Глупость

Воздух пахнет травой и сигаретами, которые Лукас курил тайком от Эрики. В руке Майка тяжёлая бутылка — он почти не пьёт, только делает вид, потому что мать на кухне всё равно не спит и ждёт, когда дети перестанут громить подвал. Но дело не в матери. Дело в том, что если он выпьет, то перестанет контролировать мысли. А мысли — это единственное, что осталось между ним и Уиллом. Они всегда были. Мысли. Слишком долго. Майк помнит, как в десять лет ему казалось, что Уилл просто лучший друг. Лучше всех. А потом, в двенадцать, когда Уилл пропал, мир треснул — и трещина прошла ровно по тому месту в груди, которое теперь болело каждый раз, когда Уилл смотрел на него своими долгими, выжидающими глазами. Теперь август 1987. Через три дня — колледж. Один на двоих. Майк сам настоял. «Мы же паладин и клирик», — сказал он тогда, и все поверили, а Эл только пожала плечами. Они расстались тихо, будто и не было ничего. Но была. Только не любовь. Или любовь, но не та. — Господи, — выдыхает Майк и трёт лицо ладонью. Бутылка в другой руке теплеет. Нужно просто пережить эту ночь. Просто не смотреть на Уилла. Он отхлёбывает — маленький, чисто символический глоток. Жидкость обжигает горло, и на секунду становится легче. Трава под ногами мокрая от росы. Где-то в кустах стрекочет одинокий сверчок, сбившийся с ритма. Майк закрывает глаза и пытается дышать ровно. Вдох. Выдох. В подвале снова грохочет музыка — кажется, «The Cure». Кто-то (наверное, Дастин) орёт про то, что Роберт Смит — гений, а Лукас спорит, перекрикивая гитары. Майк почти успокаивается. Почти убеждает себя, что всё нормально. И в этот момент дверь с грохотом вылетает наружу. Из дома вываливается Макс — растрёпанная, в клетчатой рубашке нараспашку, абсолютно, бесповоротно пьяная. Она размахивает руками, будто отбивается от невидимых летучих мышей, а потом замечает Майка. Лицо мгновенно расплывается в безмятежной, счастливой улыбке. — Уиллер! — кричит она, подбегая и хватая его за плечи. Её пальцы цепкие, горячие, и от неё разит дешёвым ромом и вишнёвой жвачкой. — Ты не представляешь, я сейчас Лукасу рассказала, как мы в третьем классе... Майк едва успевает выставить бутылку в сторону, чтобы она не расплескалась. Макс несёт какую-то чушь про скейт и директора, про то, как она врезалась в урну, а потом у неё из рюкзака выпал доширак. Она хохочет, запрокидывая голову, и Майк невольно улыбается — потому что Макс в таком состоянии всегда была заразной. — ...и он сказал, что это травка, представляешь? Травка! — Она снова смеётся, но вдруг обрывает саму себя. Замирает с открытым ртом. Выпрямляется так резко, будто у неё внутри переключили тумблер. Майк напрягается. Он знает этот взгляд — мутный, отсутствующий, который за секунду становится ледяным и пронзительным. Много раз видел. Обычно после такого Макс начинала говорить правду. — Уиллер, — теперь её голос низкий, почти трезвый. Она всё ещё держит его за плечи, пальцы впиваются сильнее. — Ты идиот? — Что? — Майк моргает. — К чему ты... — Ты идиот, — повторяет она, но в голосе нет злости. Только какая-то бесконечная, усталая нежность. — Господи, вы оба идиоты. Она отпускает одно плечо и проводит ладонью по своему лицу, будто пытается собрать мысли в кучу. Смотрит в сторону дома, потом на небо, потом снова на Майка. В темноте её глаза блестят странно — то ли от выпитого, то ли от чего-то ещё. — Угомони Байерса, — говорит она наконец. — Он надоел рыдать о тебе. Майк замирает. Бутылка останавливается у губ. Сначала он не понимает. Слово застревает в голове, как заноза — и он прокручивает фразу снова и снова, пытаясь придать ей другой смысл. «Рыдать о тебе». — С чего бы... — он проглатывает воздух, и тот выходит комком. — С чего бы Уиллу рыдать по мне? Он чувствует, как кровь отливает от лица. Ноги становятся ватными. Всё внутри сжимается и одновременно проваливается куда-то вниз — как будто он снова в Изнанке, и земля уходит из-под ног. Макс смотрит на него секунду. Две. Потом её лицо медленно вытягивается, глаза расширяются — и там, в глубине, Майк видит настоящий, живой ужас. Не пьяный. Не наигранный. Тот самый, от которого волосы встают дыбом. — Я тебе ничего не говорила, — шепчет она побелевшими губами. Отступает на шаг. Ещё один. — Слышишь, Уиллер? Ничего. — Макс... — Ничего! — Она прижимает ладонь ко рту, и на секунду Майку кажется, что её сейчас вырвет. Но нет. Она просто смотрит на него с таким выражением, будто он только что при ней застрелил щенка. И прежде, чем Майк успевает что-то сказать или схватить её за руку, Макс разворачивается и влетает обратно в дом — с воплем «Уилл, прости, я дура, прости меня Уилли!» Хлопает дверь. Сначала громко, потом она медленно, со скрипом, открывается снова — кто-то не закрыл её как следует. Изнутри доносится приглушённый говор, смех Дастина, чей-то возглас «Макс, ты в порядке?» и снова музыка — уже другая, более медленная. Майк остаётся стоять. Бутылка выскальзывает из пальцев и мягко падает в траву. Он не замечает. Ветер трогает чёлку, шевелит край рубашки. Где-то сверху, в спальне, зажигается свет — на секунду и гаснет. Может, Холли выглянула. Может, кто-то из родителей. Он прокручивает фразу снова. И снова. И снова. «Рыдать о тебе». О тебе. Не от тебя. О тебе. Сердце стучит где-то в горле, и каждый удар отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках ушей. Майк чувствует, как дрожат руки — мелкой, противной дрожью. Он сжимает их в кулаки, потом разжимает. Потом делает глубокий вдох, и этот вдох пахнет травой, сырой землёй и той самой трещиной у него в груди, которая сейчас пульсирует так сильно, что хочется заорать. Через пару минут он решает: всё, хватит. Он зайдёт сейчас. Найдёт Уилла. Они поговорят. По-настоящему. В первый раз за всё лето. В первый раз за последнее время. Майк вытирает потные ладони о джинсы и идёт к крыльцу. Каждый шаг даётся с трудом — колени подгибаются, но он не останавливается. Поднимается на две ступеньки. Останавливается у двери. Слышит, как внутри кто-то плачет — нет, не плачет, просто дышит тяжело и часто, и этот звук заставляет его сердце пропустить удар. Он толкает дверь. И в Майка почти влетает Уилл — спотыкается на пороге, хватается за косяк, но всё равно падает вперёд, прямо в чужие руки. Сзади доносится приглушённый смех Дастина и хлопок ладони о ладонь — кажется, они с Лукасом только что вытолкнули Байерса на улицу. Майк ловит Уилла. Тот — тёплый, пьяный, пахнет чем-то сладким и дешёвым виски, который они стянули у отца Лукаса. Уилл тяжело дышит, щекой трётся о плечо Майка, но потом вдруг выпрямляется — насколько может. Майк кладёт руки ему на талию, чтобы тот не упал. Уилл смотрит вниз. На его пальцы. Медленно поднимает взгляд — к груди, к шее, к губам. Останавливается. В темноте крыльца глаза Уилла кажутся почти чёрными. — Кажется, я сейчас сделаю глупость, — тихо говорит он. Голос дрожит. Совсем чуть-чуть. Майк смотрит на него — на родинку у виска, на приоткрытые губы, на эту вечную, выученную за годы осторожность. — Кажется, я тоже, — отвечает он. И всё. Никто не делает шаг — они просто оказываются ближе. Губы встречаются так быстро, что у Майка темнеет перед глазами. Или это не от скорости. Или от того, что внутри что-то с грохотом обваливается — и наконец-то становится легче. Пальцы Уилла зарываются в волосы Майка. Дышит он часто и сбивчиво, и Майк чувствует, как у того колотится сердце — или это у него самого? Уже не разобрать. Они оба счастливы. Пьяны. Дураки. Майк смеётся в поцелуй. Уилл тоже. Перемены. Они и правда будут.