Московский иностранец

— О, да, послушайте, я решительно устал от всего этого… предпринимательского шума! Ре-ши-тель-но. Все мои обязанности я пока возлагаю на вас… — неясные звуки съели окончание фразы. — Но как же это… А вы?.. — А я в Москву! К любимой! — На старости лет? — На младости лет! В душе я отрок, — сказал он тяжко. Через неделю он уже сидел напротив своей дамы в заведении Butler. — Ты меня совсем не слушаешь. Я даже думаю порой, что ты хочешь бросить меня. — Вот на кой чёрт вы, совсем зелёные, колите эти вермишели и вешайте шоры на глаза, — он имел в виду её губы наращённые ресницы. — Птичка моя, ну зачем? — он называл её птичкой в силу того, что до одури любил возить её к себе заграницу на самолете чуть ли не каждую неделю. — Я говорила тебе уже, вот видишь, ты не слышишь. Мне нравится, так модно. — Мода стоит перекроенного лица? — даме-двадцатилетке стало обидно от подобного замечания. — Тебе стоит перекроить костюм. Он увеличивает твой и без того немалый срок. — Мой костюм вечен, не неси чепухи, — подумав, что же ещё добавить к своим словам, он начал. — И почему ты так одета? Мы всё же в ресторане, а не в какой-нибудь забегаловке… — он окинул взглядом иссиня-чёрное коктейльное платье дамы. — Совсем я тебя не понимаю… Ты только год назад говорил, что тебе нравятся во мне эти… «молодые веяния». Так ты, кажется, сказал. — А теперь я понял, как сильно заблуждался и что ничего не смыслю в молодых веяниях… Вот Леночка, моя милая, — впервые за вечер с его лица исчезла напряжённость и он стал выглядеть свежо. — Леночка, — с какой-то издёвкой сказала дама. — Я, честно, думала сначала, что она твоя первая любовь, помершая лет пятьдесят назад, а вы, мужчины, вечно помните первую любовь. А Леночка твоя живее всех живых, лицемер, — уже свыкшаяся со странностями любовника дама лишь равнодушно пожала плечами. — Не говори так… — он очень был обижен замечанием дамы о живой жене.  — Ты мне противна… Не обижайся, я ведь много тебе дал за этот год.  Дама не удивилась, уточнив: — Бросаешь меня?  — Да — А правильно подруги говорили: такие, как ты, годовичек всегда берёте, а затем выкидывайте… В этот момент из-под античный арки ресторана выскочила тонкая фигура, встав перед столиком дамы и предпринимателя. — Счёт закроет мужчина, позвольте… — дама поднялась, осторожно двинув застопорившуюся. Уходя, дама заметила остолбенение появившейся девушки, словно у той рухнул весь мир, но это уже явно было не делом дамы. — Милая! — он почти подлетел со стула, искренне обрадовавшись появлению хорошо знакомой ему девушки, одетой в очаровательное цветочное платьице, — садись, садись! — он как бы не до конца понял обескураженности девушки, тяжело глянувшей на блюда, брошенные дамой. — Ты что же… — она даже не знала, как правильнее поставить вопрос. — Изменяешь… И как отрезвев от холодного душа, предприниматель протараторил: — Леночке?! Что ты, милая, милая… ведь Леночке… невозможно изменять. Да нет же Леночки уже. — Ты болен… — будто бы принимая рок, констатировала девушка. Он простодушно спросил, посмеиваясь:  — Чем же? — Не знаю… Но ты очевидно болен, а я понять этого не могла раньше, потому что очень уж давно не видела тебя в живую из-за твоей работы. Он слушал серьёзно и всматривался в её лицо очень внимательно. — Да, я действительно болен, ты права. Я искал потерянное счастье там, где его быть и не могло! Теперь мне ясно, что счастье моё… в тебе! Девушка с ужасом ответила: — Во мне? Последний раз мы встречались, когда мне было 9, сейчас мне… — Двадцать один! — Двадцать… ты сходишь с ума, а я не хочу тебя хоронить сразу, как увидела после разлуки… — он потупил взгляд, устремленный в её большие карие, почти оленьи глазки. — Я согласна стать твоим… «счастьем»? — уточняя формулировку, она окончательно поникла.  