанная, перепутанная оболочка, начинённая органами.       По щеке пробежала тонкая слеза.       Жизнь, считающаяся величайшим даром, потеряла все краски.       Нужно было собраться, найти силы и пойти дальше. Так ей скажет любой человек. Но почему-то не получалось. С первой кровью на руках внутри что-то треснуло. Со смертью Обито трещина стала глубже. Похищение и демон — трещина превратилась в огромный каньон, раздробивший всё нутро, и там зияла пустота.       Сквозь всё это пробился тонкий росток надежды. Рин прикрыла глаза, пытаясь вспомнить что-то очень важное. Руки… чьи-то руки подняли её с земли и… помогли? Она помнила, что кровь мешала дышать.       Да, она попыталась открыть глаза и увидела… Обито?       Она вновь напряглась в путах, проверяя их на прочность. Никакого результата — они были сильнее. Но может быть… ей не привиделось? Мог ли Обито быть жив? Или это иллюзия разума? Рин взволнованно попыталась приподняться — безрезультатно. Всё так же беззащитна и распята на больничных простынях.       Она попыталась позвать медсестёр — сознание прояснилось, вопросов стало много. Но уже поздно. Голос был таким же слабым, как и тело.       Где же все? Прошёл уже не меньше часа.       Рин тяжело сглотнула. Ей нужно во всём разобраться.

      — 4 —

      Стук двери донёсся словно через воду, а следом скрипнули петли — слишком чётко для сна. Рин попыталась перевернуться, но тело отозвалось болью. Ограничителей на руках и ногах больше не было — их сняли несколько дней назад. Сознание она не теряла.       Девушка приоткрыла глаза и инстинктивно закуталась в одеяло. В проёме — большое алое и что-то светлое.       Кушина и Минато!       Она широко распахнула глаза, отбрасывая остатки сна. Радость молнией пронзила тело. Впервые за всё время к ней пустили не только врачей.       Стоило им заметить, что она проснулась, как они тут же подошли.       — Рин, — выдохнул Минато и стремительно оказался рядом. Сбоку, у изголовья, присела Кушина. Сзади маячил Какаши.       — Прости, что мы не пришли раньше, — Минато виновато улыбнулся. — Нас не пускали. Ты была в критическом состоянии.       Значит, я действительно была на грани…       Она жива. Улыбка разрезала сухие губы. Рин попыталась приподняться, поморщилась — и тут же ей помогли, подложив подушку под спину.       — Как ты себя чувствуешь? — Кушина, нисколько не церемонясь, присела прямо на тумбу.       Рин сглотнула — горло пересохло.       — Словно меня пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно.       Она машинально посмотрела вниз. Под слоем бинтов скрывалось многострадальное тело. На левой руке отчётливо виднелись следы шрамов — ветвистые, оставленные молнией.       Какаши не упустил этого. Он стоял дальше всех, словно само нахождение здесь причиняло ему боль. В единственном видном глазу застыли вина и что-то ещё, более глубокое. Он засунул руки в карманы и отвернулся к окну. И без того невысокий мальчик стал ещё меньше.       — Прости меня, Какаши… — выдавила Рин. Слова растворились в воздухе, не избавив её от груза, печатью выжженного на душе.       — Тебе не о чем просить прощения. Это моя вина.       — Неправда! — воскликнула она, чувствуя, как горит лицо.       Рин смотрела на него и видела отголоски той же боли. Она прикусила губу и отвела взгляд, не зная, как всё исправить. Руки бессильно упали на постель.       Может, дальше она сможет что-то исправить?..       — Я рада вас видеть. Спасибо, что пришли. — Рин выдавила натянутую улыбку. А потом, собрав остатки сил, спросила: — Только мне приснилось… или нет… Я помню Обито. Он жив?       Повисла пауза. Кушина и Минато переглянулись, а Какаши резко отвернулся, сжав челюсти.       — Рин… — начала Кушина, но Минато мягко перебил:       — Тебе нужно отдыхать. Обито… это долгий разговор. Не сейчас.       — Но…       — Пожалуйста, — Кушина сжала её руку. Глаза у женщины были серьёзными, без тени обычной весёлости. — Мы всё расскажем. Когда ты будешь готова. А пока просто знай: он жив.       Рин замерла. Сердце пропустило удар. Жив? Её пальцы судорожно вцепились в одеяло.       — Жив, — повторила она одними губами.       Она хотела спросить ещё, но силы иссякли. Глаза слипались, слова путались. Сквозь накатывающую дремоту она успела подумать:        Что они скрывают? И почему не говорят прямо?

      — 5 —

      Дни потекли мучительно медленно, тянулись, как вязкая весенняя грязь в Стране Воды. Утро привычно начиналось с осмотра. Её тело изучали внимательно, придирчиво, с бесцеремонностью, граничившей с откровенным любопытством. Рин не была дурой и отлично понимала: такое внимание не полагается обычному чунину.       Рин сама была медиком А-ранга и отчётливо чувствовала, как палата — пусть и не сильно — питается её чакрой. Кушина-сан успела научить её лишь трём-четырём печатям перед войной, но этого хватило, чтобы понять: с её телом что-то не так. Пугающая правда подступала комом к горлу: бинты скрывали не только шрамы. Биджу всё ещё был внутри — просто молчал. И именно он исцелил её. Что движет древним зверем? Рин не знала. Как и того, чем движимы учитель с женой. Почему они ничего не сказали?       Их она видела всё реже — война продолжалась. Травмы Какаши оказались не слишком серьёзными, и он тоже вернулся на фронт.       Рин прикусила изнутри щёку. Вот бы всё было хорошо… Она больше не хотела никого терять.       Мысли прервал скрип двери. Рин, чуть согнувшись, покосилась на окно — начинался закат.       — Добрый вечер, Рин-чан. Как дела? — В палату вошёл пожилой ирьёнин. Седые пряди смешно топорщились на его чуть лысоватой голове.       Девушка сдержала улыбку и кивнула.       — Добрый. Всё в порядке.       — Отлично. Значит, скоро отправитесь домой. — Он сделал паузу, будто подбирая слова. — Вы не чувствовали ничего странного?       — Нет. А должна?       Мужчина доброжелательно улыбнулся и покачал головой. Подошёл ближе, провёл руками — сначала над животом, потом над грудью. Зелёное свечение погасло.       — Сердце восстановилось полностью. Рёбра мы срастили. Сделали всё, что смогли. — Он помолчал, и Рин почувствовала, как холодеет внутри. — Скажу честно: не знаю, сможете ли вы продолжить быть шиноби. Но ближайший месяц чакрой лучше не пользоваться, пока не восстановитесь. Дальше посмотрим.       Он говорил ровным голосом, будто перечислял приговор за приговором. Рин читала между строк.       — Всё же источников чакры теперь два… — Врач поднял на неё внимательный взгляд. — Посмотрим, как поведёт себя чужая чакра.

