Имманентная Трансгрессия

      Лоракса Скайридер не стала дожидаться моего согласия — она просто двинулась к выходу из кабинета, выражая свою естественную уверенность, с какой река течёт к морю, не спрашивая у камней, удобно ли им быть омываемыми её водами. Я переглянулся с Жанной, мельком глянул на Марию, которая лишь пожала плечами с выражением вселенского безразличия, какое она обычно надевала, когда происходящее не требовало немедленного применения силы, и мы последовали за хозяйкой Гнезда, потому что в этом мире, как и в моём прежнем, отказ от приглашения сильного мира сего редко заканчивался чем-то, кроме неприятностей, масштаб которых выявляется задним числом, когда исправлять что-либо уже поздно.       Коридоры Главного здания, которые мы пересекали, были выдержаны в строгой, почти аскетичной манере, что и кабинет Лоракса: тёмный камень, костяные вкрапления, редкие факелы, чей свет скорее обозначал границы пространства, чем разгонял тьму по-настоящему. В этой полутьме наша процессия — рыжеволосая женщина впереди, за ней я, потом Жанна и где-то на периферии зрения алая тень Марии — выглядела так, будто мы спускались в преисподнюю по собственной воле, а не потому, что нас туда вели. Хотя, признаться честно, разница между этими двумя состояниями в Гнезде Древнего казалась мне всё более размытой.       Винтовая лестница, на которую мы ступили, едва покинув приёмную зону, была высечена из того же камня, что и стены. Её ступени хранили следы долгого использования — затёртые края, микротрещины, и особое, почти бархатистое свечение, которое появляется на поверхностях, которых касались тысячи, а может быть, десятки тысяч ног на протяжении, слишком долгого времени для того, чтобы я мог его осмыслить без головокружения. Каждый полный оборот вокруг оси этой каменной спирали отнимал у меня ощущение того, на какой глубине мы находимся. Это можно было сравнить с тем, как многократное перелистывание страниц книги заставляет забыть, с какой главы ты начинал.       Лоракс двигалась уверенно, не глядя под ноги. Не удивлюсь, если она могла бы пройти этот путь с завязанными глазами — настолько глубоко её тело запомнило каждый изгиб, неровность и опасный выступ, способный отправить невнимательного путника в полёт, после которого гравитация сделала бы всю остальную работу за него. Время, проведённое на этой лестнице, тянулось медленно, но не назойливо — скорее с текучей размеренностью, с какой течёт смола по коре дерева, зная, что ей никуда не торопиться, потому что пункт назначения никуда не денется, даже если добираться до него целую вечность.       Когда мы миновали то, что я мысленно назвал первым уровнем глубины, лестница сменила характер: ступени стали шире, потолок — выше, а воздух обрёл подвальную свежесть, которая пахнет отсутствием воздуха как такового — тем вакуумом, который образуется в местах, куда солнечный свет не заглядывал на протяжении жизни нескольких поколений. Это было нечто среднее между архитектурным сооружением и геологической формацией, будто строители просто воспользовались естественной трещиной в земной коре, придав ей форму, удобную для спуска, но не потрудившись скрыть её природное происхождение.       Лоракса, не оборачиваясь, бросила через плечо:       — Мы углубились уже метров на триста, если считать от поверхности.       Я не удивился бы услышать от неё и тысячу, потому что ощущение глубины, которое давило на барабанные перепонки едва уловимым давлением, что возникает, когда над твоей головой находится солидная толща породы, уже успело стать моим постоянным спутником. Где-то на двадцатой минуте спуска я перестал считать обороты и сосредоточился на дыхании, работе собственных мышц и на том, как мои крылья за спиной слегка подрагивают, будто пытаясь понять, почему их обладатель так упорно движется в направлении, противоположном тому, для которого они были созданы природой и магией.       