Музыка на кончиках пальцев

***

            Утреннее солнце, пробивающееся сквозь огромные вымытые окна школьного коридора, сегодня казалось Паку на удивление тусклым и безжизненным. Вокруг него, как и всегда в начале учебного дня, бурлила привычная, суетливая и шумная жизнь: старшеклассники громко переговаривались у железных шкафчиков, делясь планами на грядущие выходные, омеги из параллельного класса весело смеялись, обсуждая новые фотографии какого-то известного айдола, а мимо то и дело с глухим топотом пробегали опаздывающие на первый урок младшие ученики. Весь этот привычный, будничный звуковой хаос, который обычно раздражал или просто утомлял своей монотонностью, в это утро воспринимался Чимином сквозь плотную, тяжелую пелену нарастающей тревоги. Сердце омеги с самого рассвета билось в каком-то рваном, неестественном ритме, а внутри, прямо под ребрами, разливалось холодное, липкое предчувствие беды, причину которого он пока не мог себе объяснить.             Пак медленно шел по направлению к своему классу, крепко прижимая к груди тяжелый рюкзак, словно тот мог послужить ему надежным щитом от плохих новостей, и его взгляд то и дело испуганно сканировал лица проходящих мимо людей. Он отчаянно искал в этой бурлящей толпе одну-единственную, до боли знакомую фигуру - сутулые плечи, бледную кожу, вечно натянутый на глаза капюшон темной толстовки и, конечно же, большие черные наушники, ставшие неотъемлемой частью чужого образа. Юнги никогда не опаздывал без веской причины, обычно он приходил задолго до первого звонка, чтобы спокойно посидеть у окна в полупустом классе, полностью погрузившись в свой блокнот, но сегодня его парковочное место на школьном дворе встретило Чимина пугающей, звенящей пустотой. Там не было привычного темно-серого скутера, и это маленькое, на первый взгляд незначительное обстоятельство заставило Минни похолодеть от необъяснимого страха, который ледяными пальцами сжал его горло.             Когда Пак переступил порог классной комнаты, его худшие опасения мгновенно подтвердились: третья парта у окна в среднем ряду была абсолютно пуста, на ней не лежало ни блокнота, ни ручки, ни привычных наушников. В классе было шумно, одноклассники вовсю обсуждали какую-то контрольную работу, двигали стулья и делились сплетнями, но для Чимина в эту секунду весь мир словно потерял свои краски, сузившись до размеров этого пустого деревянного стола. Омега медленно прошел к своему месту, сел на стул и, не снимая рюкзака, уставился на пустующее место Юнги, чувствуя, как внутри него начинает медленно разрастаться глухая, удушающая паника. Он судорожно перебирал в голове возможные причины отсутствия альфы: может быть, Юн просто проспал, может, его скутер сломался по дороге, или он решил наконец-то прогулять скучную историю, чтобы подольше поработать над своей музыкой в студии? Минни отчаянно цеплялся за эти банальные, бытовые объяснения, пытаясь успокоить свое слишком громко бьющееся сердце, но внутренний голос упрямо твердил, что произошло нечто действительно страшное и непоправимое.             Громкий, резкий звонок на урок заставил учеников поспешно занять свои места, и в классе постепенно воцарилась относительная, рабочая тишина, нарушаемая лишь шорохом учебников и открывающихся тетрадей. Вместе со строгой классной руководительницей в кабинет зашел директор школы, и это необычное появление сразу же привлекло к себе внимание притихших подростков, заставив их с любопытством уставиться на вошедших взрослых. Лицо учительницы было непривычно бледным, серьезным и каким-то усталым, а директор, тяжело вздохнув, прошел к учительской кафедре, оперся ладонями о ее край и обвел класс внимательным, печальным взглядом. Чимин замер, его пальцы до белизны костяшек впились в ткань собственных брюк, а дыхание перехватило так сильно, словно из легких в один миг выкачали весь кислород. — Пожалуйста, минутку внимания, ребята, — негромко, но отчетливо произнес директор, и от его торжественного, глухого тона у Чимина по спине пробежала волна ледяного пота. — Я должен сообщить вам весьма печальную новость касательно вашего одноклассника, Мин Юнги. Вчера поздно вечером, возвращаясь домой, Юнги попал в очень тяжелую автомобильную аварию на перекрестке возле жилого квартала. В его скутер на полной скорости врезался потерявший управление грузовик, машина уничтожена полностью. Юнги чудом остался жив, сейчас он находится в городской больнице под присмотром врачей, его жизни больше ничего не угрожает, но травмы оказались весьма специфическими и тяжелыми. В связи с этим Мин Юнги будет отсутствовать в школе очень долгое время, возможно, до самого конца этого учебного семестра, и ему потребуется длительный период реабилитации и покой.             