      — 6 —

      Теперь за окном всё чаще лили дожди. Наступила осень, а вместе с ней близился её пятнадцатый день рождения. Кушина-сан всё же завела тяжёлый разговор о её состоянии — и подтвердила все опасения Рин. Речь шла о плане Кири: нападение на Коноху с помощью нестабильного биджу внутри Рин, которого должны были выпустить прямо в деревне.       Рин была права…       Но что-то пошло не так. Чакра биджу не убила её — она исцелила Рин. И биджу остался внутри. Кушина не разделяла её пессимизма.       — Всё не так плохо, как звучит, — Кушина присела на стул рядом с кроватью, чтобы оказаться на одном уровне. — Тебя не пытаются убить. Поверь, это то, о чём многие джинчурики могут только мечтать. Да и ты сможешь выдержать эту чакру.       Она погладила Рин по голове, словно ребёнка.       Рин выдавила из себя улыбку — чтобы не смущать Кушину. Ещё бы пытались убить… Этого только для полного счастья мне и не хватало.       Кушина ущипнула её за руку, привлекая внимание.       — Эй! Не надо кукситься. Всё будет хорошо.       Рин напряглась: она знала, как далеко Кушина может зайти в попытках развеселить.       — Ещё чуть-чуть — и покинешь больницу. Вернёшься к привычной жизни.       — С биджу внутри? — иронично протянула Рин с несвойственной ей прежде горечью.       Внутри всё холодело и костенело.       Кушина осеклась.       — Он не пытается тебя убить…       — Но я не хотела этого! — воскликнула Рин. — Я не просила такой судьбы! Почему я теперь должна разгребать всё это? Они просто взяли и попользовались моим телом, как им захотелось!       Она дёрнулась неудачно, и раны отозвались глухой болью — не такой сильной, как раньше, но всё ещё острой.       Рин смотрела на женщину перед собой. Лицо Кушины каменело всё сильнее с каждым словом. Это была не привычная ей Кушина-сан — словно своими словами Рин сбила с неё несколько масок и социальных ролей заодно.       — Никто в здравом уме не будет об этом просить, — тяжело начала Кушина. Её фиолетовые глаза заледенели, стали очень уставшими. — Но порой плохое случается, и ты можешь лишь смириться.       На женщине была свободная футболка и хаори. Она лёгким движением чуть приподняла футболку — и Рин увидела большую чёрную печать на животе.       Она сглотнула. Не понимала, чего в ней больше — ужаса, удивления или внезапного понимания. Всё сложилось в единый пазл за мгновение. Всполохи алой чакры никогда не были просто огнём.       Кушина тоже была джинчурики.       — Рин-чан, ты можешь закрыться от мира, остаться одна со своей болью, и я не буду тебя осуждать. Кто угодно, но не я. — Кушина тяжело вздохнула и поднялась, не находя себе места. Она встала вполоборота у окна. — Но в тяжёлые времена можно найти утешение и в людях вокруг. И заглушить ненависть любовью. Так меня когда-то учила моя наставница. Не забывай: ты не одна.       Женщина помолчала, глубоко вздохнула, вернулась и растрепала волосы на голове Рин.       Рин отвела взгляд в сторону, сгорбилась. Слишком много тяжести легло на её плечи.        Проклятая Деревня Тумана. Лучше бы добили.       Прошло ещё несколько дней, и она наконец смогла встать с постели. Так неловко и аккуратно она не ступала никогда, чувствуя каждую атрофированную мышцу и каждый удар заново сращённого сердца. Несмотря на слова врача, она поступала глупо — как сделал бы любой шиноби: стремилась вернуть себе силы. Разгоняла чакру по телу, проверяла контроль. Он очевидно упал — в ближайшее время кого-то лечить Рин бы не рискнула.       Как же хотелось выйти на улицу. Эту палату она возненавидела. И ещё она хотела увидеть себя в зеркале целиком — но этой возможности её намеренно лишили. Рин видела лишь уродливые шрамы на теле и собственную грудь, собранную заново: правая была уничтожена Чидори, а потом создана заново. Молочная железа уничтожена полностью. По краям расходились ветвистые шрамы от чакры молнии — словно татуировка.       Одновременно чудовищно и завораживающе.       От созерцания её отвлёк стук в дверь — робкий.       — Входите.       Обычно к ней не стучались. Не врач?       — Я не помешал?       Этот голос. Всё тело напряглось, и Рин резко опустила ноги на пол. Она узнала его раньше, чем осознала: мальчишеский голос с проступающей скорой ломкой, намного грубее, чем тогда, — но всё ещё узнаваемый. Он принадлежал тому, кто умер под завалом. Рин тяжело сглотнула — воздуха не хватало.       В дверях стоял Обито.       Правый глаз закрыт повязкой, единственный видимый смотрел прямо на неё. Ей чудилось в нём лёгкое алое сияние — похожее на тёплую ауру, которой огонь отпускает ночью. Чёрные волосы отросли и падали неровными прядями вокруг лица. Он стал тоньше, чем она помнила: плечи острее, рост больше. Но привычная глупая улыбка до ушей осталась прежней. Такой родной.       По щекам потекли слёзы.       — О… бито… — выдохнула Рин, и собственный голос показался чужим, похожим на вой.       — Привет, Рин. — Он шагнул в палату. Дверь закрылась почти беззвучно. — Я скучал.       Может, галлюцинации?       Она не плакала, когда умирала, когда теряла счёт дням в палате, но сейчас, глядя на него, обретшего плоть, не могла остановиться.       — Ты… ты жив… Как… я думала…       — Тише. — Обито в два шага оказался у постели и подвинул стул напротив. Слишком быстро. Слишком плавно для того, кто должен был провести месяцы под завалом. — Ты ещё не восстановилась. Не надо резких движений.       Он протянул руку и вытер её слёзы. Пальцы тёплые, живые — она чувствовала каждую мозоль.       — Ты не представляешь, как долго я ждал этого момента, — прошептал он, и в голосе мелькнуло что-то новое: мягкость и уверенность, несвойственные четырнадцатилетнему мальчишке.       Рин замерла.       — Ждал? — губы дрогнули. — Но ты был ранен. Как ты выжил?       Обито убрал руку и улыбнулся — чуть уже, чуть сдержаннее. Глаз блеснул в закатном свете.       — Один старик вытащил меня из-под камней. Не спрашивай пока, Рин. Долгая история. Главное — я вернулся. — Он дурашливо подмигнул. — Я ведь обещал тебя защищать, помнишь?       Рин всё помнила, но никогда не воспринимала всерьёз. Обито говорил много — о Хокаге, о силе. Но сейчас, глядя на него, верилось чуточку больше. Сердце кольнуло тревогой.       — Я так рада тебя видеть, — прошептала она и улыбнулась.       За окном встрепенулись птицы, закат окрашивал палату в розовато-алые тона. Рин переплела их руки и погладила сверху второй. Но вторую руку Обито прятал — та самая, что попала под завал. Стеснялся протеза. Рин не стала спрашивать, просто приняла. Он набрался смелости и накрыл их руки другой — всё ещё в перчатке.       — Обито, мне нужна твоя помощь, — Рин робко улыбнулась. — Ты можешь проверить мою чакру шаринганом?       — Ты чего-то боишься?       — Просто чувствую что-то странное.       Обито замер, потом кивнул.       — Хорошо.       Его глаза покраснели. В этом было что-то странно-притягательное — никаких вздувшихся вен, лишь алый цвет и чёрные томоэ вокруг зрачка. Целых три. А потом они быстро завращались и слились в новый узор.       Рин удивлённо охнула.       — Не бойся, я не причиню вреда.       Она кивнула. Обито привстал, оглядел её с головы до ног, выглядя озадаченно.       — Ну же, не молчи! Что со мной?       Он почесал затылок — шаринган погас.       — У тебя два источника чакры. Один намного больше, и часть его забрасывается в твою родную чакру. Каналы повреждены. А второй источник… странный. Он как будто живой.       — Так и есть, — сказала Рин. — Во мне запечатали Трёххвостого биджу.       — Кто? Когда?       Она откинулась на подушки.       — Это связано с той миссией. Меня похитили и заточили в меня биджу, чтобы он вырвался в Конохе. Я поняла и решила умереть, чтобы забрать его с собой… Я намеренно попала под технику Какаши.       — Больше так никогда не делай, Рин. Решить себя убить — отвратительно.       — Судьба деревни важнее моей жизни.       — Нет. Деревня состоит из людей. Если все умрут, не будет и деревни.       — Жизнь одного не важнее смерти сотен! Я сделала всё, чему меня учили!       Обито прикрыл глаз и снова улыбнулся — мягче, успокаивающе.       — Я был там, Рин. Я видел твою смерть. И больше никогда не хочу такого видеть.       — Ты был там?       — Да. Вырвался от старика, как только узнал, что вы рядом. И увидел, как Какаши убивает тебя.       Слёзы снова подступили. Рин обняла себя за плечи, обнажая шрамы на предплечьях.       Обито сел прямо на постель, и она, ища защиты, подалась вперёд — в его объятия. От него пахло металлом и кровью, полями за пределами Конохи. Его уже отправили обратно на фронт…       — Прости, — прошептала она. — Я правда думала, что это лучший выход.       Когда же закончится война? А война внутри неё?

