Душа помнит дольше.

Хан Джисон проснулся от того, что ему снова приснилось небо. Он не помнил никаких подробностей — только то, что падал. Не он сам — кто-то другой, чьими глазами он смотрел. Падал спиной вниз с очень высокого здания, и последнее, что видел, — маленькую фигурку внизу, у тротуара, поднявшую к нему лицо. Чёрные волосы. Открытый рот. Слишком далеко, чтобы расслышать, что фигурка кричит. Джисон сел на кровати. Футболка между лопатками была мокрая. Комната у него была маленькая, метров двенадцать, с одним окном, выходящим во двор. На полу — гитара в чехле. На стене — постер с обложки их прошлого мини-альбома, чуть отклеившийся в нижнем углу. На столе — недопитая банка газировки, две пустые упаковки от чипсов и блокнот, открытый на странице, где он вчера всю ночь писал текст к новой песне и зачёркивал каждую вторую строчку. Он посмотрел на тумбочку: 23:51. Будильник на семь утра. Чонин прислал восемь сообщений насчёт завтрашней церемонии «Asia Music Awards» — какие-то правки по дресс-коду, какая-то возня с местами, какие-то журналисты. Чанбин прислал короткое: «не спишь? Давай рамён поедим?». Чан прислал голосовое на четыре минуты, которое Джисон даже не стал открывать. Он встал, дошёл до окна, отдёрнул штору. Сонсу-дон внизу был тихий, почти спал. Через дорогу горела вывеска круглосуточного супермаркета, у двери которого стоял какой-то парень и курил, подняв воротник. Где-то очень далеко, за крышами, мигала красная точка — макушка Намсанской башни. Дождь шёл по стеклу мелкий, без ветра, уютный. Джисон прижался лбом к холодному стеклу. — Кто ты, — прошептал он неизвестно кому, — почему ты ко мне приходишь? Стекло не ответило. Дождь шёл. Из-за стены справа было слышно, как Чанбин что-то напевает себе под нос на кухне общежития, и звякает крышка кастрюли, и булькает кипяток. Это было настолько обычное, настолько живое, что Джисон вдруг почувствовал, как у него защипало в носу — без причины, просто так. Он потёр лицо ладонью, надел поверх футболки худи и пошёл к Чанбину есть лапшу. *** Зал был похож на огромного зверя, который дышит подсветкой. Десять тысяч человек на трибунах одновременно вдыхали и выдыхали, и от этого шевелились лайтстики — голубые, розовые, белые, жёлтые, как поле светлячков, у которых есть расписание. Каждые сорок секунд камера-кран проезжала над головами и снимала их сверху, и тогда поле начинало мигать в ритме, и весь стадион в эту секунду чувствовал себя одним телом. Джисон в этом теле был мизинцем. Их стол стоял в восьмом ряду от сцены — близко, но не на самой передовой; там, где сидят группы «второй большой полки», как выражался Чонин. Слева в проходе — стол ATEEZ. Справа, через два ряда, — IVE, девочки в белом, как сахарная вата. Прямо за ними — Бан Чан, Со Чанбин и сам Джисон, в чёрных костюмах от стилиста, который говорил три часа подряд про «концепт зрелости» и в итоге одел их так, будто все трое только что вышли с похорон богатого дядюшки. Под столом, на полу, у ног Джисона выстроились в шеренгу пустые бутылки. Шесть штук. Все из-под минералки «Самдасу», потому что от газировки у него начиналась икота, а от икоты — паника. Седьмую он держал в руках и крутил пальцами, отдирая этикетку по миллиметру. — Ты в курсе, что в твоём возрасте от этого проблемы с почками? — спросил Чанбин негромко, не глядя на него. — Я нервничаю. — Ты пять часов нервничаешь. Уже можно перестать. — А если нас не объявят? — Тогда поедем домой и закажем курицу. Джисон посмотрел на него с укором. Чанбин был в этом наряде особенно похож на маленького недовольного гангстера: широкие плечи, узкое лицо, серьга с крестом в одном ухе. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и медленно, скучающе, выстраивал из его, Джисона, пустых бутылок что-то вроде башни. Внизу — три, на них две, на них одна. Получался такой кривенький, ненадёжный буддийский храм из пластика. — Не делай этого, — сказал Джисон. — Мне скучно. — Это позорно. Чан, сидевший с другой стороны от Чанбина, молча смотрел в свой телефон, делая вид, что его здесь нет. На самом деле он смотрел в чёрный экран — телефон давно был выключен, потому что Чан в напряжении забывал заряжать устройства, а в напряжении он находился последние семьдесят два часа подряд. Если бы кто-то приставил к нему линейку, оказалось бы, что его плечи стянуты к шее на полтора сантиметра выше нормы. В микрофон со сцены вели церемонию двое — мужчина в малиновом смокинге по имени Сон Минки, известный комик, и женщина в платье цвета шампанского по имени Пак Чэрин, бывшая участница группы из третьего поколения, теперь актриса. Они шутили в режиме автомата, и зал смеялся в режиме автомата, и всё это было похоже на хорошо отлаженный завод по производству радости, у которого перегрелся подшипник. — А сейчас, — сказала Пак Чэрин и сделала драматическую паузу, — мы переходим к категории, ради которой многие из вас, дорогие гости, сегодня и пришли. — Артист года, — подхватил Сон