Мы вышли на площадку, которая могла бы показаться тупиком, если бы в дальнем её конце не зиял проём, ведущий в горизонтальный туннель. Лоракса шагнула в него без колебаний, и я последовал за ней, чувствуя, как каменные стены смыкаются вокруг, превращая пространство в подобие пищевода гигантского существа, проглотившего нас и теперь медленно переваривающего в полной темноте, которую разгоняли лишь редкие светящиеся кристаллы, вмонтированные в потолок с интервалом, который казался случайным, но наверняка подчинялся какой-то скрытой логике, недоступной моему пониманию.       Туннель тянулся на километры — я не мог сказать точно, сколько мы прошли, потому что время в этих каменных коридорах текло иначе, чем на поверхности, подчиняясь каким-то своим, подземным законам, которые Фарадей и Эйнштейн вряд ли одобрили бы, но которые работали безотказно уже тысячелетия. Мои ноги начали уставать, но я не жаловался. Жалобы — роскошь, которую могут позволить себе только мёртвые, и то не все. Жанна, шагавшая за мной, сохраняла такую же непроницаемость, что и в начале пути, словно для неё преодоление многокилометровых туннелей под землёй было таким же обыденным делом, как для меня в прошлой жизни — поездка на метро до офиса.       Когда я уже начал подумывать о том, что мы идём по тоннелю, вырытому специально для того, чтобы свести с ума тех, кто недостаточно ценит солнечный свет, впереди показался просвет, который предвещал какое-то изменение геометрии пространства, обещающее конец этому монотонному, усыпляющему движению.       Дверь, которую мы увидели, выйдя из туннеля в небольшой грот, была похожа на банковский сейф, созданный безумным гением, которому показалось, что обычные размеры — это удел слабаков, не способных мыслить в по-настоящему грандиозных категориях. Она занимала почти всю стену, от пола до потолка, и была сделана из металла, чей цвет я не мог определить — слишком много слоёв патины, слишком много веков окисления и, возможно, магии, наложенной поверх физической структуры, чтобы придать ей дополнительную прочность или, наоборот, чтобы скрыть истинную природу материала от любопытных глаз.       Я смотрел на эту дверь и подумал о том, что за ней, должно быть, хранится золотой запас страны среднего пошиба, а может быть, и двух таких стран, потому что размеры внушали уважение, граничащее с благоговейным ужасом. Диаметр стальных прутьев, торчащих из двери и служащих, вероятно, ручками или засовами, превышал толщину моей руки, а количество замков, видимых невооружённым глазом, достигало двух десятков, не считая тех, что были спрятаны внутри механизма, доступ к которому имели лишь посвящённые.       Но дверь была не единственным, что привлекло моё внимание в этом гроте.       Перед ней, в массивном кресле, которое больше походило на трон, чем на предмет мебели для отдыха, сидела фигура, чьё появление в этом подземном царстве казалось одновременно неуместным и абсолютно естественным — как бывает неуместным и естественным появление палача на казни, когда ты понимаешь, что без него церемония не состоится, но его присутствие всё равно заставляет внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел.       Это был гуль.       Я видел гулей раньше — в Нексаре, на дорогах между городами, где они бродили небольшими группами или по одиночке, источая голод одним своим присутствием. Но этот гуль не имел ничего общего с теми жалкими, вечно голодными тварями, которые шарахались от костров и боялись громких звуков. Его серая и сморщенная кожа, свойственная всем представителям этой расы, была покрыта алыми полосами, которые вились по всему телу, от запястий до шеи. Эти полосы пульсировали слабым, едва заметным светом в такт его дыханию, напоминая раскалённые угли, тлеющие под слоем пепла.       Однако не эти алые узоры заставили меня замедлить шаг и напрячься. Услужливая и бесстрастная как всегда Система вывела над головой существа табличку. Я прочёл её, чувствуя, как где-то в районе солнечного сплетения, разливается холод, не имеющий ничего общего с температурой окружающего воздуха.              [Рендо Хасаги, Главный Страж Гнезда Древнего, Уровень 184]              Я смотрел на эти цифры и пытался заставить свой мозг осознать их значение, но мозг, наученный опытом предыдущих встреч с высокоуровневыми существами, отказывался от этой работы, перепоручая её тому древнему, атавистическому ужасу, который заставляет замирать даже самых отчаянных смельчаков при виде хищника, превосходящего их по размеру и силе на порядки.       Восемьдесят четыре уровня над сотней… Передо мной находилось существо, вышедшее на ту ступень эволюции, на которой перестаёт быть просто сильным и становится явлением природы, стихийным бедствием, которое можно только пережить, но не победить.       Я вспомнил Зефиру Харлоу, Баронессу Бурь, чей уровень зашкаливал за шестьсот и чьё присутствие я ощущал даже через магическую связь, оставленную в моём теле после её визита. Тогда я был слишком напуган, чтобы осознать всю полноту её могущества, слишком ошеломлён тем фактом, что существо подобного уровня вообще существует в этом мире, чтобы проанализировать его значение. Сейчас, глядя на Рендо Хасаги, я понимал, что сто восемьдесят четыре — это вторая ступень моего личного чистилища, второе напоминание о том, что я — песчинка в пустыне, которую ветер может сдуть или переместить, но которая никогда не станет самим ветром.       Мария, стоявшая где-то за моей спиной, слегка пошевелилась, и я уловил краем сознания, что её хвост перестал двигаться — верный признак того, что она оценивает ситуацию с профессиональной отстранённостью, которая отличает настоящих хищников от тех, кто лишь играет в них в свободное от работы время. Жанна замерла так основательно, что даже её дыхание, казалось, прекратилось. Дроу будто бы стала в частью ландшафта этого подземного грота.       Лоракса подошла к креслу, в котором восседал Рендо. Я подметил, что даже она, хозяйка Гнезда, обладательница ста пяти уровней, держится с ним весьма почтительно, будто приближается к клетке с тигром, которого знает много лет — уважая его силу, но не теряя бдительности, потому что любой тигр, даже самый ручной, остаётся тигром, и его природа не меняется от того, сколько раз ты бросал ему куски мяса.       — Рендо, — Лоракса обратилась к собеседнику, натянуто улыбаясь. — У нас гости. Претендент Баронессы Бурь и его спутники.       Рендо Хасаги поднял голову. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками, как у змеи, горели пламенем интеллекта, которое отличает человека от животного, даже если человек этот выглядит как оживший труп, покрытый алыми венами. Он посмотрел на меня, после на Жанну, затем на Марию. На его лице — настолько измождённом, что казалось, череп просвечивает сквозь кожу — проступили эмоции, демонстрирующие, что он все еще живой.       — Вижу, — ответил он скрипучим, как несмазанная петля, голосом. При этом удивительно, что в его голосе была мелодичность, будто скрип этот был частью музыкального произведения, а не дефектом исполнения. — Барон говорил, что они придут.       Лоракса протянула ему обычный, ничем не примечательный лист бумаги каких тысячи лежат в её кабинете, но Рендо взял его так, будто это был свиток, содержащий судьбу мира. Он развернул лист, пробежался глазами по содержимому. Я заметил, как его лицо — это неподвижное, почти мумифицированное лицо — слегка изменилось, когда он дочитал до конца. Он будто подтвердил что-то, что он и так знал, но предпочитал получить в письменном виде, чтобы потом, когда кто-нибудь спросит, мог сказать: «Мне было приказано», и эта фраза сняла бы с него любую ответственность за последствия.       Он кивнул, и Лоракса кивнула в ответ, развернулась и направилась обратно к туннелю, из которого мы пришли, даже не взглянув на нас.       Этот её жест — внезапный, необъяснимый, лишённый каких-либо пояснений — заставил меня замереть на месте с открытым ртом, который я, к счастью, успел закрыть прежде, чем это заметил кто-то, кроме Марии. Я смотрел на удаляющуюся спину хозяйки Гнезда, на её огненно-рыжий хвост, мерно покачивающийся в такт шагам, и пытался понять, что только что произошло.       Она привела нас сюда, к этой двери, к этому стражу, к этой подземной тайне, ради которой мы спускались полчаса по лестницам и ещё несколько километров по туннелям, а теперь просто уходит, даже не попрощавшись и не объяснив, что мы должны делать дальше? Это было похоже на театральную постановку, в которой актёры забыли свои роли и теперь импровизируют на ходу, надеясь, что зритель не заметит провалов в сценарии.       Жанна, стоявшая за моей спиной, сделала движение, которое я интерпретировал как попытку шагнуть вслед за Лораксой, но я едва заметно качнул головой, останавливая её. Молчание Марии было красноречивее любых слов — она, похоже, ожидала именно такого развития событий, потому что в этом мире, где сила измеряется уровнями, а доверие — количеством пуль в твоей спине, никто не водит незнакомцев к главной тайне города.       Лоракса исчезла в туннеле. Звук её шагов, отражаясь от каменных стен, становился всё тише, пока не растворился в полном безмолвии, которое опустилось на грот, оказывая неприятное давление.       Рендо Хасаги поднялся с кресла.       Это было медленное, почти ленивое движение, но в нём чувствовалась сдерживаемая сила, которая бывает у старых воинов, знающих, что спешить некуда, потому что время работает на них, а не против. Он был невысоким — ниже меня на полголовы — но его присутствие заполняло весь грот, делая пространство тесным, как каюта на подводной лодке, где каждый кубический сантиметр воздуха принадлежит капитану, даже если тот молчит и не отдаёт приказов.       — Следуйте за мной, — произнёс он тем же скрипучим, но мелодичным голосом.       Рендо Хасаги поднял руку — этот жест был настолько обыденным, будто он открывал не массивную дверь подземного сейфа, а обычную дверь в собственную кладовую, где хранятся соленья и варенья на зиму. Я ожидал услышать лязг механизмов, скрежет шестерёнок или хотя бы глубокий, торжественный гул, который сопровождал бы открытие чего-то столь внушительного, но вместо этого раздался лишь негромкий, почти музыкальный щелчок. Дверь бесшумно пошла в сторону, уходя в толщу стены с плавной грацией       Свет, хлынувший из открывшегося проёма, был ровным, белым и каким-то больнично-стерильным, словно пространство за дверью никогда не знало ни факелов, ни свечей, ни тех живых, мерцающих огней, которые делают тьму уютной. Я сделал шаг вперёд, переступил порог и замер, потому что картина, представшая передо мной, требовала времени для осмысления, а мой мозг, привыкший к последовательной обработке информации, вдруг отказался работать в штатном режиме, переключившись на режим паники, который обычно включается, когда реальность превышает все мыслимые ожидания.       Это было хранилище живых существ.       Клетки, выстроенные вдоль стен и образующие ровные ряды, занимали всё пространство огромного зала, уходящего вдаль настолько далеко, что дальняя стена терялась в белом свечении, становясь просто точкой схода для линий перспективы. Они были разных размеров — от небольших, в метр на метр, до исполинских конструкций, способных вместить зверя размером с автобус. Каждый из этих ящиков, состоявших из прутьев, содержал в себе существо, чьё присутствие ощущалось даже сквозь магические барьеры, которые должны были подавлять любые способности заключённых.       