      — 7 —

      Выписка прошла сумбурно. Рин видела, как на неё подшили объёмную папку, выдали пару бумаг, чтобы расписаться. Правая рука всё ещё чуть подрагивала, но уже терпимо. Потом всё убрали в архив. Больница… Когда-то она в ней подрабатывала, а не лежала. Теперь стать ирьёнином вряд ли получится — чакра биджу ядовита.       Снаружи ослепил яркий дневной свет. Рин замерла, наверное, на целые две минуты, впитывая всё вокруг: крик детей, играющих в шиноби, звон оружейника, кующего новое оружие.       Коноха жила. Рин тоже.       Абсолютная свобода в, казалось бы, последние дни войны. Потери они понесли грандиозные. Вести ей мало кто спешил приносить: Рин видела, как желание позаботиться о ней превращалось в неприятную гиперопеку. Она не считала себя слабой и не собиралась такой быть.       Она специально попросила никому не сообщать о выписке. Хотелось побыть одной, собрать мысли. Рин достаточно сильная, чтобы сделать всё сама.       Она быстро прошлась по улицам; за спиной висел рюкзак со старой формой и мелочью. По дороге Рин встретила Какаши и ещё пару знакомых, но постаралась отделаться от них как можно быстрее — её ждал дом. Бабушка, последний родной человек.       Она остановилась у своего домика где-то на четвёртой линии. Не слишком большой, но и не слишком маленький. Вокруг росли цветы, большая вишня раскинула толстые ветви, создавая тень. Это дерево посадил ещё прадед — во времена основания Конохи. Они были одними из первопоселенцев: без большой клановой истории, но работники нужны везде. Потом открыли Академию шиноби, где училась мама, а потом и Рин. Так они стали шиноби. Прозаично, но так можно было заработать больше денег.       Рин постучала. Ответа не было.       Странно. Бабушке было далеко за восемьдесят, она редко куда-то уходила.       Она повернула ручку. Заперто. Ключа на привычном месте под ковриком не оказалось.       Не могла же она уйти?       Рин застучала сильнее.       Тишина. Она с отвращением уставилась на жука, выползающего из щели между дверью и полом. Рин было знакомо это насекомое — они заполоняли поля сражений уже через десяток часов.       В голове была одна догадка.       Выбить дверь оказалось легко — она служила больше для декора, чем для защиты. В прихожей в нос ударил запах. Едкий аромат разложения — Рин зажала рот, чтобы не стошнило. Погода стояла влажная, прерываемая лишь днями осеннего зноя. Это ускоряло разложение.       Страшная, очевидная догадка.       Пожалуйста, только не это. Не сейчас. Почему?       От запаха тошнило всё сильнее, но Рин шла дальше — в комнату бабушки. Голова болела так, что перед глазами плясали тёмные мушки. Или это были мухи внутри дома?       Она толкнула дверь. На татами лежал труп. Разложение уже началось, всё вокруг покрывала жидкость, смешанная с гнилой плотью. Рин видела и посинение, и пятна, превратившиеся в синие озёра на теле.       Бабушка умерла.       Рин не успела попрощаться.       Она выбежала на улицу, на пороге поскользнулась, едва удержалась. Её вырвало — раз за разом. В глазах стояли слёзы, но не выходили, застревая в горле.       Она сломанной куклой рухнула на колени, разбивая их до крови. Грудь сотрясалась от тихих рыданий, но слёз не было. Напряжение росло.       Почему? Почему это происходит именно со мной? Сколько можно терять? Почему я осталась совсем одна? Бабушка, почему ты умерла? Пожалуйста, вернись. Я хочу попрощаться. Хочу в последний раз ощутить тепло твоих морщинистых рук. Я буду лучше, стану хорошей внучкой…       Тонкая слеза скатилась на землю. Больше в ней ничего не осталось.       — Девушка, с вами всё в порядке?       На неё смотрел незнакомый Учиха. Зрение двоилось — Рин проморгалась, чтобы понять, кто перед ней.       — М… моя бабушка… — Она попыталась подняться, но ноги подкосились. Незнакомец подхватил её, и она обмякла в тёплых руках. — Бабушка умерла… понимаете? Я была в больнице и…       Рин дрожала, захлёбывалась словами. Она не могла ни сформулировать, ни выговорить. Всё вокруг сжималось, воздуха не хватало. Она захрипела — и потеряла сознание.

      — 8 —

      Сознание возвращалось медленно, толчками — словно она всплывала с глубины. Ей снилась вода: спокойная, чуть голубоватая, похожая на целительную чакру. Она убаюкивала, утягивала на дно, и там, в тишине, было тепло. Так тепло, что хотелось остаться навсегда. Не думать, не чувствовать, не помнить.       Но дна она достигла слишком быстро. Лёгкое касание ступнями — и тело рвануло вверх.       Рин открыла глаза.       Простой деревянный потолок. Паук в углу, тонкая нить паутины дрожит от сквозняка. Не больница. Запах другой: не лекарства, а старое дерево, пыль и что-то едва уловимое — ладан? Тлеющие угли?       Она приподнялась, ожидая привычной боли. Но тело слушалось легко, даже слишком легко. Ни следов недавних ран, ни того дикого ужаса, что охватил её на пороге родного дома. В груди было спокойно, почти пусто. Странное, отстранённое любопытство заняло место паники.       Рин спустила ноги с аккуратно застеленной постели. Комната маленькая, тёмная. Окна задёрнуты плотными шторами, не пропускающими ни лучика. Где-то далеко слышался приглушённый шум, но здесь было тихо, как в склепе.       Она встала, поёжилась — кто-то снял с неё обувь, но одежду оставил ту же, в которой она вышла из больницы. Рюкзака нигде не было. Рин провела ладонью по стене и вышла в узкий коридор, а оттуда — на кухню.       Первым в глаза бросился мон.       Веер на тёмном фоне — красно-белый, выцветший от времени, но всё ещё гордый. Герб клана Учиха висел на стене прямо над очагом, словно здесь не столько жили, сколько охраняли покой предков.       Рин замерла. Дом Учиха. Не больница, не её дом, не дом Кушины. Почему? Кто её принёс?       Она сделала шаг и заметила движение в углу — тёмная фигура с уже короткими чёрными волосами склонилась над плитой, где закипал чайник. Знакомая чёрная водолазка.       — Обито?..       Он обернулся. Глаз скрывала повязка; в тени шрамы на лице слились. Он шагнул из тени к ней, улыбнулся — привычной, широкой, чуть глуповатой улыбкой. Её напряжённые плечи расслабились. Она удивлённо взглянула на свои руки, сжатые в кулаки, и постаралась улыбнуться в ответ.       — О, ты проснулась. Как себя чувствуешь? Ты упала в обморок, а до этого была в больнице почти два месяца. Я за тебя волнуюсь.       Рин улыбнулась — как же она скучала. Всё тот же голос, те же жесты. Она присела на стул, Обито примостился напротив.       — Я в порядке. Лучше, чем можно было ожидать. Что произошло? Почему я здесь?       Он неловко почесал затылок.       — Тебя принесли в участок, чтобы привести в сознание и допросить. Не получилось. В госпитале мест нет, да и тебе нужно было просто поспать. Не возвращать же тебя в твой дом…       — А ты как там оказался?       — Случайно. Заносил документы. И удачно встретил всех вас. — Обито поднялся, достал из ящика чашки, а следом поставил на стол маленькую тарелку с данго.       Рин удивлённо подняла глаза.       — Ты помнишь?       — Это не так сложно.       — Спасибо.       — Что ты будешь делать дальше?       Данго встал поперёк горла, она поспешно запила его чаем.       — Не знаю, Обито… Всё слишком сложно. Бабушка умерла. С моим телом творится непонятно что.       Она чувствовала, как начинает горячиться, и замолчала. Не хотела больше плакать.       — Тебе лучше не возвращаться домой в ближайшие дни, — сказал Обито. — Там как минимум надо убраться.       — Ты так много знаешь.       — Я читал отчёт.       Рин приподняла бровь, но промолчала.       — Ты виделся с Какаши?       — Да, пару раз. Он готовится к переводу в АНБУ.       — Уже?       Обито качнул головой. Рин показалось, что Какаши избегает её — передавал только мелкие вещи, но встретиться лицом к лицу не решался.       Дурак. Нужно будет найти его и поговорить.       — А что с учителем и Кушиной-сан?       — На миссии. Говорят, учитель выкосил тысячу шиноби Ивы. Скоро война закончится, близится перемирие.       — Оставайся здесь, — сказал Обито. — Найдёшь людей для уборки дома. Не обязательно всё взваливать на себя.       Слова звучали логично, но что-то звало её обратно, за пределы этого дома.       — Надеюсь, я не стесню тебя. Двух дней мне хватит, чтобы уладить дела. А потом я уйду.       Обито радостно кивнул — слишком быстро, словно боялся, что она передумает.

