Часть 1
16 мая 2026 г., 12:05
Джонни МакТавиш был человеком, который не умел делать ничего просто. Просто подойти? Скука. Просто написать в мессенджере: "Саймон, выходи, я у подъезда"? Не впечатляюще. Слишком буднично для чувств, которые разрывали его изнутри. Сама его душа была устроена как детонатор: либо тишина, либо взрыв, который сносит крышу.
Нет. Если уж приглашать Саймона "Гоуста" Райли на свидание, то делать это нужно с размахом. С таким, чтобы у лейтенанта отвисла челюсть, а маска едва не сползла на подбородок.
План родился сам собой, как всё безумное и гениальное: вечер, спецодежда, альпинистская страховка, в зубах — шикарный букет алых роз, которые уже успели исколоть ему полщеки, и драматичный вход через окно, где Райли в этот самый час обычно пил свой отвратительный черный чай и смотрел новости.
Синие сумерки, которые превращают стекла многоэтажек в зеркала. Спецовка, взятая из шкафа, страховка проверенная трижды (один раз Прайсом, который вздыхал и качал головой, но все же завязал узел). И главное оружие: шикарный букет алых роз, таких крупных, бархатных и махровых. Джонни зажал их в зубах, проверяя снаряжение. Стебли остервенело кололи щеки, а он улыбался, ибо другого пути не было.
Сейчас МакТавиш стоял на плоской, продуваемой всеми ветрами крыше. Звезды нависали так низко, будто хватало протянуть руку, и зачерпнуть пригоршню ледяного света. Внизу, под ногами, спал город. Мириады желтых и белых окон, редкие блики фар, далекий, спокойный гул, точно дыхание спящего великана. Где-то там, на шестом этаже, горело единственное важное окно. Тёплый, тусклый свет, манящий свет.
— Ты уверен, сержант? — голос капитана Прайса раздался за спиной негромко, почти ласково, но с тем самым предупреждающим тоном, от которого у любого солдата мурашки бегут по позвоночнику. Капитан стоял рядом, руки в карманах, а во рту неизменная сигара. Рядом переминался с ноги на ногу Газ, нервничал, но при этом улыбался во все тридцать два.
— Абсолютно, сэр, — Джонни вновь поправил лямки, перекладывая букет в руки. — Гоуст заслуживает запоминающегося вечера.
— Он может пристрелить тебя на месте, — заметил Прайс без особого беспокойства. — Просто предупреждаю.
— Тогда умру красиво, — усмехнулся МакТавиш криво, дерзко, по-мальчишечьи, хотя в горле стоял ком. — С розами в зубах. Впишут в историю отряда как самого романтичного идиота.
— Ты неисправим, — Прайс покачал головой и сделал шаг назад, пряча улыбку за высоким воротником куртки. — Газ, держи фонарь.
Джонни глубоко вдохнул; запах роз, ночного города и собственной отчаянной храбрости. Закрыл глаза на секунду, а потом шагнул с крыши вниз, в холодную пустоту, к единственному окну, за которым горел свет и ждал человек, ради которого стоило рисковать шеей.
Сердце колотилось где-то горле, перекрывая кислород, выжигая лёгкие изнутри. Это был не страх высоты, чёрт, он прыгал с вертолётов в горячие точки, где земля уходила из-под ног быстрее. Нет, это был страх неправильности. Ледяной, липкий ужас перед тем, что всё, что он чувствовал последние месяцы; эти бессонные ночи, эти взгляды исподтишка, это бешеное биение пульса при каждом появлении Саймона в дверях, окажется просто его личной, никем не разделяемой галлюцинацией.
Боялся, что взгляд Саймона станет ледяным. Таким, с каким смотрят на врага перед тем как спустить курок. Джонни видел этот взгляд сотни раз. И каждый раз его пробирало до костей, ибо в нем не было ничего, кроме смерти. Но страшнее всего было представить, что этот взгляд, мёртвый и невидящий, обратится на него.
Джонни вдруг осознал, что замирать на верёвке — не самая лучшая идея. Узлы скользили. Ветер выл, как раненый зверь. Спуск был скользким и неправильным. Стена веяла холодом, пальцы мерзли даже в перчатках, а верёвка казалась слишком тонкой. Джонни спускался медленно, считая этажи. Девятый. Восьмой. Седьмой. И наконец-таки шестой.
Верёвка качнулась в последний раз и Джонни замер напротив стекла, болтаясь в полуметре от подоконника, как маятник, который сам себя завёл в эту безумную амплитуду.
