Чёрная карта 🃏

Два дня спустя. Логово Ямагути. Честер не спал уже третьи сутки. Он сидел в своем кабинете — новом, потому что старый пришлось заколотить. Этот был чужим. Стерильным. Пахло свежей краской и его собственной злостью. Перед ним на столе лежали фотографии. Трупы на складе. Пустой сейф отца. Игла на дне с запиской: «Следующая будет не в плечо». Он сжимал край стола так, что дерево трещало. В дверь постучали. — Честер-сама... ее нашли. Он поднял голову. В глазах — огонь. — Где? — В старом театре. На окраине. Она... она ждет вас. — Ждет? — он усмехнулся, вставая. — Она прислала приглашение. — Адъютант протянул конверт. Черный. С сургучной печатью — дракон, обвивающий иглу. — И сказала передать: «Приходи один. Или не приходи вообще». Честер взял конверт. Внутри — билет. Старый, потертый, на спектакль, который шел двадцать лет назад. «Мадам Баттерфляй». И записка. Почерк аккуратный, почти каллиграфический. «Ты хотел увидеть мое лицо, когда буду умолять. Приходи. Посмотрим, кто кого.» Он сжал билет в кулаке, прижал к губам. Запах бумаги, чернил и — ему показалось? — жасмина. Ее запах. — Ты что, правда пойдешь? — адъютант побледнел. — Это же ловушка. — Конечно, ловушка, — Честер надел пиджак. Застегнул. Проверил пистолет. — Но она ждет меня. А я не тот человек, который боится девчонку. — Честер-сама, отец запретил... — Отец — инвалид. А я — глава семьи, пока он учится ходить заново. — Честер посмотрел на свое отражение в темном стекле. Глаза горели. Не ненавистью. Чем-то другим. Чем-то, что он не умел называть. — Заткнись и приготовь машину. --- Старый театр. Час спустя. Здание стояло на отшибе, заброшенное еще в девяностые. Фасад облупился, окна заколочены. Но внутри... Внутри горели свечи. Сотни свечей. Они освещали путь к главному залу — широкую лестницу с бархатными перилами, растрескавшуюся мозаику на полу. Пахло воском, старой пылью и жасмином. Ее запахом. Честер шел медленно. Пистолет наготове. Но сердце колотилось не от страха. Он не боялся ее. Он боялся того, что она с ним сделает. Не с его телом — с тем, что осталось от его души. Главный зал оказался огромным. Сцена залита светом свечей. В центре — рояль. А за роялем — она. Мэнди сидела на высоком стуле, спиной к нему, в длинном черном платье. Волосы распущены — волнами падают на обнаженные плечи. В руке — игла. Она крутила ее в пальцах, задумчиво, почти нежно. — Ты пришел, — сказала она, не оборачиваясь. Голос мягкий, вкрадчивый. Как шелк по голой коже. — Ты позвала, — он остановился в десяти шагах. Не подходил ближе. Пока. — Я позвала на смерть. — Я пришел за жизнью. — Он сделал шаг. — За твоей. За моей. Неважно. Она повернулась. Медленно, как во сне. И Честер забыл, как дышать. Она была не красива. Красивых он видел много. Она была — неизбежностью. Как рассвет после самой долгой ночи. Как пуля, которая уже вылетела из ствола и не пролетит мимо. Глаза — черные, бездонные, в них хотелось утонуть. Губы — алые, чуть припухшие, будто она только что кого-то целовала. Или кусала. — Ты пришел один? — спросила она. — Один. — Соврешь — убью. — Она усмехнулась, встала. Платье упало тяжелыми складками. — Но я проверю. Потом. — Зачем ты меня позвала? — Честер не убирал пистолет. Но держал его так, будто забыл, зачем он нужен. — Поговорить. — Она подошла к роялю, провела пальцем по клавишам. Низкая нота поплыла под сводами, замерла где-то в темноте. — Мы ведь так и не поговорили по-настоящему. Все переговоры, сделки, брачные контракты. Никто не спросил меня — хочу ли я. Хочешь ли ты. — Хочу, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. И он понял, что это правда. Не про районы. Не про деньги. Про нее. Она замерла. Посмотрела на него — долгим, тяжелым взглядом. — Хочешь меня? Или хочешь мои районы? — Тебя, — он бросил