      — 9 —

      Обито ушёл через час — сказал, что нужно отчитаться перед командиром, — и исчез за дверью так быстро, что Рин не успела даже спросить, куда именно. В доме повисла та же глухая, плотная тишина.       Даже после нескольких походов в душ ей казалось, что всё вокруг пропитано запахом разложения. Он въелся в кожу, в волосы, в лёгкие.       Она допила чай и решила, что не может сидеть без дела. Нужно было осмотреться — не из любопытства, а чтобы занять руки. Иначе мысли снова потащили бы в бездну.       Дом Обито оказался небольшим, даже тесным: две комнаты, кухня и крошечная ванная. Всё скромно — минимум мебели, ни одной лишней вещи, ни намёка на уют. Только чистота, почти стерильная, неожиданная для того, кто когда-то вечно разбрасывал свои вещи. Рин помнила это очень хорошо.       Она прошлась по коридору, заглянула в ванную. Там было пусто — только одинокое полотенце висело на крючке. Рин ополоснула лицо, но не решилась вытираться чужим полотенцем и промокнула щёки рукавом.       В гостиной стоял низкий столик, пара напольных подушек и старый комод у стены. Обито сказал, чтобы она чувствовала себя как дома… Где-то здесь должно было лежать постельное бельё.       Верхний ящик поддался с лёгким скрипом. Внутри лежали документы — аккуратно сложенные, перевязанные бечёвкой. Рин не стала их трогать.       Никакого белья.       А вот второй ящик…       Она замерла.       Там, в глубине, были фотографии.       Рин вытащила их одну за другой, раскладывая на полу, и с каждым снимком ей становилось всё труднее дышать.       Вот она — совсем маленькая, с двумя смешными хвостиками и щербатым ртом, — сидит на скамейке в Академии и смеётся. Она не помнила этого снимка. Кто его сделал? Когда?       Вот общая фотография команды Минато. Четверо. Снято явно после распределения: Обито в своих когда-то любимых очках, Какаши смотрит в сторону с демонстративным равнодушием, Минато-сенсей придерживает их за плечи, а она сама улыбается растерянно, словно до сих пор не верит, что попала в одну команду с ними.       Рин поднесла снимок ближе. Сердце колотилось где-то в горле. На обратной стороне неровным почерком было выведено:        «Рин».       Не «команда». Не «мы». Просто «Рин».       На дне ящика лежала рамка. В ней — её портрет из Академии, тот, что делали для личного дела. Рин помнила этот день: ей было двенадцать, она страшно волновалась и всё время моргала. Фотограф дважды просил её сидеть смирно.       Зачем Обито хранил это?        Снимки из детства, сделанные неизвестно кем, портрет из архива — всё это должно было быть дома, в её альбомах, или пылиться в закрытом хранилище. Но они лежали в его комоде. В рамке.       Рин сидела на полу, окружённая собственными лицами из прошлого, и не могла понять, что пугало её больше: то, что он хранил их, или то, что она ни разу не заметила, когда они исчезли.       Или то, что он смотрел на них всё то время, что она считала его мёртвым.       Она аккуратно — даже слишком аккуратно — сложила снимки обратно, словно пытаясь стереть следы своего вторжения. Задвинула ящик и поднялась.       В доме по-прежнему было тихо. Только паук в углу ткал свою паутину, не подозревая, что за ним наблюдают.       Рин глубоко вздохнула и потёрла лицо ладонями. Ей нужно было заняться делом — настоящим, важным, тем, что не оставляло времени на мысли о чужих комодах.              Она нашла свою обувь у порога и вышла на улицу.              Спустя десять минут       Участок встретил её равнодушным светом и гулом голосов. За столом дежурного сидел молодой парень в очках — кажется, из клана Нара, — слишком сонный для середины дня. Он поднял глаза на Рин, узнал её, дёрнулся что-то сказать, но передумал.       — Добрый день. Мне нужно свидетельство о смерти, — сказала она, опускаясь на стул. — Моя бабушка… Нодзоми. Фамилия — Нохара.       Дежурный зашуршал бумагами. Рин смотрела в окно и считала облака. Одно было похоже на кролика, другое — на кривой кунай. Третье не походило ни на что.       — Вот, — перед ней легла тонкая бумага с печатью. — Соболезную.       — Спасибо.       Следующие несколько часов слились в одно монотонное дело. Похоронная контора на окраине — пожилой мужчина с красными от недосыпа глазами предложил выбор: погребение или кремация. Рин выбрала кремацию не раздумывая. Своего участка на кладбище у них не было, да и труп успел изрядно разложиться. Завтра тело сожгут. Рин договорилась о транспортировке. Сама заниматься она не хотела — не была уверена, что выдержит.       Рин вышла на крыльцо конторы и вдохнула холодный осенний воздух. Небо затянуло тучами, где-то вдалеке гремел гром.       Она осталась одна.       Совсем.       Рин прижала ладонь к груди — туда, где всё ещё чувствовалось биение нового сердца. Она не заплакала. Слёзы кончились ещё вчера — или неделю назад, она уже не помнила. Внутри была только сухая, выжженная пустошь. Такая же, какую она видела в глазах Обито, когда он смотрел на неё своим единственным глазом.       Может быть, они теперь оба были пустыми. Два сосуда. Один хранил биджу. Другой — то, во что превратился Обито.       На перекрёстке она замерла. Вернуться к Учиха, чья одержимость пугала её, — или в дом, который смыкал свои руки на её шее, навевая воспоминания о прошлом? О проклятом счастливом прошлом, когда у неё было всё.       Она свернула в сторону своего дома. Нужно было проверить, как всё там обстоит сейчас. Ближе к ночи она, может быть, и вернётся.       Почему же она всё ещё ему верила?

