Алое сердце Севера

Глава 2 Повозка тряслась по ухабам. Дорога шла вверх, в холмы, и колёса то и дело подскакивали на камнях, отдаваясь дрожью в спинах и зубах. Омеги дремали, прижавшись друг к другу — не от тепла, а от бессознательной потребности чувствовать рядом живое плечо. Сено под ними давно сбилось в жёсткие комья, пахло пылью и страхом. Занимался рассвет. Туман наползал с низин белым покрывалом, скрадывая очертания деревьев, и повозка плыла сквозь него, как сквозь молоко. Где-то высоко первые лучи солнца пытались пробиться сквозь облака — тонкие, бледно-розовые, ещё без тепла. Впереди, за пеленой тумана, угадывалось что-то огромное и тёмное. Скала Поющих Духов. Они почти на месте. Повозка остановилась. Впереди, в тумане, вырастала скала — чёрная, мокрая от росы, рассечённая трещиной, как раскрытая пасть. Из трещины тянуло холодом и чем-то древним, чего не должно касаться живое. Омег начали вытаскивать из повозки. Ноги не слушались, затекли от долгой тряски. За всё время пути им не давали еды, только воду. Они сбились в дрожащую, обессиленную кучку, жались друг к другу, словно ища защиты. Никто не говорил — не было сил. Сумеречные погнали их ко входу в пещеру — молча, без окриков, просто надвигаясь серой стеной, и омеги попятились, спотыкаясь о камни. Они вступили в темноту пещеры. Факелы на стенах давали мало света — только выхватывали из мрака мокрые камни и дрожащие тени. Омеги щурились, пытаясь разглядеть хоть что-то, спотыкались, жались друг к другу теснее. Когда глаза немного привыкли, они смогли разглядеть фигуру — невысокую, сгорбленную, укутанную в тёмный плащ до самой земли. Лица было не видно. — Заклинатель. Мы привели восьмерых, — голос Ведущего прозвучал глухо, и он замер в почтительном поклоне. Заклинатель медленно оглядел сбившуюся кучку омег. Взгляд его был тяжёлым, ощутимым почти физически — как прикосновение холодных пальцев. — Значит, восемь. Хорошо. Он сделал знак рукой — и Сумеречные, пятясь, покинули пещеру. Шаги стихли. Заклинатель обошёл их вокруг. Шаги были тихими, шаркающими, но от этого не менее жуткими — как будто мышь скреблась в тишине. — Встаньте в линию, — скомандовал он. Омеги растянулись в неровную линию. Ноги не слушались. Чимин вцепился в рукав Сокджина и не отпускал, пока тот мягко не разжал его пальцы. — Борам, — позвал Заклинатель куда-то за спину. И в свет факелов вышел альфа. Огромный — настолько, что омеги попятились, не сговариваясь. Плечи заслоняли свет, лицо оставалось в тени. От него веяло жаром и чем-то звериным. — Сейчас будет произведён первичный Отбор, — провозгласил Заклинатель. Он достал откуда-то из складок плаща пучок сухих трав, поднёс к ближайшему факелу и задул пламя, оставив травы тлеть. Густой, удушливый дым пополз по пещере. Запах был терпкий, горький, от него першило в горле и тяжелела голова. Заклинатель начал читать заклинание на непонятном языке — низко, монотонно, обходя альфу кругом. Слова падали в тишину, как камни в воду. Когда он закончил, то сделал шаг назад. — Приступай. Альфа выпрямился. Вдохнул. Подошёл ближе — каждый шаг отдавался дрожью под ногами. …И вдруг он выпустил доминантные феромоны. Как удар. Волной, плотной и горячей, как воздух перед пожаром. Горький, дымный запах забился в нос, в горло, в лёгкие. В голове зазвенело. Ноги подкосились, и омеги рухнули на каменный пол. Двое закорчились в судорогах. Суставы выворачивало под неестественными углами, кости ломались. Показались волчьи хвосты и уши. Насильственный оборот выламывал их тела, как невидимая