пистолет на пол. Тот звякнул, откатился в темноту. — Без районов. Без денег. Без имени. Только ты. Мэнди сошла со сцены. Оказалась в двух шагах. Так близко, что он чувствовал тепло ее тела. — Ты врешь, — прошептала она. Но в голосе не было уверенности. — Проверь, — он протянул руку. Ладонью вверх. Как сдающийся. Как просящий. Она смотрела на его ладонь. На шрамы. На мозоли. На пальцы, которые сжимали пистолет, убивали, крушили. И которые сейчас дрожали. Она вложила свою руку в его. Холодная. Тонкая. Опасная. — Если ты меня обманешь, — сказала она тихо, — я вырву твое сердце. И буду хранить его в банке с формалином. На тумбочке. Чтобы каждый раз, засыпая, видеть, как оно бьется. Для меня. — Справедливо, — он сжал ее пальцы. — Если ты меня обманешь... я сам его тебе отдам. Она шагнула вперед. Теперь между ними не было ничего. Ни оружия. Ни стен. Ни прошлого. Только дыхание. Только запах жасмина и пороха, смешавшиеся в одно. — Честер, — прошептала она. Его имя на ее губах звучало как молитва. Как проклятие. Как обещание. — Аманда. Она коснулась его щеки. Ладонью. Медленно. Провела большим пальцем по скуле, по губе, по подбородку. Изучала. Запоминала. — Ты боишься? — спросила она. — Умираю от страха, — ответил он. — Хорошо. Она поцеловала его. Не так, как в его мечтах — не нежно, не сладко. А так, как целуют перед прыжком в пропасть — отчаянно, жадно, на грани боли. Он ответил — стиснул ее в объятиях, прижал к себе так, что затрещали ребра. Она вцепилась в его волосы, зарылась пальцами в темные пряди, потянула, заставляя запрокинуть голову. — Я убью любого, кто посмотрит на тебя, — прошептал он ей в губы. — Даже себя. — Начни с себя, — прошептала она в ответ. — Это будет справедливо. Он рассмеялся — хрипло, безумно, впервые за много дней. Подхватил ее за бедра, прижал к роялю. Клавиши взвыли — дикий аккорд, разорвавший тишину. Свечи мигнули от сквозняка. Ее платье зашуршало, падая на пол. Черный бархат, обнаженные плечи, изгиб шеи — он целовал ее везде, куда мог дотянуться, оставляя следы, метки, клейма. Она стонала — тихо, сквозь зубы, и каждый звук врезался в его память раскаленным железом. — Никогда меня не отпускай, — прошептала она. Не приказ. Мольба. — Никогда, — ответил он. Клятва. --- Потом они лежали на сцене, на ворохе черного бархата и разорванной одежды. Ее голова — у него на груди. Его пальцы — в ее волосах. Свечи догорали, плавились, текли воском, как время, которое больше не имело значения. — Ты все еще хочешь меня убить? — спросил он, глядя в потолок, где тени плясали последний танец. — Хочу, — она подняла голову, посмотрела на него. Глаза — уже не черные дыры. В них тлели звезды. — Но не сегодня. — А когда? — Когда ты перестанешь смотреть на меня так, — она коснулась его губ пальцем. — Как будто я — единственное, ради чего стоит дышать. — Аманда, — он перехватил ее руку, поцеловал каждый палец. — Ты и есть единственное. Она прикрыла глаза. — Сладкий лжец. — Ты сама меня такой сделала. Над ними — темнота старого театра, пыльные кулисы, забытые декорации. И где-то наверху, в проломе крыши — клочок ночного неба и одна звезда. Очень яркая. Словно сам космос смотрел на них и не верил своим глазам. — Завтра мы снова враги, — сказала она. — Знаю. — Ты будешь пытаться меня убить. — Ты будешь пытаться меня разорить. — Это ничего не меняет. — Знаю. — Он поцеловал ее в макушку. — Но сегодня — ты моя. — Сегодня... — она улыбнулась, пряча лицо в его шее. — Сегодня — мы ничьи. И свечи догорели до конца. До последней капли воска. До последнего вздоха. Они уснули так — обнаженные, уязвимые, переплетенные, как два корня одного дерева. Два врага. Два безумца. Два человека, которые завтра убьют друг друга. Но сегодня — сегодня они были просто влюблены. В первый и последний раз в жизни.