      — 10 —

      Она нашла в себе смелость вернуться домой.       Рин сидела в своей комнате. Приготовила поесть, но кусок не лез в горло. Замерла в сэйдза перед маленьким напольным столиком. Ноги затекали, но она продолжала разгонять чакру по телу. Нужно было срочно вернуть контроль — над собой и над жизнью, которая стремительно катилась в бездну. В ближайший месяц ей запретили брать миссии за пределами деревни, а ловить котов и полоть грядки было уже не по возрасту. Через две недели день рождения. Хотелось хоть какого-то праздника, но пока получались только слёзы и потери.       Тело сгибалось с усилием — мышцы и связки забились, закостенели. Правая рука могла резко задрожать в бою. Ей рано выходить на миссии. Пока можно тренироваться. Перед ней лежала рыба — сначала пострадает, потом отправится в суп. Рин приступила.       Так прошло несколько часов, пока не стемнело. Рин поняла, что возвращаться к Обито не хочет. Слишком свежи были воспоминания о фотографиях в его комоде. Она поймала на улице пробегавшего генина — совсем мальчишку, лохматого, с повязкой на лбу — и попросила передать записку в квартал Учиха. «Остаюсь дома. Увидимся завтра». Коротко, сухо. Генин кивнул, сунул записку в подсумок и умчался. Рин вернулась к столику с чувством смутного облегчения.       Девушка переоделась в пижаму, распустила отросшие волосы. Привычного боевого раскраса на лице не было — она стала другой.       Ночь не принесла успокоения.       Она увидела демона. Трёххвостый проснулся внутри неё и смотрел немигающими глазами — огромная черепаха с наростами.       — Я потратил немало сил, чтобы ты была жива.       Его голос рокотом прошёлся по разуму.       — Спасибо… — растерянно сказала Рин. Не то чтобы она просила. — Но зачем?       Вода заволновалась. Биджу нырнул и остановился неподалёку. Между ними был еле ощутимый барьер — существо могло нарушить его играючи, но не делало. Только смотрело. Моргнуло — двойное веко, как у черепахи.       — Твоя смерть дала старт новым смертям, — изрёк биджу. — Я не причиню тебе вреда. Буду наблюдать, что случится дальше, смертная. Набирайся сил. Я последний, кого тебе стоит бояться.       Его лицо исказилось в улыбке? Рин отступила.       Её смерть? То есть она действительно должна была умереть? Она чувствовала, как сердце останавливалось, чувствовала боль. Но биджу вытянул её и теперь наблюдает.       Волна вытолкнула Рин из пространства — в другой сон. Мучительный, долгий, где раз за разом прокручивались события её жизни.       Ночь ворвалась шумом шторма. Окно было закрыто картонными жалюзи — их смяло ветром. Рин замерла. Звук ветра вырвал её из кошмара, где она стояла над телом бабушки, смотрела, как оно растворяется в зловонную лужу. Жидкость растекалась по комнате, достигала подошв сандалий, покрывала обувь, ползла вверх по коже, проникала через поры, добиралась до дыхательных путей. Чтобы задушить, поглотить, убить.       Мерзость.       Рин резко вскочила. За окном гремела гроза. Вчера она забыла закрыть окно — под ним накапала лужа. Девушка подошла, закрыла. Было около пяти утра. Фонари мерно светили, но на душе было неспокойно.       Тихий скрип. Рин не поняла — от окна, двери или снаружи. Она прижалась к стене, в руке — кунай. Хорошая паранойя — лучший друг шиноби.       Скрип двери. Рин метнулась: кунай прошёл сквозь тёмный силуэт в коридоре и вонзился в дверь. Бесполезно! Что за техника? Кто посмел проникнуть?       Не теряя времени, Рин отклонилась вбок и бросилась в дальнюю комнату. Сон и явь закольцевались. Снова здесь — комната бабушки. Воспоминания ударили больнее куная, фантомный запах скрутил лёгкие.       Нельзя поддаваться!       Она вынула из подсумка сюрикены и ещё один кунай. Гендзюцу? Рин сконцентрировалась на чакре — нет, всё в порядке. Она ирьёнин, заметила бы.       Неизбежность. Нет, нет, нет. Она не проиграет снова!       Незнакомец оказался быстрее — перехватил её поперёк живота тёплой рукой, когда она почти выскользнула в окно. Рин сильно лягнула его ногой. Он охнул.       — Тише, Рин. Это я.       — Обито? Тебе мозги отшибло?       Он стянул её с подоконника, практически накрывая своим телом. Девушка вздрогнула, покраснела. Обито зажал ей рот рукой.       — В Коноху кто-то проник.       Словно в ответ, скрипнула входная дверь — тихо, но в напряжённой тишине звук показался громом.       Рин беспомощно выдохнула.       — Сиди здесь, я разберусь.       Мангекё мелькнул красной вспышкой — Обито растворился в пространстве. Рин услышала вскрик и шум в прихожей. У нападавшего не было шансов: она помнила, как её оружие прошло сквозь Обито.       Рин переместилась в угол, контролируя окно и дверь. За окном тоже послышался шум. Минуты через три всё стихло. Она тихо двинулась к коридору и наткнулась на тело. Кровь заливалась под доски пола, лицо незнакомого шиноби было перечёркнуто агонией.       Она нашла Обито в ванной. Он стоял над раковиной, смывая кровь с рук. Рин смотрела, как розоватая вода уходит в канализацию. Обито не глядел на неё, но в зеркале она видела его лицо, покрытое брызгами крови. Он стал выше, шире в плечах. Одежду оттирать он даже не пытался.       Отнимать жизни становилось частью их общей рутины. Как он оказался здесь так вовремя?       — Ты не испугалась? — спросил он.       — Немного. Чудо, что я проснулась сама. Если бы от тебя — было бы хуже.       Она нервно рассмеялась, представив тёмную фигуру над собой. Жуть. Это было недалеко от правды.       — Как ты здесь оказался?       — Зарегистрировали прорыв в барьере. Ты и Кушина-сан особо охраняетесь. Особенно ты.              Звучало складно, но почему он был один? И зачем убивать всех, не оставив никого для допроса?       — Спасибо, Обито. Что бы я без тебя делала…       Знакомая широкая улыбка. Но из-за неё всё свело внутри.       — Ты останешься здесь?       Рин пожала плечами. Ночевать среди трупов не хотелось.       — Есть другие варианты?       — Можешь поспать у меня. Я так ничего и не убрал.       Ничего не убрал… Ждал ли ты меня назад, Обито?       Улыбка Рин не достигла глаз. Она вложила свою руку в его. Чтобы понять, кем он стал, придётся сделать опасный шаг. Сблизиться, найти все маски, которые он примерил.       — Хорошо.