рука ломает сухие ветки. Когда всё закончилось, на полу лежали два бездыханных омеги в волчьих формах — изломанные, застывшие в неестественных позах. Остальные, не обернувшиеся, лежали на камнях, пытаясь отдышаться. Тело не слушалось. Лёгкие горели. Туман в голове медленно рассеивался. Чимина стошнило — желчью, потому что в желудке было пусто. Сокджин, хватаясь за горло, сипло втягивая воздух, подполз ближе и положил ладонь ему на затылок. — Всё закончилось… Всё прошло. Тише… — Второй отбор — через три дня, — голос Заклинателя прозвучал буднично, словно он говорил о погоде. Он мотнул головой в тёмный угол пещеры: — Там найдёте пищу и воду. Борам. Прибери. И направился к выходу, не оборачиваясь. Борам, огромный альфа, молча взял бездыханные тела за хвосты и потащил их прочь. Волчьи тела волочились по камням, оставляя тёмный след. Омеги смотрели, не в силах отвести глаз, пока Борам не скрылся за пределами пещеры. Снаружи кто-то задвинул вход огромным валуном. Глухой, тяжёлый звук прокатился под сводами — и наступила тишина. Омеги застыли. Только что двое из них погибли. Только что их заперли в каменном мешке. На три дня. Чимина трясло — мелко, непрерывно, как в лихорадке. Тэхён сидел, поджав ноги к груди, и смотрел в одну точку перед собой. Феликс лежал на спине и не мигая глядел на пламя факела — единственное, что двигалось в этой тишине. Сокджин молча гладил Чимина по голове. Остальные двое тихо скулили и плакали от страха. Единственным освещением, оставшимся в пещере, были угасающие факелы. Сокджин отпустил Чимина и поднялся. Ноги ещё дрожали, в голове шумело, но он заставил себя идти. Шаг. Ещё шаг. Каменный пол качался под ним, как палуба лодки в шторм. Он добрался до угла, куда указал Заклинатель. Там лежал мешок — грубая ткань, перевязанная верёвкой. Внутри — вяленое мясо и несколько кусков хлеба, сухого, но не заплесневевшего. Рядом валялась простая глиняная чаша. По стене тонким ручейком стекала вода — собиралась в небольшую лужицу на полу и уходила куда-то под камень. Сокджин прислонил чашу к стене, туда, где был небольшой выступ, и вода медленно наполняла её. Она была ледяной и чистой. Он сделал глоток. Зубы заломило, но голова немного прояснилась. Сокджин снова набрал в чашу воды, подошёл и дал Чимину. Тот выпил, давясь и расплёскивая, но сделал несколько глотков. Затем — Тэхёну, Феликсу и двум другим омегам. Чаша пошла по кругу. Есть не хотелось никому. Он сел на пол, прислонился спиной к холодной стене и обвёл всех взглядом. Медленно, спокойно. — Меня зовут Сокджин. Можно просто Джин. Мне двадцать зим. Я из деревни лекарей, что за Южными холмами. — Я Феликс. Из обычной деревни. Мне восемнадцать зим. Сокджин повернулся к всё ещё всхлипывающему Чимину. — А тебя как зовут? Откуда ты? Тот вытер нос рукавом. Глаза красные, но голос уже почти не дрожал. — Меня зовут Чимин. Я из Южных земель. Мне восемнадцать зим. Наша стая занимается заготовкой древесины для соседних стай. Затем представились двое других омег. Один — из деревни Чимина, земляк, семнадцать зим. Второй — с восточных земель, девятнадцать. — А ты откуда? — спросил Джин у Тэхёна. Тот перевёл на него пустой взгляд. И ничего не ответил. Чимин повернулся к Тэхёну. — Ты не скажешь, да? Не хочешь? — А зачем? — Тэхён переместился к стене, поодаль от Джина. — Друзьями мы стать не успеем. Не стоит привязываться друг к другу. Чимин опустил голову. Ничего не ответил — только плечи чуть дрогнули. Джин встретился взглядом с Тэхёном и кивнул. Он понимал. И от этого было только горше.

***

Сокджин негласно взял на себя роль старшего. Он распределял скудные запасы между всеми — по куску хлеба и полоске вяленого мяса, воды хватало всем. Успокаивал, если кто-то снова начинал плакать. Рассказывал смешные истории — те самые, что рассказывал когда-то младшим братьям и сёстрам у очага. И только Тэхён держался особняком. Не участвовал в разговорах. Не обсуждал. Лежал у дальней стены, поджав ноги, и смотрел в темноту. Факелы давно погасли. Теперь они сидели в полной тьме — густой, плотной. От этого было ещё страшнее. Голоса звучали глухо, и каждый шорох камня заставлял вздрагивать. — Как вы думаете, — спросил Тиян, земляк Чимина, — что они сделают в следующий раз? — Не знаю, — ответил Сокджин. Голос у него был усталый, но ровный. — Но я бы больше не хотел испытать то, что испытал. — Может, нас отпустят? — робко предположил второй омега. — Сомневаюсь, — отозвался Феликс. — Они не зря нас тут собрали. Чимин повернулся к Тэхёну. Он всё это время пытался с ним заговорить — осторожно, по чуть-чуть, — но в ответ получал лишь молчание. — А ты что думаешь? Тэхён наконец повернулся. В темноте его лица было не видно, только голос прозвучал — глухо, без злости, но и без надежды. — Зачем гадать? Какой смысл? Вы были готовы к тому, что случилось на первом отборе? Не думаю, что нас ждёт что-то хорошее. Он снова отвернулся к стене и затих. Все молчали. Они потеряли счёт времени. В темноте оно тянулось густо, как смола. Ни утра, ни ночи — только дыхание, шорох камней и редкие голоса. Сокджин продолжал ухаживать за всеми. За делами мысли отступали — и это было спасением. Набрать воды. Проверить, не слишком ли холодно у дальней стены. Укрыть чьи-то плечи своей верхней одеждой. Лишь бы не сидеть без дела. Лишь бы не думать. Феликс почти не участвовал в разговорах. Он лежал на спине, смотрел в невидимый потолок и иногда беззвучно шевелил губами — не то молился, не то вспоминал. Чимин держался ближе к Джину. Иногда, чтобы заполнить тишину, он рассказывал о своей деревне — о заготовке древесины, о том, как пахнет свежая щепа, о младшем брате Донуке. А потом рассказал о Юбине — о том, как тот выбежал наперерез отряду, как хотел спасти его. Голос сорвался. И новая истерика захлестнула его — беззвучная, сотрясающая плечи. Джин просто прижал его к себе и держал, пока не стихло. А потом, когда они всё-таки забылись тяжёлым сном, огромный валун, загораживающий вход, наконец отодвинули. Скрежет камня разорвал тишину. В пещеру проникли скупые лучи утреннего солнца — бледные, но ослепительные после трёх дней темноты. Омеги зашевелились, поднимаясь на нетвёрдых ногах, щурясь до боли в глазах, пытаясь рассмотреть вошедших. Первым вошёл Заклинатель. За его спиной, заполняя проход, двигались шестеро Сумеречных — серые плащи, капюшоны, молчание. Свет факелов в их руках заметался по стенам, резанул по отвыкшим глазам. Заклинатель остановился перед омегами. Оглядел их — неспешно, как оглядывают скот на ярмарке. — Ритуал второго Отбора, — произнёс он. Голос был сухим, бесцветным. — Пробуждение сущности. Омеги переглянулись. Джин стоял неподвижно, но внутри у него всё оборвалось. Только сейчас, услышав эти слова, он начал понимать — по-настоящему, до дрожи, — в чём смысл Отбора. Не просто забрать. Не просто сломать. Разбудить то что никогда не просыпалось. Сущность. Заклинатель сделал знак рукой. — Держите их. Шестеро Сумеречных шагнули вперёд. Каждый схватил своего омегу со спины и заломил руки — жёстко, без усилия, но и без пощады. Никто не сопротивлялся — сил не было, да и смысла тоже. Только Чимин дёрнулся в первый миг, и ему тут же выкрутили руки сильнее. Он тихонько застонал от боли и замер, закусив губу. Заклинатель подходил к каждому по очереди. Наклонялся к самому уху и шептал древнее заклинание — слова тягучие, незнакомые, от которых воздух становился плотным. Затем опускал пальцы в небольшой котелок и проводил ими по лбу омеги — медленно, оставляя влажный след. Пахло горько и терпко, как пахнут травы перед грозой. Тэхён стоял с вывернутыми за спину руками и ждал. Холодные пальцы Заклинателя коснулись его лба, оставляя влажный, горько пахнущий след. Шёпот древних слов заполз в уши, в голову, куда-то глубже, куда не должна была проникать чужая воля. Сначала ничего не происходило. А потом голова начала пустеть. Мысли таяли, как снег на ладони. Он попытался удержать хоть что-то — лицо бабушки, запах дома, — но образы ускользали, сменяясь густым туманом. И сквозь этот туман, издалека, как со дна колодца, донёсся приказ. Не голос — что-то глубже, древнее, не имеющее слов. "Обернись". Тэхён тряхнул головой. Пелена перед глазами дрогнула. Он зажмурился, заставил себя дышать. Нет. "Обернись". Внутри что-то шевельнулось. Огромное, горячее. Оно рванулось наружу, пытаясь защитить своего хозяина от чужого вторжения. Сущность, спавшая всю его жизнь, впервые попыталась проснуться по-настоящему — не во сне, не в полузабытьи, а здесь, сейчас, на зов Заклинателя. Но бабушкины травы держали. Тэхён почувствовал, как всё сжимается внутри. Он пил отвары всю свою жизнь. Бабушка давала их ему с тех пор, как он себя помнил. Подносила кружку с мутной, пахнущей полынью жидкостью и говорила одно и то же: — Никто никогда не должен увидеть твоего волка. Иначе тебя не оставят в покое. А в тот день, когда пришли Сумеречные, она дала ему особенно горький отвар — тёмный, густой, от которого сводило челюсти. — Выпей всё. Этого хватит надолго. И он выпил. До дна. Теперь эти травы боролись с заклинанием. Сущность рвалась наружу. Что-то вдавливало её обратно. Он стоял, стиснув зубы, — и не мог даже закричать. "Обернись". Холодный пот тёк по вискам, срывался каплями на плечи. Тело содрогалось крупной дрожью. Суставы выкручивало, словно невидимая рука медленно, без жалости, выламывала. Его трясло. Уши заложило, и все звуки — дыхание, стоны, крики, шорох плащей — исчезли, сменившись густым, ватным гулом. А перед глазами плыла красная пелена — пульсирующая в такт сердцу. Он не знал, сколько это продолжалось. Может — мгновение. Может — вечность. Время перестало существовать. Осталась только боль и алая тьма за сомкнутыми веками. А потом его отпустили. Пальцы Сумеречного разжались. Тэхён рухнул на холодный каменный пол, не успев подставить руки. Удар выбил остатки воздуха из лёгких. Он лежал, прижавшись щекой к камню, и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Но внутри — впервые за долгие минуты — было тихо. Сокджин рухнул рядом. В груди горело, перед глазами плыли тёмные пятна. Он повернул голову — Тэхён лежал совсем близко. Они встретились взглядами. Дышали тяжело, в унисон. — Тэхён… — прохрипел он. Голос был сорванный, едва слышный. — Меня зовут Тэхён. Семнадцать зим. И закрыл глаза. Сокджин протянул руку. Нащупал ледяные пальцы Тэхёна и слегка сжал. Феликс лежал рядом с Чимином и тяжело дышал. Грудь ходила ходуном, в висках стучало. Он повернул голову — медленно, через силу — и замер. В трёх шагах от него лежал Тиян. Чуть дальше — второй омега, тот, с восточных земель, имени которого он так и не запомнил. У обоих из-под губ виднелись прорезавшиеся клыки — тонкие, острые, не успевшие спрятаться обратно. На руках вместо ногтей проступили когти, и они впились в каменный пол, будто даже после смерти тела пытались удержаться за жизнь. Глаза Тияна были открыты, из уголков стекала кровь. В них застыл ужас — последнее, что он увидел. Оба были мертвы. И тут же раздался голос Заклинателя — сухой, бесцветный. — Унесите их. Он перевёл взгляд на оставшихся четверых — взгляд, в котором не было ни интереса, ни удовлетворения, ни жалости. Пустота. — Последний ритуал пройдёт в древнем капище. Через три дня. Плащ прошелестел по каменному полу, и Заклинатель скрылся в проходе. Сумеречные подхватили тела — Тияна и второго омеги — и вынесли вслед за ним. Волчьи когти проскрежетали по камню. Огромный валун с глухим стоном закрыл вход. И снова — темнота. Тишина. Они снова остались в темноте. На ощупь доползли до стены, прижались спинами к холодному камню. Дышали. Молчали. Приходили в себя. И вдруг Джин заговорил. Голос был тихий, но в темноте прозвучал отчётливо. — Вы заметили? Мы — единственные, кто не обернулся в волчью форму. Ни в первый раз, ни сейчас. — Да, — глухо отозвался Тэхён. — Так вот по какому признаку идёт Отбор, — поддержал Феликс. В его голосе не было удивления — только горькое понимание. — Я никогда в жизни не принимал волчью форму, — тихо сказал Чимин. — И я, — откликнулся Сокджин. — Я тоже, — сказал Феликс. Повисла короткая пауза. — А ты, Тэхён? — спросил Джин. — И я. Снова тишина. Джин сидел, прижавшись затылком к камню, и смотрел в темноту. — Зачем им омеги, у которых сущности никогда не проявлялись? Вопрос повис в воздухе. Никто не ответил. Да и ответа у них не было.

***

Через три дня валун снова отодвинули. Знакомый скрежет камня, знакомый свет, резанувший по глазам. Заклинатель вошёл в пещеру первым, за его спиной темнели силуэты Сумеречных. — Выходите, — приказал он. Омеги потянулись к выходу. Ноги после трёх дней неподвижности слушались плохо, мышцы затекли. Они выходили наружу и щурились — солнце было неярким, но после кромешной тьмы даже его мягкий свет казался ослепительным. Воздух пах влажной землёй, хвоей и свободой, которой у них не было. Их снова посадили в повозку. Заклинатель устроился там же, но поодаль — закутанный в плащ, молчаливый, как изваяние. Отряд двинулся в путь. Никто не задавал вопросов. Да и зачем? Каждый понимал: ничего хорошего их не ждёт. Слова кончились ещё там, в пещере. Повозка тряслась по камням. Сначала они ехали между скал — серых, отвесных, уходящих в самое небо. Затем дорога нырнула в густой лес. Ветви смыкались над головой, солнечные пятна дрожали на лицах. Пахло прелой листвой и чем-то древним, как сама земля. Они ехали полдня. Наконец повозка остановилась у небольшого, крепкого дома, сложенного из потемневших от времени брёвен. Лес расступался здесь, образуя поляну, и дом стоял в центре — одинокий, молчаливый, без единого огонька в окнах. Заклинатель вылез первым. — Вылезайте и заходите в дом. Джин, Чимин, Тэхён и Феликс выбрались из повозки, помогая друг другу, и на негнущихся, затекших ногах пошли к дому. Земля под ногами была мягкой, усыпанной хвоей, и каждый шаг давался с трудом. В сенях Заклинатель остановил их. — Сегодня ночуете здесь. Завтра вас подготовят для ритуала Привязывания. Он помолчал. Обвёл их взглядом — пустым, ничего не выражающим. — И не вздумайте пытаться бежать. Дом охраняют Сумеречные. С этими словами он толкнул дверь в единственную комнату. Внутри не было ничего — ни стола, ни окна. Только потухшая печь. Только несколько мешков, набитых соломой, лежали вдоль стен, служа постелью. В углу, слева от двери, темнел ещё один мешок — с припасами. Пахло пылью, сухой травой и запустением. Омеги зашли в комнату и остановились, оглядывая пустые стены. Здесь им предстояло провести последнюю ночь перед ритуалом. — Советую вам сегодня выспаться, — произнёс Заклинатель. — Завтра у вас будет тяжёлый день. - Он усмехнулся. Дверь закрылась. Засов снаружи лязгнул. Омеги расположились на мешках с соломой. Такая простая вещь — почти постель — после каменного пола пещеры казалась роскошью. — Вы знаете, что такое ритуал Привязывания? — робко спросил Чимин. Джин покачал головой. — Нет, Чими. Даже представить не могу. — Если хорошо подумать... — Тэхён устроился поудобнее, привалившись спиной к бревенчатой стене. — Существует Великий Отбор. Для него выбирают молодых немеченых омег. Для Верховных альф. Все переглянулись. Тэхён говорил медленно, будто раскладывал мысли по порядку — те самые, что крутились в голове все эти дни. — На первом отборе омег заставляют насильно принять волчью форму. На втором — пытаются разбудить сущность. Он замолчал. Что-то крутилось на языке, но никак не складывалось в слова. — Привязывание... — начал он и осёкся. — Привязка к альфе, — подал голос Феликс. Джин подался вперёд. — Что? — Привязка к альфе, — повторил Феликс. Голос у него был тихий, но уверенный. — Легче привязать спящую сущность. Зверь не сопротивляется. Он покорно принимает альфу. Повисла тишина. Тэхён медленно повернул голову к Феликсу. — Откуда ты это знаешь? Феликс посмотрел на него своими светлыми, странно спокойными глазами. — Я наблюдательный. Все замолчали.

***

Ранним утром, когда солнце ещё пряталось за деревьями и серый туман цеплялся за ветки, засов скрипнул. Дверь открылась. В комнату вошёл Заклинатель, а следом за ним, словно тени, скользнули три безмолвных омеги. — Подготовьте их, — приказал он. Омеги задвигались быстро, привычно. Один принялся растапливать печь, второй вносил вёдра с водой, третий расстилал на полу грубую ткань. Никто не проронил ни слова. Их лица были пусты, движения точны — казалось, они давно забыли, что такое воля. Заклинатель вышел, предварительно сунув одному из омег небольшой горшочек. Джина, Чимина, Тэхёна и Феликса раздели донага и вымыли прямо на деревянном полу. Вода стекала по плечам и спине, заставляя вздрагивать. Затем безмолвный омега взял горшочек, распечатал его. Внутри оказалось масло — густое, золотистое, пахнущее незнакомыми травами, терпко и сладко одновременно. Их начали натирать этим маслом — от шеи и до пяток. Медленно, тщательно, как натирают драгоценный товар перед продажей. Затем из мешка достали одежду — нарядную, но неудобную, сшитую явно не для тепла. Их одели. Ткань легла на промасленную кожу неприятно, чуждо. Старший из безмолвных омег подошёл к двери и трижды постучал. Дверь открылась, и в комнату снова вошёл Заклинатель. В руках у него было четыре маленьких пузырька с тёмной жидкостью внутри. Он обвёл омег взглядом и подошёл ближе. — Выпейте это. Тэхён взял пузырёк, но не спешил открывать. Он смотрел на тёмную жидкость, и в груди у него холодело. Заклинатель перехватил его взгляд. — Вы же не хотите, чтобы вас заставили, — произнёс он ровно, без угрозы, но и без сочувствия. — Так что пейте. Омеги переглянулись. Джин первым откупорил крышку, за ним — Чимин, Феликс, и наконец Тэхён. Как один, они запрокинули головы и залпом влили в себя горький отвар. Заклинатель ждал. Первым жар почувствовал Чимин. Он начался где-то под корнями волос — тёплый, почти приятный, — и медленно пополз вниз, к шее, к плечам, к груди. Щёки запылали. Ткань на плечах вдруг стала невыносимой — не просто грубой, а обжигающей, как прикосновение раскалённого металла. Он повернулся к остальным. Джин тяжело дышал, стиснув зубы. Феликс зажмурился, по лицу его текли капли пота. Тэхён сидел, вцепившись пальцами в солому, и мелко дрожал. Лица у всех были красные, движения — резкие, дёрганые, словно что-то невидимое терзало их изнутри. Вскоре каждое прикосновение одежды начало отзываться такой болью, будто они горели в огне. Омеги застонали, захрипели и начали сдирать с себя нарядные ткани — рвали их, тянули, не разбирая, где шов, а где кожа. Ногти царапали промасленную плоть, оставляя алые полосы, и от этого становилось ещё больнее. Боль накатывала волнами, в глазах всё плыло, в голове стоял густой, ватный туман. Они не понимали, где находятся. Только жар. Только боль. Заклинатель нахмурился. Так не должно было быть. Масло и отвар, призывающие течку, должны были мягко разбудить желание, усилить его, подготовить тела к принятию альф. Но это... Это было не возбуждение. Это была агония. Он бросил взгляд в открытую дверь. Солнце уже касалось верхушек деревьев. Ждать больше нельзя. Пора. — Эй! — позвал он. В дом шагнули Сумеречные. — Грузите их в повозку. Отправляемся. Сумеречные шагнули к омегам. Схватили их — ничего не соображающих, мечущихся в жару, полураздетых, в клочьях разорванной одежды — и потащили наружу. Там, не церемонясь, бросили в повозку. Тела ударились о доски, но никто даже не вскрикнул — слишком глубоко они погрузились в боль. Отряд тронулся. Впереди было капище. Они прибыли на место через несколько часов. Капище. Священное место. Мост между миром живых и миром духов. Огромные каменные плиты, вросшие в землю так давно, что уже не разобрать, где дело рук, а где — природа. Вокруг алтаря горели очищающие костры — высокие, жаркие, бросающие пляшущие тени на вековой камень. Безмолвные фигуры, укутанные в плащи, кидали в огонь пучки трав. Удушающий запах витал повсюду — густой, горький, от которого воздух шёл рябью и тяжелел в лёгких. Омег выгрузили из