Предприниматель же, наоборот, взорвался радостью: — Счастьем! Да-да, верно! И снова мне шестнадцать и сижу я напротив своей первой любви! — он скакал как ребенок. — Счёт! счёт, быстрее! — вскричал он, щёлкая пальцами. Предприниматель крепко схватил руки милой девушки и поцеловал их. Она всё ещё стояла. Когда к ним подошёл официант, предприниматель кинул три красные купюры, вероятно, оставив лишнее. Расплатившись, предприниматель взял ладонь девушки и был не готов её отпускать больше никогда. Он повел её по местам, где гулял с Леночкой впервые (о чём не сказал своей нынешней спутнице): от Охотного ряда, который уже выглядел значительно уставшим, до Кусково, где успел натереть ноги бесчисленное количество раз. Милая девушка молчала, но даже так вызывала неимоверную радость у визави. Он хотел повести её на квартиру, но осознал, что это было бы совсем не дело… Так что он доехал с девушкой на метро до хорошенького отеля, где в молодости снимал номер около недели. Он любил милую девушку всю ночь и был готов любить её всю оставшуюся им жизнь. На следующий день ему, впрочем, пришлось пойти на квартиру и пересечься с женою для отчетности. — Милый, милый мой! — эта женщина лет семидесяти пяти почти напрыгнула на него, принявшись целовать в щёки. — Как давно! Как давно я тебя не видела! — женщина почти рыдала. — Ты давно приехал-то в Москву? — она смотрела на него своими крупными тёмными глазами, похожими на глупые бусины. — Вчера… — он с угрюмой физиономией убрал морщинистые пальцы супруги от лица. — Елена Николаевна, вам накрыть на стол? — раздалось с кухни от домработницы. Прежде чем Лена успела ответить, предприниматель настоял: — Не нужно, мне сейчас уходить. Лена заметно расстроилась, но это никак не задело его. Он в принципе не понял, уехав на десяток лет на заработки, когда его милая Леночка стала этой сухой Еленой. С пятнадцатилетия их свадьбы он стал возвращаться домой и выполнять свой супружеский долг так, поневоле, чтобы не обидеть эту вызывающую жалость незнакомку. Он вышел с квартиры, не прощаясь. Уходя с лестничной площадки, он крепко ощущал женский взгляд на своей спине. Он почти бежал, чтобы вернуться к своей новой милой как можно быстрее. Ни одна «годовичка» не вызывала в нём столько душевного подъема, как эта милая девушка, так напоминавшая ему Леночку. Подобный режим жизни продолжался около месяца. За прошедшее время предприниматель стал приходить на квартиру к девушке. Квартира у той была хорошей: небольшой, но добротно обставленной итальянской мебелью. Милая говорила ужасно мало, тратя всё своё внимание на слова предпринимателя. Казалось, такая идиллия должна длиться вечно, но не может. Однажды дверь квартиры милой отворилась без ведома милой и предпринимателя. Тот тогда ласкался к сердцу своей милой спасительницы. Перед парой, лежавшей в неглиже на итальянском диване, возникла остолбеневшая женщина. — Не верю! — то была Лена, которая теперь зарыдала, дрожа всем телом как обезумевшая. Милая стала походить на труп, увидав женщину, и совсем забыла о чем-либо кроме пришедшей.  — Нет-нет… Послушай, милая моя… — она схватила женские ладони и прижала их к своим мокрым насквозь глазам. — Мамочка… Ты знаешь, как мы с тобой ценим папу, но он всегда был от нас далеко… А я, увидев, его отметила, что ему совсем уже плохо, и я не могла потерять его так, и ты тоже, должно быть… — она путалась, почти бредила. Предпринимателю отчего стало так тошно и понятно всё, что он накинул пиджак и выбежал из дома. Он бродил, весь растрёпанный, его уже принимали за бомжа. Он долго думал, но не о милой или жене, а о чем-то отвлечённом и другом. Поздней ночью он вернулся на квартиру к дочери, уже решив все свои вопросы. Девушка сидела всё на том же диване, обхватив колени и глядя в пустоту. — Поехали, — едва переступив порог, потребовал предприниматель. — Куда? — она пошла следом за отцом. — В офис. — У тебя нет офиса в Москве. — Снял сегодня… и к знакомому заходил купить штуку одну… Садись, — он провёл дочь к чёрному большому авто. Всю дорогу они молчали. По обыкновению Москвы, машин был немало даже в ночное время. Многие проезжали мимо с ревущей в салоне музыкой, что раздражало предпринимателя. Он остановился резко и глянул на улицу: высокое стеклянное здание нагромождалось над ними. Куча маленьких стеклышек смотрели на отца с дочерью. Недалеко позади здания виднелась церковь, которая отвлекала внимание от офиса. Предприниматель вывел дочь из машины и провел на верхний этаж. Провёл в пустой кабинет. Кабинет явно необжитой и чужой. Предприниматель закрыл дверь стеклянного кабинета. — Я кое-что понял, доча… — он уставился в пол. — Перекрои совсем свои платья: а то такие, как ты носишь, были ещё при Брежневе, — он поднял на неё взгляд. — Ну а теперь, прощай, Мими, — он увидел обеспокоенные лазурные глазки дочери, но всё равно достал пистолет и нажал на курок, прежде чем Мими успела понять его намерения.