      — 11 —

      Проснулась девушка утром от шума на кухне: кто-то неаккуратно что-то переставлял, а следом и вовсе уронил. Рин сонно моргала, быстро умылась и накинула лёгкие домашние вещи. Это был не Обито, судя по чакре. Кто ещё?       На кухне она увидела пожилую женщину. Глубокие морщины бороздили её лицо — на вид лет семьдесят, а может, и больше. Кожа пергаментного, желтоватого оттенка; одета в простое тёмное кимоно, в каких ходили многие женщины клана. Она подняла на Рин свои тёмные, полуслепые глаза. Рин поклонилась.       — Доброе утро.       Она чувствовала себя неловко и растерянно замерла в дверном проёме. Если для Обито она была желанной гостьей, то кем она была для этой старушки? Присмотревшись, Рин поняла, что на плите под ловкими руками готовится омлет. Когда-то так готовила её бабушка — тогда её голубые глаза не были слепыми и покрытыми плёнкой. Рин поджала губы, чувствуя, как болезненно сжалось сердце.       — Доброе утро, дитя. Садись за стол, я приготовила поесть.       Бабушка не была настроена враждебно, скорее, от неё исходили усталость и лёгкий холод. Автоматически Рин сравнила её со своей — её сохранилась намного хуже. Последний год её бабушка начала много забывать и теряться. В женщине напротив чувствовался стержень.       — Вы бабушка Обито? Я вас раньше не видела.       — Верно. Я тебя тоже не видела, но многое слышала, Рин-чан. — Она сделала паузу, переворачивая омлет одним точным движением. — Раньше. Теперь из Обито только калёным железом вытянешь слово.       Девушка приступила к еде. Обито много рассказывал про неё? К щекам прилил жар.       — Меня зовут Хару, дитя. Я живу отдельно, в своём доме, поэтому бываю здесь редко.       Рин кивнула. Омлет был вкусным, чуть солоноватым, совсем как тот, что готовила бабушка когда-то. Хару тем временем опустилась напротив, сложив руки на коленях. Двигалась она медленно, но в этой медлительности не было слабости, скорее, осторожность человека, который берёг силы.       — Обито не говорил, что у него есть бабушка, — осторожно произнесла Рин.       — Он много чего не говорит, — старушка чуть усмехнулась, но усмешка вышла сухой, как осенний лист. — Мы, Учиха, вообще мастера молчать не о том, о чём следует.       Рин опустила палочки.       — Что вы имеете в виду?       Хару подняла на неё свои белёсые глаза. Взгляд был мутным, но цепким, как у птицы.       — Ничего особенного, дитя. Просто наблюдение старого человека. Ты ешь, ешь. Он просил присмотреть за тобой, пока занят. Вот я и пришла.       — Просил? — Рин напряглась. — Когда?       — Вчера вечером. Сказал, что у тебя тяжёлые дни, что ты не должна оставаться одна.       Рин медленно опустила палочки. Вчера вечером Обито знал, что она не вернётся. Пришли они сюда глубокой ночью, но он успел договориться с бабушкой. И вместо того чтобы прийти самому — или, может, именно потому, что не хотел давить, — отправил бабушку. Присмотреть.       Забота это была или надзор? Рин уже не могла отличить.       Когда он успел всё это провернуть?       — Спасибо за еду, — тихо сказала она.       Хару кивнула и больше не произнесла ни слова.       Когда старушка ушла — так же тихо, как появилась, — Рин осталась сидеть за столом, глядя в пустую тарелку. В доме снова повисла тишина. Но теперь в ней было что-то новое. Не просто одиночество. Присутствие. Словно Обито оставил здесь часть себя, даже когда ушёл. Или словно он вообще не уходил.       Рин обняла себя за плечи. Ей нужно было с кем-то поговорить.       Она вышла из дома, направляясь к выходу из квартала, кивая уже знакомым Учиха. Рин прикусила губу, понимая, что неожиданно сумела здесь прижиться.       Она направилась к дому Минато и Кушины. Война номинально ещё длилась, но боевые действия после того, как учитель убил тысячу солдат Камня, почти затихли. Хирузен Сарутоби готовился передать пост Минато. Жизнь шла своим чередом.       Рин постучалась.       — Рин-чан! — Кушина распахнула дверь и сжала её в объятиях. — Я так рада тебя видеть! Тебя ждёт жуткое наказание, что ты не сказала, что выписалась, и не навестила меня! Тебе повезло, что я была занята эту неделю, а то оттаскала бы за уши!       — Кушина-сан! Прости-прости. Я хотела побыть одна.       — Одна? — рука упала на её лоб.       — Ай! — Рин вздрогнула. — Простите!       Кушина фыркнула и втащила её в дом.       На кухне, светлой, залитой солнцем, с сохнущими травами, Кушина усадила Рин, засуетилась с чаем, выговаривая за молчание. Рин слушала, обхватив чашку, и лёд внутри постепенно подтаивал.       — Как ты вообще, Рин-чан? — Кушина села напротив. — Только честно.       — Мне страшно, — тихо сказала Рин. — Вчера ночью в мой дом вломились. Обито защитил меня.       Кушина замерла, улыбка сползла.       — Подожди. Ты была внутри? Почему я узнаю только сейчас? Ты же должна была быть в клане Учиха?       — Всё случилось быстро… Обито сказал, был прорыв барьера. Я видела только одного лазутчика. Обито убил его. Но, кажется, был второй.       Кушина откинулась на спинку.       — Да, я читала утренний отчёт. Двоих лазутчиков нашли мёртвыми рядом с твоим домом. Из Кири. Прорыв зафиксировали.       — Он спас меня, — голос Рин дрогнул. — Я благодарна… Но я всё равно…       Девушка на секунду замолкла.       — Я рада, что Обито жив, — продолжила Рин. — Но он стал другим. Вы тоже заметили?       Кушина долго смотрела в чашку.       — Заметила. Но ты же знаешь Обито. Он всегда был громким, неуклюжим, вечно спорил с Какаши. Я его обожала. — Кушина грустно улыбнулась. — Он для меня как младший брат.       — А потом случился мост Каннаби, — тихо сказала Рин.       — Да. Когда он вернулся, это было чудо. Мы с Минато не знали, как он выжил. Но именно он спас вас и Какаши, который свалился с истощением. Обито всё видел.       — Он не рассказывал, что случилось?       — Сказал, что его спас какой-то старик — вытащил из-под завала, выходил. А потом его почти сразу отправили на фронт. Я пыталась поговорить с ним, но он закрылся. Даже от меня. Раньше он рассказывал всё: про тренировки, про мечты, про то, как хочет впечатлить тебя. А теперь только отшучивается или…       — Молчит, — закончила Рин.       — Да. — Кушина подняла на неё глаза. — Но он всё ещё Обито. Война меняет всех, а он прошёл через такое. Но он не стал монстром. Он всё ещё готов тебя защищать. Это чего-то стоит.       Рин опустила взгляд. Она не могла спорить, но и не могла отделаться от ощущения, что его защита сжимается кольцом вокруг шеи.       — Кушина-сан… — она запнулась. — Вы когда-нибудь чувствовали, что кто-то любит вас так сильно, что это начинает пугать?       Кушина замерла. Потом медленно покачала головой.       — Нет, Рин-чан.       Они просидели ещё час. Кушина достала старое фото команды Минато — то же, что Рин нашла в комоде Обито, только без надписи, — и они смеялись над хмурым Какаши, дурацкими очками Обито и кривым бантиком Рин.       Когда солнце перевалило за полдень, Рин засобиралась. Кушина стиснула её на прощание.       — Если что-то случится — приходи сразу ко мне. Обещаешь?       — Обещаю.       — И ещё, — Кушина замялась. — Дай ему шанс. Он хороший. Может, ему просто нужно время.       Рин кивнула, но не ответила.       Она вышла на улицу и замерла на крыльце. Всё складывалось в одну картину. Обито стал кем-то другим или в нём всегда было это? Она не знала. Но теперь ей нужно было решить: продолжать делать вид, что всё в порядке, или заглянуть в бездну, которую он так тщательно скрывал.       Потому что бездна уже смотрела на неё. Его единственным глазом.       И всё же он пришёл. Среди ночи, без приказа, без подкрепления. Потому что знал, что ей угрожает опасность.       Разве может быть что-то плохое в том, кто любит так сильно?       Рин не знала ответа. И боялась его узнать.       Она прошлась по Конохе, купила данго и моти у старого Мацумото и неторопливо двинулась к дому Обито, разглядывая витрины и лица прохожих. Деревня жила своей жизнью, и в этой жизни пока что было место для неё.