повозки. Они не шли — их тащили. Тела горели, перед глазами всё плыло, мысли рассыпались, как сухие листья. Они не понимали, где находятся. Только жар. Только боль. Их бросили на алтарь. Заклинатель обошёл алтарь широким кругом и остановился. Замер, глядя на четверых омег, распростёртых на камне. Он смотрел на них недолго. Затем отвернулся и приступил к работе. Время потекло. Сначала он обошёл капище по внешнему кругу. Медленно, размеренно, останавливаясь через каждые несколько шагов. Безмолвные фигуры в плащах расступались перед ним и снова смыкались за спиной. Он что-то шептал — слов было не разобрать, только монотонный, тягучий звук, вплетающийся в треск костров. Иногда он наклонялся и чертил на камнях знаки — углём, что оставлял тёмные, жирные линии. Потом он вернулся в центр, к алтарю. Достал из складок плаща небольшую ступку и принялся растирать травы. Мерные, круговые движения пестика. Трава поддавалась медленно, с хрустом, и этот звук — сухой, ритмичный — казался единственным живым в замершем капище. Он добавлял капли из пузырьков, перемешивал, снова растирал. Пахло терпко и горько. Иногда ветер доносил этот запах до костров, и тогда пламя вздрагивало и гудело громче. Безмолвные фигуры продолжали кидать травы в огонь. Они двигались безостановочно, как заведённые, — подходили к кострам, бросали пучки, отходили, снова подходили. Никто не проронил ни слова. Только шелест плащей по камню, только шорох трав в огне. Солнце медленно ползло к закату. Тени становились длиннее, костры — ярче. Воздух над капищем дрожал от жара и дыма, и сквозь эту рябь алтарь казался плывущим, нереальным. Заклинатель закончил со ступкой и перешёл к пузырькам. Он выстроил их в ряд на плоском камне — четыре, шесть, восемь. Каждый был разного оттенка: тёмно-зелёный, мутно-жёлтый, густо-чёрный. Он брал их по очереди, подносил к свету костров, капал в общую чашу. Жидкости смешивались не сразу — сначала расходились слоями, потом, под его шёпот, начинали сливаться в одно. Чёрное. Густое. Маслянистое. Время шло. Солнце коснулось краем горизонта. Небо на западе налилось красно-оранжевым, и отсветы упали на алтарный камень, на неподвижные тела омег, на склонённую фигуру Заклинателя. А он всё работал — не спеша, не отвлекаясь, будто не было ничего важнее этого ритуала. Будто весь мир сузился до круга костров и камня в центре. Когда солнце село окончательно и темнота сомкнулась над капищем, костры стали единственным источником света. Заклинатель выпрямился. Чаша в его руках была полна. Знаки на камнях чернели отчётливо, глубоко. Травы в кострах прогорели до углей, и теперь огонь горел ровно, без дыма, чистым, высоким пламенем. Он поднял голову к небу. Там, среди звёзд, начинала свой путь луна — пока ещё бледная, но уже обещающая налиться кровью.

***

Они очнулись одновременно — четверо обнажённых омег на холодном алтарном камне древнего капища. Тэхён, чей внутренний зверь забился в истерике от вони жженых трав. Рядом тихо всхлипывал Чимин, прижимаясь к боку Сокджина, самого старшего, который даже сейчас пытался укрыть их своим телом. Феликс, бледный как смерть, смотрел в небо, где полная луна наливалась кровью. Их одежды были разорваны, а кожа блестела от масел. - Отбор завершен», — прогремел голос Заклинателя. — Четыре чистейших сосуда для альф Верховной Стаи. До рассвета вы станете их истинными. Или умрете на этом камне. Четыре фигуры выступили из темноты. Они двигались молча — огромные, плечистые, в тяжёлых плащах, спадающих до земли. Костры бросали отсветы на их лица, но глаз было не разглядеть — только твёрдые линии скул, только плотно сжатые губы. От них веяло опасностью. Заклинатель склонил голову — не подобострастно, но с почтением. Он наполнил четыре чаши из того самого сосуда, что готовил весь вечер. Чёрная, густая жидкость не плескалась. — Зелье, вызывающее гон, — произнёс он. Голос прозвучал тихо, но в тишине капища каждое слово упало отчётливо. Он протянул первую чашу. Альфы медленно выпили содержимое и сделали шаг к алтарю. Заклинатель отступил.