В классе мгновенно поднялся глухой, удивленный и испуганный гул: одноклассники начали шокировано переглядываться, шептаться, задавать вопросы о подробностях происшествия и качать головами от жалости. Но Чимин больше не слышал ни одного слова из того, что говорил директор или учительница, - весь окружающий мир для него словно взорвался, разлетаясь на миллионы мелких осколков, а в ушах зазвучал сплошной, невыносимый белый шум. Сердце омеги разорвалось от дикого, нечеловеческого беспокойства, в груди стало невыносимо тесно, а к горлу подступил тяжелый, горький ком слез, который он едва сдерживал из последних сил. Авария. Фура. Юнги, его нелюдимый, гордый и такой невероятно талантливый альфа, сейчас лежит на больничной койке, изломанный, слабый и одинокий, пока весь мир продолжает жить своей обычной, глупой и суетливой жизнью.             Минни почувствовал, как по его щеке скатилась одна-единственная горячая слеза, которую он поспешно смахнул тыльной стороной ладони, изо всех сил стараясь не разрыдаться прямо посреди урока на глазах у всего класса. Когда первый шок немного утих, а директор, дав последние наставления, покинул классную комнату, классная руководительница устало потерла переносицу и обратилась к притихшим ученикам с практическим вопросом. Она спросила, есть ли среди присутствующих те, кто живет неподалеку от дома семьи Мин и мог бы взять на себя обязанность периодически навещать одноклассника, передавать ему школьные материалы и конспекты. Одноклассники Юнги, несмотря на первоначальную жалость, дружно замолчали, отводя глаза в сторону: никто не горел желанием тратить свое личное свободное время на поездки к угрюмому, неразговорчивому альфе, с которым они за все годы учебы толком не связали и пары слов. Юнги всегда держался особняком, ни с кем не дружил, и теперь эта его изоляция сыграла против него - класс остался равнодушным к его беде, стремясь поскорее вернуться к своим личным делам.             Чимин понял, что это его единственный, уникальный и, возможно, самый главный шанс в жизни приблизиться к тому, о ком он не переставал думать ни на секунду, шанс стать для него кем-то важным. Омега, не теряя ни мгновения и не давая страху или природной скромности остановить себя, резко вскинул руку вверх, обращая на себя внимание уставшей учительницы, и его голос, хоть и слегка дрожал от волнения, прозвучал удивительно твердо: — Учитель, я могу это сделать. Я живу всего в паре кварталов от дома Юнги и могу каждый день после уроков заходить к нему, чтобы относить тетради по математике, литературе и остальным предметам. Я буду вести конспекты максимально подробно, чтобы он ничего не упустил за время своего отсутствия и не отстал от программы. Пожалуйста, позвольте мне взять это на себя, я справлюсь.             Учительница посмотрела на Пака с легким удивлением, а затем на ее лице появилась теплая, благодарная улыбка - она явно обрадовалась, что проблема с посещением больного ученика так быстро и успешно разрешилась. Она кивнула, записала что-то в свой журнал и похвалила Чимина за его отзывчивость, доброту и сознательность, призвав остальной класс брать с него пример, но Минни было абсолютно все равно на эти похвалы. Внутри него сейчас бушевал настоящий ураган из противоречивых чувств: дикий, разрывающий душу страх за здоровье Юнги смешивался с робкой, отчаянной радостью от того, что теперь у него есть законный, официальный повод переступить порог чужого дома. Омега весь оставшийся день провел как в тумане, он механически записывал слова учителей, выводил на бумаге формулы и схемы, но все его мысли были сосредоточены только на одном - на грядущем вечере, когда ему предстоит лицом к лицу встретиться со своим молчаливым альфой.

***

            Когда последние уроки наконец-то закончились, Чимин пулей вылетел из душного школьного здания, даже не зайдя в раздевалку, чтобы переобуться, и быстрым шагом направился по хорошо знакомому адресу, который он заранее узнал у старосты класса. Весенний вечер медленно опускался на город, небо окрашивалось в нежные, пастельные тона, а прохладный ветер приятно холодил разгоряченное лицо омеги, помогая ему хоть немного собраться с мыслями. В его рюкзаке лежала аккуратная стопка школьных тетрадей, среди которых особое место занимал его собственный конспект по математике - Чимин постарался расписать каждую формулу и каждый пример максимально подробно, выводя буквы своим самым красивым, аккуратным почерком. Он шел по знакомым улицам, и с каждым шагом его сердце билось все сильнее, совершая безумные кульбиты в груди, а ладони становились влажными от волнения.             Минни до безумия боялся этой встречи: он не знал, в каком состоянии сейчас находится Юнги, как он отреагирует на его приход, и сможет ли омега найти правильные, нужные слова, чтобы поддержать альфу в такой тяжелый момент.             Дом семьи Мин оказался небольшим, аккуратным двухэтажным зданием с маленьким ухоженным палисадником перед входом, где уже распускались первые весенние цветы.             Чимин остановился перед деревянной калиткой, сделал несколько глубоких, судорожных вдохов, пытаясь унять дрожь в коленях, и только после этого решительно прошел по каменной дорожке к крыльцу. Он несмело нажал на кнопку звонка, и где-то в глубине дома раздался тихий, мелодичный трель, заставивший омегу сжаться от накатившего волнения. Через минуту дверь открылась, и на пороге появилась мать Юнги - женщина выглядела невероятно уставшей, бледной, под ее глазами залегли глубокие темные тени, а в руках она держала кухонное полотенце.             Чимин вежливо и низко поклонился, натянув на лицо самую мягкую, уважительную улыбку, на какую только был способен в своем нынешнем состоянии. — Здравствуйте, госпожа Мин, — тихо, но отчетливо произнес Пак. — Меня зовут Пак Чимин, я одноклассник Юнги. В школе нам сегодня рассказали про аварию, и я... я вызвался приносить ему домашние задания и конспекты, чтобы он не отстал от учебы. Я принес математику и остальные предметы за сегодня. Можно мне войти и передать их ему лично?             Женщина посмотрела на омегу долгим, пронзительным и каким-то бесконечно печальным взглядом, в котором Чимин к своему удивлению не увидел привычной для матерей альф гордости - там была лишь бездонная, выматывающая душу скорбь. Она слабо, благодарно улыбнулась одними губами, кивнула и шире открыла дверь, приглашая Пака войти внутрь прохладного, погруженного в полумрак коридора. — Спасибо тебе большое, Чимин-а, это очень благородно с твоей стороны, — ее голос прозвучал тихо, надтреснуто, словно она долгое время плакала перед его приходом. — Юнги сейчас у себя в комнате на втором этаже, его совсем недавно выписали из больницы, потому что физически он почти не пострадал, кости целы. Но... ему сейчас очень тяжело, он ни с кем не разговаривает и почти не выходит из своей комнаты. Поднимайся, вторая дверь направо. Только, пожалуйста, будь с ним помягче, ладно?             Чимин послушно кивнул, хотя последние слова женщины заставили его внутренне напрячься и ощутить новый укол тревоги.

— «что значит «ему сейчас очень тяжело»?»

             Омега аккуратно разулся, оставив свои школьные туфли у порога, и на цыпочках начал подниматься по деревянной лестнице, которая под его весом едва слышно поскрипывала.             Каждый шаг давался ему с огромным трудом, словно его ноги налились тяжелым свинцом, а рюкзак за спиной весил целую тонну. Минни поднялся на второй этаж, прошел по короткому коридору и остановился перед нужной деревянной дверью, на которой висела маленькая, забавная наклейка в виде музыкальной ноты. Сердце в этот момент готово было буквально выскочить из груди, Пак зажмурился на секунду, помолился всем известным богам, а затем несмело, очень тихо постучал костяшками пальцев по дереву.             Ответа не последовало. За дверью царила идеальная, мертвая и какая-то зловещая тишина, в которой не было слышно ни шагов, ни шороха страниц, ни привычных звуков музыки, которые Чимин подсознательно ожидал поймать ухом. Омега подождал еще немного, подумав, что Юнги может спать после тяжелых больничных процедур или просто не хочет никого видеть, но долг перед учительницей и собственное, разрывающее грудь беспокойство заставили его действовать решительнее.             Он осторожно взялся за металлическую ручку, плавно нажал на нее и приоткрыл дверь, заглядывая внутрь чужого, закрытого от посторонних мира.             Комната Юнги оказалась довольно просторной, выполненной в темных, спокойных тонах, но сейчас она выглядела непривычно мрачной и заброшенной: плотные шторы на окнах были задернуты почти до конца, пропуская лишь узкую полоску тусклого вечернего света. Вся комната была буквально завалена музыкальным оборудованием - в углу стоял большой синтезатор, на стенах висели акустические гитары, на полках ровными рядами лежали диски и провода, а на рабочем столе выключенный компьютер чернел своим пустым монитором. Но самым главным и пугающим было то, что в этой комнате не было звуков - музыка, которая раньше была хозяйкой этого пространства, ушла, оставив после себя лишь давящую, холодную пустоту.             Юнги сидел в самом центре комнаты, за своим рабочим столом, спиной к открывшейся двери. На нем была простая домашняя футболка и свободные штаны, его бледные плечи были сильно сутулены, а голова низко опущена, словно он внимательно изучал свои собственные ладони, лежащие на коленях. Чимин почувствовал, как от одного вида этой одинокой, сгорбленной спины у него болезненно сжалось сердце.             Омега сделал несколько несмелых шагов вперед, мягко ступая по ворсистому ковру, и постарался говорить как можно более естественно, мягко и дружелюбно, чтобы не напугать альфу своим внезапным появлением. — Юнги, привет... — тихо начал Пак, делая еще один шаг к столу. — Я принёс математику и остальные предметы за сегодня. Учительница попросила меня передавать тебе конспекты, пока ты болеешь. Я всё очень подробно расписал в тетрадях, так что ты не отстанешь от программы. Ты говори, если нужно будет помочь с какими-то темами, я могу приходить почаще и объяснять...             Чимин замолчал, ожидая хоть какой-то, пусть даже самой резкой или недовольной реакции со стороны старшего. Омега замер на месте, его взгляд был прикован к бледной шее альфы, и Пак всем своим существом ждал, что Юнги сейчас привычным, раздраженным движением повернет голову, смерит его своим фирменным холодным взглядом и скажет убираться.             Но Мин даже не шелохнулся. Он продолжал сидеть в абсолютно той же позе, неподвижный, словно каменное изваяние, полностью игнорируя присутствие постороннего человека в своей комнате.             Чимин нахмурился, и в его голове мгновенно вспыхнула привычная, почти спасительная мысль

— «А, ну конечно, он же снова в своих наушниках, дурачок. Сидит, слушает очередной новый бит на полной громкости и просто физически не может меня услышать» — Эта мысль принесла Паку секундное облегчение, заставив его робко улыбнуться собственной глупости.

            Омега сделал еще два решительных шага вперед, обходя рабочий стол сбоку, чтобы оказаться в поле зрения альфы и помахать ему рукой, привлекая внимание.             Он подошел почти вплотную, его взгляд скользнул по профилю Юнги, поднялся к его уху... и в эту самую секунду сердце Чимина со страшной силой ухнуло куда-то вниз, а по всему телу разлился парализующий, смертельный холод. Наушников не было.             Черные густые волосы Юнги были слегка растрепаны, открывая вид на аккуратные, бледные ушные раковины, но они были абсолютно, пугающе пусты. Там не было ни маленьких беспроводных капелек, ни больших амбушюр, ни каких-либо проводов. Ничего. Уши альфы, которые всю его сознательную жизнь были скрыты за пластиком аудиоустройств, сейчас были полностью открыты миру. Но мир вокруг него продолжал молчать.             Чимин почувствовал, как у него задрожали губы, а внутри все перевернулось от страшной, дикой догадки, которая казалась слишком безумной, чтобы быть правдой. Он не хотел в это верить, он отчаянно гнал от себя эту мысль, чувствуя, как к глазам снова подступают горячие, жгучие слезы. — Юнги? — позвал Пак уже гораздо громче, и его голос сорвался на испуганный, дрожащий фальцет, прозвучав в тишине комнаты неестественно резко. — Юнги, ты слышишь меня? Пожалуйста, посмотри на меня... Мин Юнги!             Омега протянул дрожащую руку и очень осторожно, едва дыша от ужаса, коснулся бледного, холодного плеча альфы, слегка сжимая пальцы.             Это легкое физическое прикосновение наконец-то заставило Юнги вздрогнуть и вернуться из своего внутреннего небытия обратно в реальность. Альфа медленно, словно преодолевая страшное сопротивление, поднял свою опущенную голову и плавно повернулся всем телом в сторону Чимина, убирая ладони с колен.             Когда их взгляды наконец-то встретились, Чимин едва не закричал от разрывающей душу боли, а его ноги подкосились так сильно, что он был вынужден опереться рукой о край рабочего стола, чтобы не упасть. В глазах Юнги больше не было той привычной, гордой и острой искры, не было творческого огня, злости или высокомерия, которые Пак привык видеть каждый день в школе.             Там была пустота. Глубокая, бездонная, немая и абсолютно мертвая пустота, от которой веяло леденящим космическим холодом.             Юнги смотрел прямо на Чимина, на его перепуганное лицо, на дрожащие губы и катящиеся по щекам слезы, но в его взгляде не было понимания. Он смотрел сквозь омегу, словно тот был всего лишь бесплотным призраком, неспособным издать ни единого звука.             Альфа слегка приоткрыл свои бледные, сухие губы, словно собирался что-то сказать, но из его горла не вылетело ни единого звука - лишь тихий, едва уловимый выдох. Он несколько секунд по изучал лицо Пака, а затем медленно, с каким-то бесконечным, вековым равнодушием и усталостью перевел взгляд на стопку тетрадей, которую Чимин всё еще судорожно прижимал к своей груди.             В этот момент Пак окончательно всё понял. Ему не нужны были слова врачей, объяснения матери или медицинские карты - эта страшная, звенящая пустота в глазах Юнги сказала ему обо всем гораздо громче любого крика. На том проклятом перекрестке альфа потерял самое ценное, что связывало его с этой жизнью. Его мир лишился звуков. Его Юнги, который дышал и жил музыкой, теперь был заперт в вечной, непроницаемой и абсолютно глухой тишине, откуда его никто не мог услышать.             И Чимин, стоя посреди этой погруженной в сумерки комнаты, чувствовал, как его собственное сердце разрывается на тысячи мелких, кровоточащих осколков от осознания масштаба этой чудовищной, несправедливой трагедии.