      — 12 —

      Спустя час       — Я дома.       Сказал ли это Обито по привычке или потому, что рассчитывал здесь её встретить, — загадка. Рин крутила в голове раз за разом взгляды Учиха, что провожали её на улице. Ей казалось, что в том, что она всё ещё здесь, есть нечто неправильное. Находиться на территории чужого клана было странно. Это должно вызывать вопросы. Но ни один не был произнесён вслух. Хоть она и пробыла здесь в сумме около четырёх дней…       Или Рин накручивала себя?       Девушка сидела на кухне, прислонившись спиной к стене. На ней были лёгкая футболка и шорты — простая домашняя одежда, которую она успела забрать из своего дома. Чайник давно вскипел, и вода остыла, но Рин пила прямо так, не подогревая. На столе лежало печенье, кажется, Хару оставила его с утра.       — С возвращением, — всё же произнесла она в ответ.       Обито разразился вихрем. Он метался с одного края дома на другой: развешивал вещи, шуршал какими-то бумагами, кажется, даже что-то уронил в коридоре и выругался сквозь зубы. Такой же, как в детстве, когда он вечно влетал в класс за секунду до звонка, роняя сумку и сандалии.       Рин не находила в себе смелости улыбнуться, готовясь не к самому лёгкому разговору.       Прошло ещё минут десять, прежде чем Обито наконец пришёл на кухню. Он поставил чайник обратно на плиту, пошуршал в поисках заварки, негромко чертыхнулся, рассыпав заварку мимо ситечка, и наконец сел напротив.       — Рин-чан, как у тебя дела?       — Всё хорошо, Обито-кун. У тебя?       — Всё отлично! — он просиял. — Какаши-бака больше не зазнаётся. Я смог его дважды победить.       Привычные ссоры и разговоры будили ностальгию. На мгновение Рин показалось, что они снова генины — сидят после тренировки, жалуются на усталость и хвастаются друг перед другом успехами.       Усилием воли она заглушила это чувство.       — Вы всё никак не можете успокоиться?       Обито чуть смутился и завёл руки за голову — старая привычка, знакомая до боли. И Рин в очередной раз бросилось в глаза, насколько сильнее стали его руки, сколько мышц на них появилось. Раньше он был худым и нескладным, вечно размахивал локтями, задевая косяки. Теперь каждое движение было точным, выверенным, скупым — даже когда он дурачился.       Чайник засвистел. Обито вскочил, снял его с плиты, разлил кипяток по кружкам. Протянул одну Рин. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Его кожа была горячей.       — Обито, — позвала она, когда он снова сел.       — М?       Рин глубоко вздохнула, прыгая в этот обрыв.       — Я хочу с тобой поговорить.       Лёгкая пауза, разрываемая лишь детским шумом снаружи, таким неуместным для их разговора. Всё внутри сжалось, она была готова к любому исходу.       Он поднял на неё глаз. Улыбка чуть дрогнула, но не исчезла — просто стала другой. Напомнила о том, почему этот разговор должен был случиться.       — Я слушаю, Рин.       И в этом «я слушаю», в низком голосе, в котором не осталось ничего знакомого, было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Он не отшутился, не стал переводить тему, не сделал вид, что не заметил её тона. Просто отставил кружку в сторону, сложил руки на столе и приготовился слушать.       Как будто давно ждал этого вопроса.       За окном сгустились сумерки. Где-то вдалеке зажглись первые фонари. Кухня наполнилась мягким, дрожащим светом, и в этом свете лицо Обито казалось почти прежним — почти тем мальчишкой, которого она знала.       Почти.       В этом было слишком много боли.       Рин опустила взгляд в свою кружку, собираясь с мыслями. Чай был слишком горячим, обжигал пальцы даже сквозь керамику, но она не отдёрнула рук.       Пора.       — Я нашла фотографии в твоём комоде, — произнесла она ровно, поднимая на него глаза. — Расскажи мне, зачем они тебе.       Обито замер. Всего на мгновение, но Рин заметила. Его пальцы, до того расслабленно лежавшие на столе, чуть сжались, а в единственном глазу мелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое — не страх, не злость, а скорее тень досады.       — Ты заглянула в комод, — произнёс он негромко, и это был не вопрос, скорее мгновение передышки перед ответом.       — Да.       — Я не прятал их специально, — Обито откинулся на спинку стула и потёр затылок — привычный жест, который сейчас показался Рин слишком старательно-небрежным. — Просто… ты была в больнице. Эти снимки остались у меня ещё с академии. Когда мне сказали, что ты не выживешь, я…       Он замолчал. Отвёл взгляд к окну, за которым уже совсем стемнело, и в стекле отражались только силуэты и огни квартала. Ей мерещились алые вспышки шарингана, что заняли места фонарей, что освещали дороги между домами.       — Я думал, ты умерла, Рин. Я видел это, — его голос стал тише. — Я стоял там, на том поле, и увидел, как Какаши убивает тебя. Кровь, этих проклятых шиноби Кири. Я не успел. Снова не успел.       Рин сглотнула. Она всё ещё помнила, вернее, никогда и не забывала. Ей часто снились реки и вечный влажный воздух тех земель, глубочайшие пещеры и жестокие люди. Заканчивалось всё одинаково: её решение, лицо Какаши и дикое чувство вины, тело, оседающее на землю, как сломанная марионетка. Но услышать это от него, понять, что тогда они с Какаши были не одни, было ещё больнее. Эти события остались не только шрамами на её теле, но и нарывами на душе, которые она пронесёт до конца своей жизни.       — А потом ты выжила, — продолжил Обито, снова поворачиваясь к ней. — И я не знал, что делать с этими фотографиями. Выбросить? Спрятать? Они лежали там просто потому, что я не мог их выбросить. Понимаешь?       Рин понимала, что это просто на память… но…       Но в то же время его слова оседали горечью на её языке. Ей самой никогда бы в жизни не пришло в голову собирать фотографии, тем более Рин понимала, что часть из них вовсе была взята из личного дела. Он пробрался в архив.       Это было жутко.       И они были собраны до моста Каннаби, наверняка. Рин не верила в иной поворот событий.              Был ли на самом деле Обито всегда таким?       — Ты мог бы просто попросить, — сказала она тихо. — Это же просто снимки, Обито. Зачем было брать из личного дела? Как ты вообще его достал?       Уголок его губ дрогнул, на лице мелькнула тень самодовольства, в которой он сам себе не признавался.       — У меня есть доступ, — сказал он уклончиво. — Часть Учиха работает с архивами. Это было несложно.       — Несложно достать фотографию девочки, которая тебе нравится, из запертого архива?       Она не знала, зачем сказала это — «которая тебе нравится». Слова вырвались сами, и теперь повисли между ними. Просто все его чувства были до безобразия очевидны, она вечно не могла делать вид, что ничего нет.       Мучительно.       Обито смотрел на неё, и в его глазу больше не было ни веселья, ни неловкости. Только сосредоточенность, казалось, что если бы он не боялся её испугать, то место карих глаз занял бы ширинган. Абсолютное внимание, направленное на неё, как луч прожектора.       — Да, — сказал он просто. — Именно так.       Рин опустила взгляд. Её пальцы всё ещё сжимали кружку с остывшим чаем. Она сделала глоток, не чувствуя вкуса.       — Мне стало страшно, когда я их нашла, — призналась она, и голос её прозвучал глухо. — Потому что я не понимала, что за этим стоит. Я и сейчас не понимаю.       Обито помолчал. Потом поднялся, обошёл стол и опустился на корточки рядом с её стулом. Он не пытался коснуться её, не тянул рук. Просто сидел рядом и смотрел снизу вверх.       Рин напряглась и машинально сложила руки на груди. Это было… слишком.       — Я не хочу тебя пугать, — сказал он. — Правда, не хочу. Но я не умею, не понимаю, как иначе. После того, что случилось, после всего… — он запнулся, подбирая слова. — Ты — единственное, что у меня осталось. Команда, учитель, Какаши — всё это важно. Но ты — другое. Я не знаю, как это объяснить, не напугав тебя ещё больше.       Рин смотрела в его лицо, такое знакомое и такое чужое. Шрамы, которых не было раньше. Глаз, который видел слишком много. Губы, сжатые в тонкую линию, словно он удерживал рвущиеся наружу слова.       Она вся сжалась, с трудом выдерживая напряжение ситуации. Руки впились в бёдра, ногти царапнули кожу даже сквозь ткань шорт. Обито всё ещё сидел на корточках напротив — на уровне её коленей, — и в этой позе было что-то неправильное, что-то слишком покорное для хищника, которым он успел стать.       Это была ловушка? Приглашение? Она не знала.       Перед ней стоял выбор.       Две очевидные развилки, и обе пугали одинаково. Шагнуть назад — сбежать от Обито, от его странных признаний, от этих фотографий, от его чувств, что были слишком сильными. Уйти в свой пустой дом, запереться, сделать вид, что ничего не было. Что они просто друзья, а он просто мальчишка, с которым она когда-то была в одной команде. Это был бы разумный шаг. Безопасный.       