Окно было зашторено не полностью, маячила узкая полоска тёплого жёлтого света, разрезающая сумерки. Сквозь неё Джонни видел Саймона. Без маски. Это было неправильно, настолько интимно, настолько не для чужих глаз, что Джонни на секунду захотелось зажмуриться, отвернуться, сделать вид, что он не видел. Потому что это было не для него.
Саймон сидел в кресле. Без его вечной чёрной брони со скелетной ухмылкой, что заставляла новобранцев запинаться на ровном месте. Волосы, ещё влажные после душа, падали на лоб непослушными светлыми прядями. Он был в старой, выцветшей футболке. В одной руке — кружка с черным чаем.
Джонни замер, глядя на это спокойное, незащищённое лицо. И в этот момент Саймон поднял голову. Их взгляды встретились через мутное стекло, покрытое вечерней изморозью. МакТавиш переложил розы в свободную руку, тяжёлые, бархатные головки качнулись, один из цветков чуть не выпал. МакТавиш выругался, дернувшись вниз. Верёвка мотнулась, сердце ухнуло в пятки, но он успел; вцепился в скользкий стебель за секунду до того, как тот улетел бы в темноту, к асфальту, превращаясь в лепестковый фейерверк.
— Ну, красавицы, — прошептал Джонни хрипло, глядя на алые цветы в руке. — Идём знакомить вас с папой. — И постучал в окно.
Тук-тук-тук. Звук получился жалким, стекло задребезжало, пальцы в перчатках не дали того звонкого, уверенного стука, на который он рассчитывал.
За стеклом Райли замер; кружка так и застыла в полсантиметре от губ. За окном, на высоте шестого этажа, болтался на верёвке его сержант. С чертовым букетом алых роз в руке и с таким выражением лица, будто он только что выиграл лотерейный билет. Саймон подошёл, распахнув створку так резко, что стекло жалобно звякнуло.
— Ты охренел? — У Джонни привычно похолодало под ложечкой от низкого, хриплого голоса лейтенанта.
Джонни не успел ответить. Саймон, схватив его за ремень обвязки, рванул на себя, от чего у сержанта мир перевернулся перед глазами, и затащил внутрь.
Они рухнули на пол. Джонни на спину, Саймон сверху, придавив своим весом. Розы хрустнули между ними, по полу разбросало несколько багровых лепестков.
— Совсем из ума выжил? — Райли навис над ним, тяжело дыша. В его глазах металось что-то дикое, смесь ярости и беспокойства. Пальцы вцепились в плечи Джонни так, что завтра точно останутся синяки. — Шестой этаж, Джонни. Шестой.
— Я в курсе, — выдохнул Джонни, пытаясь отдышаться. Спиной он чувствовал холодный линолеум. — Я этажи считал.
— Ты висел напротив моего окна. Как, скажи на милость, это называется? — Саймон прищурился, и в его голосе прорезалась такая опасная нотка, что Джонни на секунду пожалел, что в принципе пошёл на это безумие.
— Романтикой? — неуверенно предложил МакТавиш.
— Идиотизмом, — отрезал Райли. — Это называется идиотизмом с большой буквы "И".
МакТавиш всё ещё сжимал измятый, потерявший несколько лепестков букет в руке, но всё ещё алый и безумно красивый в этом свете кухни.
— Это тебе, — выдохнул Джонни и протянул розы вперёд, словно последний козырь в партии, где ставкой было всё.
Саймон, который секунду назад выглядел так, будто собирается придушить сержанта на месте, вдруг... растерялся. Он смотрел на розы так, будто видел их впервые. Будто это была не подарочная охапка цветов, а граната с выдернутой чекой. В его глазах, только что полыхающих яростью, вдруг что-то надломилось. Растерянность, непонимание и такая хрупкая, незащищённая надежда, которую он, казалось, похоронил в себе много лет назад.
— Это... — он сглотнул. — Зачем?
— Затем, — Джонни вдруг мягко улыбнулся, словно Саймон был самым дорогим, что у него есть в этой жизни (это так и было). — Что ты мне нравишься, идиот. Давно и сильно. И я устал ждать, когда ты это заметишь.
— Ты ненормальный, — усмехнулся Саймон.
— Это я уже слышал, — Джонни приподнялся на локтях, всё ещё лежа на полу, растрепанный, с таким счастливым лицом, что на него невозможно было смотреть без улыбки. — Три раза за этот вечер.
— Вставай уже... — сказал Саймон вместо того, чтобы помочь. — Простынешь. У меня полы холодные.
— А ты меня согреешь? — сержант подмигнул, но послушно встал.
Саймон закатил глаза, взяв его за руку. Пальцы сплелись; мозолистые, шершавые. Джонни почувствовал, как тепло перетекает от ладони лейтенанта в его замёрзшие пальцы, и облегченно выдохнул, словно всю жизнь ждал именно этого прикосновения.
— Иди сюда.
Джонни шагнул вперед и оказался в плену крепких, осторожных рук.
— Ты дурак, — глухо пробормотал Саймон ему в макушку. — Самый отчаянный дурак, которого я знаю.
— Это комплимент? — Джонни уткнулся носом в футболку Райли
— Это диагноз.
— Диагноз, значит... И какой? Прогноз благоприятный?
— Терминальная идиопатия с осложнениями в виде... цветов, — ладонь лейтенанта поднялась к затылку Джонни и замерла там, тяжелая, теплая и нерешительная. — Лечения нет.
— Ну и отлично, — МакТавиш наконец отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Саймону в лицо. — Я и не хотел лечиться.
— Я работаю с отрядом клоунов, — выдохнул Саймон сквозь зубы. — Прайс — начальник цирка. Газ — шпрехшталмейстер, а ты — гребанный воздушный гимнаст...
— А ты моя прекрасная принцесса, — подхватил Джонни, сияя.
— Прибью.
Джонни лишь тихо хохотнул, чувствуя, как часто колотится сердце Саймона, как его пальцы зарылись в его могавк.
— Саймон, — позвал он.
— Мм? — отозвался тот, не разжимая объятий.
— Ты мне так и не ответил.
Напряжение пробежало по плечам Райли.
— На что? — спросил он глухо, заметив, как во взгляде МакТавиша металась тень неуверенности. Этот человек, который никогда не сомневался в бою, сейчас отчаянно боялся простого ответа.
— Пойти со мной.
Райли смотрел на него так долго, что Джонни успел пожалеть о каждом безумном решении в своей жизни, и тут же передумать жалеть, ибо Саймон наконец выдохнул.
— Ты серьёзно?
— Саймон, — Джонни усмехнулся, проведя пальцами по его щеке, по едва заметной щетине, по шраму над губой. — Я ради тебя в окно полез... ты правда думаешь, что я шучу?
— Ладно, — наконец кивнул лейтенант.
— Завтра в семь. Через дверь?
— Через дверь.
Джонни кивнул, чувствуя как улыбка расползается по лицу, делая его похожим на счастливого дурака. Каким он, в общем-то, и был.
— Снимай... вот это все, — лейтенант указал на обвязку, проходя на кухню и доставая вторую кружку.
— Я... остаюсь? — МакТавиш стоял посреди комнаты, глупо хлопая глазами.
— Ты хотел меня пригласить на свидание, — Саймон наливал чай, не оборачиваясь. — Для этого нужно хотя бы дождаться завтрашнего вечера. А сейчас ты замёрз, как щенок, которого окатили из шланга. Поэтому садись и пей чай.
Джонни хотел сказать что-то остроумное, вроде, "а ты заботливый, Райли", но осекся, ибо Саймон смотрел на него так, будто Джонни был единственным тёплым местом в этой холодной квартире.
МакТавиш молча снял экипировку, стянул перчатки, расстегнул куртку и повесил её на спинку стула, чувствуя, как холод постепенно отпускает пальцы, как тепло от батареи добирается до замёрзших ног.
— Иди сюда, — лейтенант протянул ему кружку. Джонни забрал чай, оставаясь стоять близко к Райли, чувствуя, как собственное сердце подводит его, выскакивая из груди.
— Спасибо, — выдохнул он. — И за то, что не вышвырнул. Хотя я бы понял.
— Ещё успею, — Райли устало потянул Джонни за руку. — Ложись, я устал смотреть как ты дрожишь.
Они устроились на узком диване. Саймон, привычно поджав ноги; Джонни, с наглой улыбкой, уткнувшись ему в плечо. Никто не сказал "обними меня", но руки всё равно оказались там, где нужно. Где-то на экране мелькали новости, говоря о чужой, далёкой жизни. А здесь, в этой маленькой квартире, шла своя, тихая.
— Джонни.
— Мм?
— Розы красивые.
