Стукачка

      Четвёртый класс даётся Даньке с ещё большим трудом, чем предыдущие. Нагрузка словно возросла в геометрической прогрессии. И конечно это никак не связано с той компанией мальчишек, с которыми у Дани завязалась дружба. После уроков они атакуют детские площадки, кошмаря малышню поменьше их самих, на домашнюю работу часто не остаётся достаточного количества времени. А у отца сейчас очень много дел по работе, и он просто не успевает следить за сыном.       Теперь у ребят появилось новое развлечение — задирать девочек. Они дёргают их за косички, задирают школьные юбки, ставят подножки. В общем делают всё, чем занимаются мальчишки в этом возрасте, на что учителя внимания часто не обращают. Тогда только родителям девочек приходится защищать своих дочерей.       Вот так, на одном из родительских собраний к Сергею Дмитриевичу подходит отец Светочки, которую Данька терроризировал целый месяц. Мужчина выглядит недовольно, но сдержанно. — Вы отец Данила? Я папа Светы. Ваш сын уже целый месяц издевается над моей дочерью: дёргает за волосы, юбку поднимает, бьёт. Порой она приходит со школы в слезах, а иногда и в синяках. Это никуда не годится. Я требую, чтобы вы поговорили с Данилом. — Я... да, конечно, я поговорю с ним. Я и не знал, что он таким промышляет. Примите мои извинения, такого больше не повторится, — Сергей Дмитриевич шокирован услышанным, ему стыдно за поведение сына. Он и не думал, что пока занят работой и не может уделять достаточно внимания ребёнку, его поведение настолько ухудшится. — Ещё раз извините.       Домой он возвращается ужасно недовольным. Сергей Дмитриевич придерживается мнения о взаимном уважении всех людей. Он считает неприемлемым оскорблять или наносить физические увечья ради смеха. И ему казалось, что даже с загруженным графиком достаточно справляется с воспитанием сына. Но, как оказалось, ему придётся взять сына в ежовые рукавицы, иначе он совсем отобьётся от рук. — Папа, ты вернулся? Ну как родительское собрание прошло? — кричит Данька из своей комнаты, пытаясь активно изобразить послушного ученика, делающего домашнюю работу. Как будто это не он всё время играл в приставку до возвращения отца. — Сынок, объясни-ка мне, почему ко мне подходит недовольный отец Светы и говорит, что ты обижаешь его дочь? Я недостаточно много разговаривал с тобой, недостаточно объяснял, что оскорблять и физически издеваться над кем-то — это плохо? — Сергей Дмитриевич заходит в комнату к сыну и сразу же начинает растёгивать ремень со своих брюк. — Пап, я не... Пап, не надо, я больше так не буду... — Данька не может оторвать взгляд от рук отца, его тут же окутывает страх, всё тело словно онемевает. — Если бы это был единичный случай, то я бы просто поговорил с тобой. Но ты целый месяц издевался над бедной девочкой, доводя её до слёз и синяков. Не думаю, что разговор уже поможет — Нет, пожалуйста... я правда больше не буду так... — ребёнок хнычет, скукожившись на стуле, он уже давно не получал по заднице и не очень-то хотелось бы снова. — Как "так", сынок? — с какой-то даже издёвкой спрашивает Сергей Дмитриевич, скрещивая руки на груди. — Издеваться над Светой. Честно-честно не буду, пожалуйста... — Я верю, сынок, что ты больше не будешь. Но выпороть тебя мне всё равно придётся, чтобы не сомневаться в этом, — отец подходит к сыну и крепко берётся за его плечо, с силой поднимая его со стула и ведя к кровати.       Даня даже не пытается сопротивляться, оказавшись рядом с кроватью, он медленно начинает снимать домашние штаны вместе с трусами. Подтягивает подушку к краю и укладывается на неё животом. Ягодицы сжимаются от страха и холода, пальцы рук мёртвой хваткой вцепляются в одеяло, а всё тело пробирает мелкая дрожь.       Первый удар всегда приходится неожиданно. Он выбивает вскрик и осознание, что время вспять уже не повернуть. Зная, что так получится, лучше бы он не трогал эту Светку. — Я думал, что мой сын понимает: обижать кого-либо, издеваться, оскорблять — неприемлемо. Но, как оказалось, это нужно ещё и объяснять.       Несколько ударов красиво ложатся на поверхность ягодиц, оставляя красные следы на бледной коже. По комнате расходится плачь и крики. Сергею Дмитриевичу больно это слышать, но он ничего не может сделать, кроме как сжать ремень покрепче и продолжать оставлять удары. Мужчина не может просто так оставить подобное поведение без внимания. Сегодня страдает одна девочка, завтра две, а через неделю ни один десяток людей. Издевательства нужно присягать на корню. — Я думал, что мой сын достаточно взрослый. Я могу спокойно посвятить время работе, пока она того требует. Но, видимо, мне придётся разорваться, чтобы уследить и за ней, и за тобой.       Данька кусает себя за руку. Он же взрослый! По крайней мере он так считал... ну а разве нет? Подумаешь, девочку обидел. Но раз папа злится, значит это не хорошо? — Смешно, наверное, было, да? Чего ж тогда сейчас не смеёшься, а плачешь? Представь тебя каждый день бы шпыняли так. Толкали, били, оскорбляли. И смеялись бы над тобой. Тебе бы понравилось?       Не понравилось бы... Дане бы это не понравилось. И почему он раньше не подумал об этом? Кроме боли в заднице его начинает грызть боль в душе.       Сергей Дмитриевич отвешивает последние шлепки и вдевает ремень в шлёвки, присаживаясь на кровать рядом с сыном. Всё тело мальчика сотрясается от рыданий, зад горит уже не так, как горят щёки от стыда. Ему стыдно перед Светкой и перед папой. — Пойми, что я хотел тебе донести. Никто не заслуживает такого отношения, нельзя бить и оскорблять других. Относись к людям так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе. Понимаешь? — Понимаю, — на всхлипе произносит мальчик. — И я не желаю больше слышать ни от других родителей, ни от учителей, что ты кого-то обижаешь. Если я ещё раз услышу о подобном инциденте, отлуплю в два раза сильнее. Ясно?       Данька тихо угукает. Он и с первого раза понял, кто захочет повторения этого ужаса? А перед Светкой надо будет извиниться. Пусть она и стукачка.