Или шагнуть вперёд. Сделать вид, что всё в порядке, — или, что страшнее, не делать вид. Ввязаться по-настоящему. Попробовать понять. Принять эту странную, пугающую привязанность и разобрать её на части.       Губы Рин превратились в тонкую линию. Пульс поднялся так высоко, что сердце отбивало чечётку о рёбра. Она чувствовала его присутствие всем телом — тепло, исходящее от него, запах металла, который, кажется, въелся в кожу навсегда, и этот взгляд. Один-единственный глаз, который смотрел на неё так, словно она была единственным живым человеком в целом мире.       И тогда она решилась.       — Объясни же мне, Обито, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Я устала от намёков. Я хочу знать всё.       Обито не шелохнулся. Только зрачок глаза чуть расширился — на долю секунды, почти незаметно. Он выдержал паузу. Долгую. Такую, что Рин услышала, как на кухне тикают часы, как скрипит дерево за стеной, как где-то на улице перекликаются запоздалые прохожие.       А потом он медленно, очень медленно поднялся — не в полный рост, а ровно настолько, чтобы их глаза оказались вровень. Его колено всё ещё касалось пола.       — Ты хочешь знать, — повторил он, и в его голосе не было вопроса. — Хорошо. Но, Рин…       Он подался вперёд — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал плотным.       — Если я расскажу тебе всё — ты не сможешь сделать вид, что не слышала. Ты не сможешь вернуться обратно. Ты понимаешь это?       Рин выдержала его взгляд и не отвела глаз.       — Понимаю.       Обито кивнул — коротко, почти сухо. Потом отодвинулся, сел обратно на свой стул и сложил руки перед собой. Тень от светильника упала на его лицо, скрыв шрамы и оставив только силуэт — острый, резкий, словно вырезанный из чёрной бумаги.       — Всё началось с Мадары, — произнёс Обито, и его голос звучал тихо и глухо. — Ты, наверное, задавалась вопросом, как именно я выбрался из-под завала.       Он замолчал, подбирая слова. Рин видела, как дрогнул его кадык.       — Когда камень раздавил правую половину тела, я чувствовал, как медленно и неумолимо из меня вытекает жизнь. Я больше не мог пошевелиться, даже не мог закричать. Только лежал и смотрел в темноту, и думал о том, как же всё бессмысленно заканчивается, я не успел сделать ничего! Ни стать Хокаге, ни признаться тебе.       Он говорил монотонно, но Рин могла расслышать за этим эхо боли.       — А потом пришёл он… — Обито поднял на неё взгляд, в котором больше не было тепла. — Мадара Учиха, живой. Он был стар, Рин. Не просто стар — древен, как леса, что окружают Коноху. Его тело давно отказало, он дышал через трубки и питался чакрой какого-то существа, которое создал сам. Но его разум… его разум был острее любого куная.       Обито придвинул стул и сел напротив неё.       — Он спас меня. Вытащил из-под камней, восстановил тело. Половина моего туловища теперь — не моя, — он машинально коснулся правого бока, там, где рука скрывалась под перчаткой и водолазкой. — Это его работа или скорее подачка.       — Подачка? — эхом повторила Рин и машинально закусила щёку, но, не выдержав напряжения, сжала челюсть сильнее и почувствовала привкус крови.       Она подалась вперёд, стараясь уловить каждое слово.       — Мадара ничего не делал просто так, — продолжил Обито. — Ему нужен был молодой Учиха, с шаринганом, с сердцем, которое можно разбить и собрать в духе нужных идей. Он был слишком слаб, чтобы действовать сам, и искал преемника.       — Преемника чего?       Всё складывалось в пугающую картину.       — План «Око луны», — произнёс Обито, и это прозвучало как чужие слова, которые он заучил наизусть. — Иллюзия, которая накроет весь мир. Вечный сон, в котором нет боли, нет потерь, нет войны, где каждый получит то, чего хочет больше всего, и все будут счастливы.       Он безрадостно усмехнулся.       — Красиво звучит, правда? Особенно когда ты полумёртв и только что потерял всё, ради чего жил.       Рин молчала. Её пальцы сжались в кулаки.       — Он говорил со мной месяцами, — продолжал Обито. — Кормил, лечил, тренировал — и говорил о мире, который прогнил до основания, о системе шиноби, которая плодит только смерть. О деревнях, которые воюют за ресурсы, пока дети умирают в череде стычек. И я слушал, потому что каждое его слово ложилось на то, что я уже видел. Твоя смерть, Рин, стала последней каплей.       Она дёрнулась, словно от пощёчины.       — Моя смерть?..       — Я видел её, — сказал Обито тихо. — Ты умерла у меня на глазах. Какаши убил тебя. Я не успел. Все мои обещания, все мои слова, все тренировки — всё это оказалось пустым.       Он подался вперёд, и теперь их лица разделяло не больше полуметра.       — В тот момент я понял, что Мадара прав. Этот мир — ад. И единственный способ спасти всех нас — создать другой. Мир, где ты будешь жива, где будут живы мои родители. Где никто никогда не потеряет того, кого любит.       Рин смотрела на него и чувствовала, как её воздушные замки рушатся. Надежда на то, что всё можно быстро и просто исправить, что Обито просто травмирован, запутался и нуждается в помощи. Но она видела, что теперь на месте травмы проросла страшная и продуманная идея, посаженная взрослым манипулятором.       Идея, от которой он чуть отошёл, но не переставал верить.       Мадара Учиха был гениален и отвратительно, продуманно жесток.       — Ты всё ещё хочешь этого? — спросила она одними губами. — Создать этот… мир?       Обито помолчал. Потом медленно покачал головой.       — Я не знаю, — сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала растерянность. — Когда я выбрался оттуда, когда нашёл тебя живую, когда понял, что ты дышишь, — я думал, что всё изменилось. Что если ты здесь, если ты рядом, то, может быть, этот мир ещё можно спасти. Но потом… — он замолчал.       — И потом?       — Потом я увидел, как за тобой следят. Как деревня, которую ты спасла, держит тебя под колпаком, словно ты — взрывная печать с часовым механизмом. Какаши избегает тебя, хотя это он должен был бы падать на колени и просить прощения. Как старейшины обсуждают, не стоит ли запереть тебя и Кушину-сан. Ты думаешь, я параноик? — его глаз сверкнул алым. — Я просто вижу. Вижу всё, что они пытаются скрыть. И с каждым днём я всё больше понимаю Мадару.       Рин глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердце, которое заходилось где-то в горле.       — Мадара, — повторила она. — Ты сказал, он спас тебя. Но в учебниках писали, что он погиб в битве с Первым Хокаге. Как он мог быть жив? И чего он хотел от тебя на самом деле?       Обито усмехнулся уголком рта — почти безрадостно. А Рин догадывалась о правильном ответе, но может, если ей удастся очернить Мадару, то его идея поблекнет?       — Он прятался и ждал. Я не знаю, как именно Мадара выжил. А чего он хотел… — Обито откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — У Мадары был младший брат, Изуна. Они сражались плечом к плечу, делили силу и боль. А потом Изуна умер от руки Сенджу, и Мадара начал сходить с ума. Он потерял всё, начались проблемы с кланом, первым Хокаге стал Сенджу, и внутри него не осталось ничего, кроме ненависти к миру.       Рин слушала, затаив дыхание. Это было что-то, чего она не знала — ни из учебников, ни из слухов.       — Шаринган, — продолжил он, — питается чувствами. Самые сильные наши техники рождаются только из сильных чувств, чаще всего боли. Когда Изуна умер, Мадара получил Мангекё Шаринган — такой же, как у меня сейчас. Но это не сделало его счастливым. Это сделало его одержимым. Он решил, что единственный способ остановить боль — это остановить сам мир.       — Его план, — прошептала Рин.       — Да. — Обито кивнул. — Вечная иллюзия, в которой каждый получит то, чего хочет.       Он замолчал. Рин видела, как дрогнули его пальцы.       — Я не хочу стать Мадарой, Рин, — сказал он наконец. — Но я понимаю его боль. Когда я думаю, что могу снова тебя потерять, я вспоминаю его слова, и внутри остаётся лишь готовность идти до конца.       Рин поднялась. Медленно, на негнущихся ногах, она встала прямо перед ним. Обито поднял голову, и теперь он смотрел на неё снизу вверх.       — Ты не станешь Мадарой, — сказала она тихо, но твёрдо.       — Почему ты так уверена?       — Потому что ты сейчас здесь, — она коснулась его плеча — легко, едва ощутимо. — Потому что ты говоришь со мной, а не прячешься. Ты ещё сомневаешься. Ты не Мадара, не его приёмник — ты всё ещё Обито.       Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазу медленно, очень медленно что-то таяло.       — Ты правда так думаешь?       — Я знаю, — солгала Рин.       За окном окончательно стемнело. Ветер стих, и только луна висела над крышами квартала Учиха — круглая, белая, равнодушная ко всему, что происходило под ней. Но здесь, на маленькой кухне старого дома, было тихо. На исхудавшем, болезненном лице Рин замерла натянутая улыбка смертника. Она поняла, что замерла над пропастью, которую заботливо разворачивал его единственный оставшийся глаз. Рин должна остановить Обито. И ради этого постарается прожить ещё немного дольше.