Минки. — Главный приз нашей церемонии. Зал заорал. Лайтстики синхронно вспыхнули белым — операторы переключили подсветку, готовясь к моменту. У Джисона в животе что-то опустилось. Не ёкнуло, не сжалось — а именно опустилось, как лифт в небоскрёбе, в котором лопнул трос. — Мне нужно в туалет, — сказал он быстро. — Что? — Чан наконец поднял глаза. — Минута. Я успею. Туалет в коридоре. — Хан, они сейчас будут читать. — Мне физически плохо! Чан посмотрел на него внимательно — той своей долгой, врачебной манерой, которая у него выработалась за годы лидерства. Потом коротко кивнул. — Минута. Если объявят — я тебя пристрелю. — Принимается. Джисон выскользнул из-за стола, согнувшись в три погибели, чтобы не попасть в кадр. На стуле осталась седьмая, недопитая бутылка. В шеренге под столом — шесть пустых. Башня Чанбина, оставленная на произвол, стояла на углу стола и слегка покачивалась. В туалете было холодно. Кафель был серый, почти металлический, и от него гул толпы слышался глухо, как из-под воды. Джисон встал перед зеркалом и посмотрел на свое лицо. Он открыл воду, набрал в ладони и плеснул в лицо. — Соберись, — сказал он своему отражению. — Просто иди и сядь. Отражение молча кивнуло. В этот самый момент в зале на сцене Сон Минки разорвал золотой конверт, и динамики выплюнули в коридор приглушённое, но отчётливое: — …победителем категории «Дэсан» становится… 3RACHA! Джисон замер с мокрыми руками. Секунду — может, две — он стоял абсолютно неподвижно. Потом до него дошло, что зал ревёт. Что в коридоре уже несутся какие-то люди в гарнитурах. Что Чан там сейчас оборачивается на пустой стул и его глаза становятся размером с тарелки. Джисон рванул. Он бежал по коридору, огибая стойку с бейджами, сбив на ходу пластиковый стаканчик с кофе у какой-то ассистентки. Туфли скользили по натёртому полу. Один из охранников у двери сунулся ему наперерез, не узнав, и Джисон успел крикнуть: «Я свой, я свой, я J.One!» — и проскочил мимо. Двери в зал. Он распахнул их плечом. И весь стадион, все десять тысяч человек, и ещё полтора миллиона, которые в эту секунду смотрели прямую трансляцию по корейскому телевидению, увидели одну и ту же картину: айдол в чёрном костюме, с растрёпанной чёлкой, бежит со всех ног прямо через центральный проход зала, между столиков с другими звёздами, к сцене, на которую уже выходят его двое участников группы. На бегу он вытирает мокрое лицо рукавом. В зале случилось то, что назавтра окрестят «эффектом Хан Джисона». Сначала недоумённое молчание. Потом — короткий смех. Потом — восторженный рёв, потому что это было живое, абсолютно живое, не отрепетированное, не выверенное стилистами, и всё, что в этот момент происходило, было настоящее. Камера героически догнала его. Кран сверху смотрела на его макушку. Потом он добежал, прыгнул на сцену через ступени — две за раз, — и Чан, не глядя, обнял его одной рукой так крепко, что у него выскочил воздух из лёгких. — Ты идиот, — сказал Чан ему в ухо. В зале опять заорали. Чан говорил так, как Чан говорил всегда: ровно, чуть медленнее, чем нужно для радиоэфира, с маленькими паузами между мыслями. Будто сначала проверял слова на язык. — Спасибо, — сказал он. — Сначала — компании. Директору Чонин, спасибо, что в нас поверили, когда никто не верил. Спасибо нашему хёну Хёнджину, который ставил нам танцы, и теперь у нас даже есть то, что можно показать чужим людям, не закрывая глаза. В зале засмеялись. Хёнджин в каком-то ряду сделал лицо «вы преувеличиваете». — Спасибо нашим родителям. Маме — извини, что я опять забыл позвонить тебе в четверг. Я обязательно. — Чан сделал маленькую паузу. — Папе — здравствуй, я скучаю. Голос у него на секунду треснул, и Джисон, стоявший у него за плечом, отвёл глаза, потому что Чан не любил, когда его ловят на этом. — И, конечно, — Чан снова взял ровный тон, — спасибо нашим фанатам. Мы вас очень любим. И эта премия — она ваша, не наша. Мы её просто несём за вас домой. Зал встал. Все десять тысяч человек встали. Чан передал микрофон Чанбину. Чанбин взял его, прокашлялся и сказал: — Спасибо. Я ничего больше не скажу, потому что я ем. В зале опять засмеялись. Чанбин действительно держал в руке какой-то завалявшийся в кармане «чупа-чупс», который он разворачивал с серьёзным видом. Джисон взял микрофон последним. Он посмотрел в зал, и зал смотрел на него — десять тысяч глаз и три камеры в первом ряду. Он открыл рот. — Простите, что я опоздал, — сказал он. — Я был в туалете. Он не хотел этого говорить. Само сказалось. Зал заорал так, что у него в ушах зазвенело. Где-то в третьем ряду какая-то девушка падала в обморок от смеха. Сон Минки на сцене схватился за лицо. Пак Чэрин что-то быстро говорила в микрофон в сторону, обычно так говорят «вырезать вырезать вырезать», но было поздно — это шло в прямом эфире. — Я хотел сказать, — продолжил Джисон, мужественно борясь с собственным голосом, который пытался смеяться, — спасибо всем. Это правда очень… очень. — