Имманентная Трансгрессия

      Обратный путь по подземным коридорам Гнезда Древнего оказался тем, чего я не ожидал, — монотонным, почти гипнотическим занятием, лишённым тревожной настороженности, с какой мы спускались сюда всего час назад. Каменные стены с костяными вкраплениями тянулись бесконечной чередой, освещённые редкими кристаллами, чей свет казался теперь просто утилитарным, будто кто-то когда-то вмонтировал их в потолок с единственной целью — чтобы случайные путники не расшибли себе головы о сталактиты, и не более того. Ноги двигались на автомате, переставляя одна другую с размеренностью маятника. Это механическое движение позволяло сознанию отключиться от реальности, погрузившись в особую, медитативную прострацию, которая иногда посещает человека после сильного эмоционального потрясения, когда мозг отказывается переваривать полученную информацию, предпочитая отложить её на потом, в более безопасное время, которого, впрочем, может и не наступить.       Мария шла где-то сбоку, почти беззвучно ступая по каменному полу, и даже её хвост, этот вечный индикатор настроения, замер в неподвижности, лишь изредка подрагивая на поворотах, когда она корректировала траекторию движения. Жанна держалась за моей спиной так же молчаливо, как и на протяжении всего спуска, и только лёгкое поскрипывание её кожаных доспехов напоминало о присутствии дроу, которая, судя по всему, тоже не испытывала желания нарушать странную, почти осязаемую тишину, что воцарилась между нами с момента, как я переступил порог камеры Сяо Жаня.       Я не спрашивал, поняли ли они, что именно произошло за той дверью, и они не задавали вопросов — в этом молчаливом взаимопонимании чувствовалась редкая форма доверия, которая не требует слов, потому что слова в подобных ситуациях только разрушают хрупкую ткань осознания, не давая ей окрепнуть естественным путём. По всей видимости, и Мария, и Жанна достаточно хорошо изучили меня за время нашего совместного путешествия, чтобы понять простую истину: если я молчу, значит, мне есть о чём подумать, и мои размышления не терпят суеты, точно так же, как хирург не терпит лишних движений ассистентов, когда оперирует на открытом сердце.       Лестница, которую мы начали преодолевать, казалось, стала длиннее, чем при спуске, или, возможно, моё восприятие времени и расстояния окончательно рассинхронизировалось после разговора с существом, чей уровень превышал сотню, а взгляд хранил воспоминания о временах, о которых историки могут лишь строить догадки, перебирая пыльные манускрипты в библиотеках, где никогда не зажигается свет. Каждый шаг вверх приближал меня к поверхности, но одновременно отдалял от странной ясности, которая посетила меня в камере Сяо Жаня, когда он заговорил о трёх путях к могуществу и о ложке, висящей на моей шее, как намёк на удавку, которую можно затянуть в любой момент, стоит мне только перестать быть полезным.       Баронесса Бурь, чьё имя я произносил мысленно с осторожностью, какую алхимик проявляет, работая с нитроглицерином, всегда была для меня фигурой противоречивой — с одной стороны, она предоставила мне защиту, статус Претендента и ложку, чьё истинное назначение я так наивно принимал за чистую благодарность за услуги, а с другой — каждое её появление напоминало сцену из психологического триллера, где доброжелательный сосед вдруг оказывается серийным убийцей, просто ещё не пришло время для финального акта. Приоткрытый занавес, который Сяо Жань любезно предоставил мне, не вызвал во мне ни удивления, ни разочарования, потому что я с самого начала понимал, с кем имею дело. Зефира Харлоу была манипулятивным созданием до мозга костей, существом, для которого люди, уровни и даже целые города служили лишь пешками в долгой партии, чьи правила знала только она одна, и, возможно, ещё несколько Баронов, но уж точно не такие смертные, как я.       Сартр как-то заметил, что ад — это другие, но я бы добавил к этой формулировке уточнение: ад — это другие, у которых на порядок больше уровней, чем у тебя, и которые искренне считают, что их моральный компас указывает единственно верное направление на все четыре стороны света. Однако, если быть до конца честным с самим собой, положение Претендента не было таким уж невыносимым, каким его мог бы счесть человек, не привыкший к компромиссам и теням, падающим на вымощенную благими намерениями дорогу. Баронесса не давила на меня откровенными угрозами, не ограничивала мою свободу передвижения и не настаивала на том, чтобы я действовал исключительно по её указке, словно марионетка, чьи нити она дёргала бы с ленивой грацией кошки, играющей с мышью.       Да, существовали условные сроки выполнения заданий, которые я получил, но эти сроки никогда не были озвучены в цифрах, что оставляло пространство для манёвра, для самой свободы, которую так ценят наёмники и авантюристы, привыкшие полагаться на собственную интуицию, а не на жёсткие дедлайны, способные погубить любую операцию, требующую творческого подхода. Методы, которыми я должен был решать поставленные проблемы, Зефира тоже не раскрывала, предоставив мне редкую привилегию, которую в моём прежнем мире называли «свободой в рамках ограничений», а в этом мире, кажется, именовали просто «баронским тестом». Она не удосужилась объяснять, что именно проверяется в процессе — лояльность, эффективность или способность импровизировать, когда обстоятельства складываются хуже некуда, а противник сильнее тебя в несколько раз.       Вся эта ситуация всё больше походила на сложный, замысловатый экзамен, который для обычного смертного выглядел бы как бесконечная цепочка квестов, ведущих к заветному званию наследника или какого-то иного титула, за которым стоит власть, недоступная простым игрокам, даже самым упорным и удачливым. Но я, в отличие от многих, кто мог бы оказаться на моём месте, не верил в собственную избранность. Это чувство, должно быть, атрофировалось во мне ещё в парижском офисе, где каждый день доказывал мне, что мир равнодушен к твоим амбициям и талантам, и единственная разница между успешным человеком и неудачником заключается в количестве упавших на нужную сторону костей, которые, впрочем, не имеют никакого отношения к справедливости или какому-то высшему промыслу.       Что на самом деле значил титул Наследника Барона, если вдуматься? На мой взгляд, это была всего лишь ещё одна форма зависимости, более изысканная и завуалированная, чем прямое рабство или долговая кабала, но от того не менее реальная, со своими правилами, обязательствами и, разумеется, ценой, которую придётся заплатить в момент, когда баланс сил в очередной раз сместится, и вчерашний протеже превратится в обузу, от которой принято избавляться с хирургической точностью, не оставляющей следов.       Ницше писал о сверхчеловеке, который сам создаёт свои ценности, не оглядываясь на стадную мораль, но даже его Заратустра, кажется, не сталкивался с ситуацией, когда твоя ценность определяется существом, способным раздавить тебя одним движением пальца, просто потому, что у него выдался плохой день, а ты подвернулся под горячую руку. Бароны не были богами — я успел в этом убедиться, наблюдая за их действиями и прислушиваясь к тому, что говорили о них те, кто сталкивался с ними напрямую. Они были чем-то худшим: совершенными бюрократами от насилия, администраторами хаоса, которые распределяют смерть и жизнь с такой же утилитарной безэмоциональностью, с какой я когда-то распределял бюджетные статьи между отделами, не задумываясь о том, чьи именно зарплаты я урезаю, а чьи премии увеличиваю.       Мы вышли на поверхность, когда солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от костяных рёбер падали на мостовую, создавая причудливую игру света и тьмы, в которой было что-то от древних гравюр, изображающих Судный день, где ангелы и демоны сливаются в едином танце, не различимые с первого взгляда, но одинаково беспощадные ко всем, кто не принадлежит ни к одному из лагерей. Город Гнезда Древнего жил своей привычной жизнью, не подозревая, что под его ногами, в глубине, куда не проникает ни один факел, находится тюрьма, способная вместить существ, чьё одно имя могло бы заставить этих торговцев и ремесленников собирать вещи и бежать куда глаза глядят, даже не надеясь на то, что спасутся.       Жанна, вышедшая из тени здания, в котором располагался спуск в подземелье, выглядела так же, как и прежде, — невозмутимо, собранно и готовой к любым неожиданностям, словно наша экспедиция в сердце тайны Гнезда была для неё обычным походом на рынок за свежими овощами. Мария, напротив, слегка потянулась, разминая затёкшие мышцы, и я поймал себя на мысли, что её алая шерсть в лучах заходящего солнца выглядит так же, как и всегда — вызовом всем серым оттенкам этого города, напоминанием о том, что мир не должен быть монохромным, даже если обстоятельства пытаются убедить тебя в обратном, подсовывая одну чёрно-белую дилемму за другой.       