Я увидел монстров, которых никогда не встречал ни в данжах, ни на поверхности, — тварей с таким количеством конечностей, что они напоминали пауков-мутантов, существ с головами, повёрнутыми на сто восемьдесят градусов, и тел, покрытых чешуёй, переливающейся всеми цветами радуги, будто кто-то решил создать самую красивую и самую смертоносную змею в мире. Рядом с ними, в соседних клетках, сидели игроки — хотя это слово здесь звучало почти кощунственно, потому что эти существа, чьи уровни я не мог определить из-за подавляющих чар, были скорее тенями самих себя, чем теми, кто когда-то гордо носил звание авантюриста или искателя приключений.       Гули, таури, морлоки, зверолюди всех мыслимых мастей — от волчьих до медвежьих, от птичьих до рептильных — сидели в своих клетках. Их глаза, обращённые к нам, не выражали ничего, кроме древнего, животного голода, который не знает ни жалости, ни разума, ни даже искры, отличающей живое существо от хорошо отлаженного механизма по переработке пищи. Некоторые из них бились о прутья, оставляя на них клочья собственной шкуры и крови. Другие забились в углы, обхватив головы руками в позе безнадёжного отчаяния, а третьи просто сидели неподвижно, уставившись в одну точку, и я не мог понять, спят ли они, мертвы ли или просто научились отключать сознание, чтобы не сойти с ума от безысходности.       Рендо Хасаги стоял рядом со мной и смотрел на эту картину с выражением, которое я бы назвал усталой привычкой, источая профессиональное равнодушие, которое вырабатывается у тюремщиков, проведших слишком много времени среди тех, кого уже не спасти, и научившихся не тратить душевные силы на тех, кто всё равно не оценит сочувствия.       — Гнездо Древнего, — медленно начал он. Его скрипучий голос, отражающийся от стен, создавал зловещее чувство, будто сама смерть решила прочитать лекцию по истории, — это останки реального представителя расы Древних.       Я повернулся к нему, чувствуя, как где-то на стыке любопытства и благоговейного ужаса, зарождается понимание, которое пока не оформилось в слова, но уже требовало выхода.       — Древние жили десятки, если не сотни тысяч лет назад, — продолжил Рендо. Его жёлтые глаза, эти вертикальные змеиные щели, смотрели куда-то сквозь меня, в прошлое, которое он, возможно, помнил лично, если верить слухам о том, что гули способны жить практически вечно при достаточном количестве пищи и магии. — Как такое существо погибло — неизвестно. История не сохранила имён тех, кто убил его, и не сохранила причин, по которым это убийство вообще потребовалось. Важно другое — его останки, которые вы видели, когда подходили к городу, источают магическую силу. Эта сила пропитала землю, воздух и воду на многие километры вокруг, став для этого мира тем же, чем для обычного сада является хорошо перепревший навоз — удобрением, которое делает почву плодородной, а жизнь — возможной даже в самых негостеприимных местах.       Я вспомнил костяные рёбра, уходящие в небо, город, встроенный в мёртвый каркас, и впервые задумался о том, что величие Гнезда построено не на трупах врагов, как это обычно бывает в историях о завоеваниях, а на трупе одного-единственного существа, чья смерть оказалась настолько значимой, что через десятки тысяч лет после неё здесь всё ещё кипит жизнь.       — Изначально Гнездо Древнего не являлось городом, — Рендо сделал паузу, давая мне время переварить информацию. Я услышал, как где-то в глубине зала кто-то протяжно застонал. — Это была тюрьма. Место, куда ссылали особо опасных личностей, чьё существование угрожало балансу в мире. Тех, кого нельзя было убить, потому что их смерть запустила бы цепную реакцию катастроф, но и нельзя было оставить на свободе, потому что их свобода означала смерть для тысяч других.       Он обвёл рукой зал, и я на мгновение почувствовал себя не гостем, а соучастником — кем-то, кто теперь тоже несёт ответственность за этих существ, запертых в клетках, даже если я не подписывал никаких бумаг и не давал никаких клятв.       — Только несколько столетий назад на поверхности решили построить город, — продолжил страж, понижая голос на порядок, будто он опасался, что даже стены могут иметь уши, а уши могут принадлежать тем, кому не стоит знать о том, что происходит под их ногами. — Это было сделано для конфиденциальности. Чем больше людей живёт над тюрьмой, тем меньше вероятность того, что кто-то посторонний заинтересуется тем, что находится под ней. Торговцы, авантюристы, ремесленники — они создают шум, привлекают внимание, и в этом шуме легко потерять то единственное, что действительно важно — тишину секрета.       Я слушал его, и где-то на задворках сознания, которые отвечали за самосохранение и анализ рисков, зажглась красная лампочка, требуя немедленного ответа на вопрос, который становился всё более навязчивым по мере того, как Рендо рассказывал свою историю.       — Зачем вы мне это говорите? — спросил я, подавляя дрожь в голосе, однако давалось это с большим трудом. Я прекрасно понимал, что в этом мире знание — это ответственность, и чем больше ты знаешь, тем тяжелее груз, который ты вынужден нести, даже если никогда не соглашался на эту ношу. — Вы доверяете мне секрет, который, как я понимаю, может стоить жизни любому, кто осмелится произнести его в неположенном месте. Зачем? Вы меня даже не знаете.       Рендо Хасаги посмотрел на меня, и в его жёлтых глазах мелькнуло нечто, от чего по моей спине пробежали табуны мурашек, а волосы на затылке встали дыбом.       — Я надеюсь на твоё понимание ситуации, Рене Нуар, — произнёс он, не пытаясь угрожать или предупреждать, ведь это было излишне. Я и сам понимал, какие последствия будут, если я захочу сболтнуть лишнего. — Надеюсь, что ты не будешь трепаться языком в каждой таверне, рассказывая всем встречным и поперечным о том, что увидел здесь. Это не в твоих интересах, и, поверь мне, не в интересах тех, кто дорог твоему сердцу.       Я кивнул, потому что кивок был единственным возможным ответом в этой ситуации. Возражать существу сто восемьдесят четвёртого уровня, которое заведовало подземной тюрьмой, где гнили заживо самые опасные создания мира, было бы не просто глупостью — это было бы самоубийством, обёрнутым в слова, и я не собирался дарить Рендо Хасаги такое изысканное развлечение, как моя собственная смерть, произошедшая по моей же глупости.       — Хорошо, — выдавил я ответ, в котором было столько всего — и согласие, и понимание, и тот циничный, въевшийся в поры реализм, который говорил мне, что в этом мире секреты хранятся не потому, что ты кому-то веришь, а потому, что тебе выгодно их хранить, и твоя выгода совпадает с выгодой тех, кто эти секреты тебе доверил.       Рендо удовлетворённо кивнул — или, по крайней мере, мне показалось, что в его движении было удовлетворение, потому что на этом лице, похожем на череп, обтянутый серой кожей с алыми прожилками, было трудно читать эмоции, даже если очень стараться.       — А теперь, — сказал он, возвращаясь к деловой интонации, которая, как я понял, была его естественным состоянием, когда речь не шла о тайнах, способных перевернуть мир, — к причине, по которой Лоракса привела тебя сюда.       Он сделал паузу, спокойно зашагав вперед.       — Большинство заключённых, которых ты здесь видишь, — Рендо обвёл рукой зал, — сошли с ума или озверели за годы заточения. Некоторые из них провели здесь сотни лет, другие — тысячи. Немногие способны сохранить рассудок в условиях, когда каждый день похож на предыдущий, когда нет солнца, ветра и звуков, кроме собственного дыхания и криков соседей по несчастью.       Он повернулся ко мне, и я вдруг понял, что мы идём между рядами клеток, углубляясь в этот белый, стерильный ад, где время остановилось, а боль стала единственной константой, на которую можно было опереться, чтобы не потерять связь с реальностью окончательно.       — Однако среди всех есть одно существо, — продолжил страж, меняя тембр голоса, будто он боялся, что даже упоминание о нём может привлечь его внимание, — которое полностью и без потерь сохранило рассудок.       Я смотрел на Рендо и чувствовал, как внутри, где-то на стыке любопытства и дурного предчувствия, зарождается понимание того, куда он клонит.       — Барон Песков, — продолжил Рендо. Это имя, произнесённое в этом зале смерти и безумия, зазвучало особенно весомо, будто сам воздух сгустился вокруг него, — хочет, чтобы ты попытался убедить это существо присоединиться к Баронам, а не сражаться против них.       Я остановился.       Слова Рендо повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири, и я пытался осознать их значение, но мозг, который только что справлялся с информацией о расе Древних и подземной тюрьме, вдруг отказался работать, переключившись на режим перегрузки, в котором единственной доступной функцией было тупое, бессмысленное моргание.       Меня, Рене Нуара, тридцатого уровня, Претендента Баронессы Бурь, привели в секретную тюрьму, расположенную в останках существа, умершего десятки тысяч лет назад, чтобы я убедил какого-то древнего заключённого, сохранившего рассудок среди всеобщего безумия, присоединиться к Баронам — тем самым существам, чьи уровни зашкаливали за сотни, а имена произносили шёпотом, если вообще произносили.       Это было похоже на сюрреалистический сон, в котором тебя, школьного учителя из пригорода Парижа, просят выступить посредником на переговорах между Путиным и Трампом, потому что ты единственный, кто умеет складывать числа в столбик без калькулятора.       — Вы меня разыгрываете? — спросил я. В моём голосе, несмотря на все попытки сохранить достоинство, прорезались нотки, очень похожие на истерику. — Я — тридцатый уровень. Я — никто в иерархии этого мира. И вы хотите, чтобы я уговорил существо, которое, судя по тому, что оно сидит в этой тюрьме, скорее всего, имеет уровень, зашкаливающий за все мыслимые пределы, присоединиться к вам, а не убить вас при первой же возможности?       Рендо посмотрел на меня с выражением, которое я бы назвал терпеливым, если бы это слово вообще можно было применить к существу, чья внешность напоминала оживший труп.       — Барон Песков редко ошибается в своих оценках, — подчеркнул он с такой уверенностью, что я на мгновение усомнился в собственном скептицизме. — Если он сказал, что у тебя есть шанс, значит, у него есть на то причины. Возможно, ты не знаешь их, возможно, никогда не узнаешь, но это не отменяет того факта, что они существуют.       Он махнул рукой в сторону дальнего конца зала, где в полумраке белого свечения угадывались очертания ещё одной двери — меньше, чем та, что вела в это хранилище, но всё равно внушительной, надёжной и способной выдержать удар, который разрушил бы небольшой город.       — Иди, — сказал Рендо. — Тебя ждут. И помни — то, что ты увидишь, может изменить твоё представление о том, что значит быть сильным в этом мире. Но не позволяй страху парализовать тебя. Страх — плохой советчик, особенно когда ты находишься в шаге от того, чтобы прикоснуться к истории, которую большинство даже не считает реальной.       Я посмотрел на Жанну, стоявшую за моей спиной с непроницаемым лицом, на Марию, чей хвост снова начал двигаться, рисуя в воздухе замысловатые узоры, и понял, что выбора у меня нет.       Как и всегда в этом мире, выбор был иллюзией, а свобода — роскошью, которую могли позволить себе только мёртвые.       Я шагнул к той двери, за которой ждало существо, сохранившее рассудок там, где все остальные его потеряли, и подумал о том, что Кафка, описывая свои бюрократические кошмары, даже не представлял, что настоящий ужас заключается не в бесконечных канцеляриях, а в моменте, когда ты понимаешь, что стал частью чужого плана, и у тебя нет ни власти, ни желания изменить это, потому что план этот настолько грандиозен, что твоя роль в нём — лишь маленький винтик, который даже не заметит, когда его заменят другим.