Я не знал, что принесёт мне следующий день, и предпочитал не строить догадок, потому что в этом мире любой план имел привычку рассыпаться при первом же столкновении с реальностью, которая, как известно, обладает чувством юмора, пусть и несколько специфическим, замешанным на крови, магии и бесконечных уровнях прокачки. Но одно я понял с абсолютной ясностью: стоя на этой улице, глядя на костяные рёбра мёртвого бога и слушая гул города, построенного на тайне, покой мне будет только сниться, и в этих снах он, скорее всего, будет иметь лицо Зефиры Харлоу, которая улыбается той улыбкой, что обещает одновременно и защиту, и предательство, в зависимости от того, как карта ляжет в следующий раз.       Впрочем, Камю писал, что нужно представлять Сизифа счастливым, и в этой формуле, при всей её абсурдности, таилась странная мудрость, к которой я начинал понемногу привыкать. Толкать свой камень в гору, зная, что он скатится обратно, но при этом находить в самом процессе то единственное, ради чего стоит просыпаться по утрам и делать вид, что ты контролируешь свою судьбу, — возможно, в этом и заключалось то самое приспособленчество, которое позволяло выживать в мире, где даже боги, кажется, не до конца уверены в завтрашнем дне, а потому предпочитают помалкивать, предоставляя смертным самим разбираться со своими проблемами.       Я перевёл взгляд на Марию, которая уже успела найти удобный выступ на стене ближайшего здания и теперь восседала на нём с видом королевы, обозревающей свои владения, и подумал о том, что, наверное, это и есть настоящее счастье — быть настолько сильной, чтобы позволить себе роскошь скучать, пока остальные мечутся, пытаясь решить свои маленькие, ничтожные проблемы, не имеющие никакого значения в масштабе той вселенной, где существуют существа уровня сто восемьдесят четыре и выше.       Но мне, увы, такая роскошь была не по карману — по крайней мере, пока что. И потому я вздохнул, отряхнул пыль с плаща, краем глаза отметил, что Жанна уже направилась в сторону таверны, не дожидаясь моего приказа, и последовал за ней, чувствуя на своих плечах тяжесть не только прожитого дня, но и всех тех дней, что ещё только должны были наступить.       Мы прошли уже квартала два, когда Мария, до этого сохранявшая молчание с упорством монаха, давшего обет безмолвия, внезапно оказалась рядом со мной, двигаясь с бесшумной грацией, которая делала её появление одновременно и неожиданным, и абсолютно естественным, будто она всегда здесь и была, просто я не замечал её из-за собственной задумчивости.       — Ты слишком много думаешь, — констатировала она с особой, хищной уверенностью, с какой опытный боец определяет слабое место противника ещё до того, как тот успел сделать первый выпад.       Я открыл было рот для стандартного ответа, который успокоил бы спутницу и позволил бы мне продолжить пережевывание собственных тревог в тишине, но Мария меня опередила, не дав даже шанса сформулировать вежливую ложь.       — Тебе нужно расслабиться, — заявила она, и в её голосе прорезались нотки, которые я привык ассоциировать с моментами, когда Миккири собиралась предложить нечто, выходящее за пределы моей зоны комфорта. — Я знаю один уникальный способ, который поможет тебе отвлечься от всей этой философской жвачки, которую ты перетираешь во рту уже который час.       Я вздохнул, мысленно перебирая варианты, и остановился на том, который казался наиболее вероятным, учитывая то, что я знал о Марии и её пристрастиях. За время нашего путешествия я успел заметить, что мышка питала слабость к двум вещам с такой степенью преданности, с какой средневековый рыцарь относился к своей даме сердца — к битвам, где можно было выпустить пар, и к постельным утехам, где, судя по её редким комментариям, выпускать пар было тоже вполне уместно, но с несколько иным, более интимным оттенком.       — Если ты сейчас предложишь мне любовные ласки, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без той нотки обречённости, которая могла бы её развеселить, — то я должен предупредить, что моё эмоциональное состояние вряд ли располагает к подобного рода активностям, и Аристотель, между прочим, считал, что избыток удовольствий так же вредит душе, как и их недостаток.       Мария рассмеялась этим своим специфическим смехом, в котором слышалось дребезжание маленьких колокольчиков, и покачала головой с видом, будто я только что сказал нечто невероятно наивное, достойное ребёнка, который искренне верит, что Луна сделана из зелёного сыра.       — Секс — это прекрасно, — заявила она, не испытывая ни малейшего смущения от прямого называния вещей своими именами, что, впрочем, было вполне в её духе. — Но никакие любовные ласки не смогут повлиять на состояние твоей души в том состоянии, в котором ты сейчас находишься. Тебе нужно нечто более интересное, чем простое удовлетворение плотских желаний.       Этот ответ, при всей своей разумности, мне категорически не понравился, потому что разрушал мою стройную теорию о предсказуемости Марии, теорию, которую я выстраивал на протяжении нескольких недель, фиксируя её поведение, привычки и те немногие слабости, которые она позволяла себе демонстрировать в минуты относительной расслабленности. Если она не предлагала секс — а Мария, как я успел заметить, никогда не стеснялась предлагать то, что ей хотелось, с прямотой спартанца на военном совете, — значит, речь шла о чём-то совершенно ином.       Я задумался о её второй страсти, о битвах, но тут же отмёл эту догадку, потому что после того, что мы пережили за последние дни, очередное столкновение с монстрами казалось мне не способом расслабиться, а надёжным методом заполучить хроническую бессонницу и нервный тик, которые потом придётся лечить годами, если, конечно, повезёт дожить до тех лет, когда лечение станет возможным.       — Хорошо, — произнёс я, решив подыграть, потому что отказ от предложения Марии, учитывая её характер и способность обижаться на долгое время, мог обойтись мне дороже, чем согласие на любую, даже самую безумную авантюру. — И что же это за более интересное занятие, которое способно затмить в твоих глазах даже секс?       Вопрос был риторическим, но Мария восприняла его буквально, и на её мордочке, в этом вечно насмешливом выражении, которое так часто вводило в заблуждение тех, кто принимал её ленивую грацию за отсутствие интеллекта, появилось выражение, которое я мог описать только как благоговейный оскал. В нём смешивались восторг, предвкушение и особая, древняя жестокость, которая проявляется у существ, для которых опасность — приправа, делающая жизнь острее и, следовательно, более вкусной.       — Нам предстоит великое испытание, — произнесла она с нотками эпического сказителя, который готовится поведать слушателям о подвигах героев, чьи имена будут высечены на камне и переживут тысячелетия. — Испытание воли, плоти и духа, которое заставит тебя забыть обо всех Зефирах Харлоу, Сяо Жанях и прочих личностях, чьи имена ты перебираешь в своей голове с упорством, достойным лучшего применения.       Я нахмурился, чувствуя, как где-то в районе солнечного сплетения зарождается неприятное предчувствие, которое всегда посещало меня перед тем, как жизнь в очередной раз доказывала, что мои планы на спокойный вечер — не более чем иллюзия, созданная уставшим мозгом для самозащиты.       — И что же это за испытание? — спросил я, хотя уже начинал догадываться. Каждая клетка моего тела, каждый инстинкт самосохранения, доставшийся от далёких предков, которые умели вовремя убегать от саблезубых тигров, кричал мне, что ответ мне не понравится.       Мария оскалилась ещё шире, обнажив мелкие, острые зубы, и произнесла с таким пафосом, какого я от неё никогда не слышал, даже когда она рассказывала о своих былых победах над врагами, от одного упоминания о которых у нормальных людей должны были подкашиваться ноги:       — Прохождение эпического данжа!       Я остановился как вкопанный. Жанна, шедшая сзади, едва не врезалась в меня, но успела вовремя затормозить, и я услышал её лёгкое, почти невозмутимое дыхание, которое говорило о том, что новость, способная заставить обычного авантюриста хвататься за сердце, для неё была всего лишь очередным пунктом в длинном списке безумств, сопровождающих наше пребывание в этом мире.       Эпический данж. Не просто подземелье, каких много вокруг Гнезда, куда ходят фармить опыт и трофеи средние игроки, рискуя жизнью, но в целом неплохо представляя, с чем имеют дело. Эпический уровень сложности подразумевал высокую сложность в рамках прохождения. Такие данжи чаще всего имеют закрытый характер, так что проходить их будет очень непросто.       Я смотрел на Марию, на её алую шерсть, переливающуюся в лучах заката, на её глаза, в которых горел огонь, который отличает настоящих искателей приключений от тех, кто просто зарабатывает на жизнь ремеслом авантюриста, и понимал, что отказываться бесполезно. Когда Мария принимала решение, спорить с ней могли только самоубийцы или те, кто обладал уровнем, достаточным для того, чтобы игнорировать её аргументы, а я, увы, не относился ни к тем, ни к другим — по крайней мере, пока что.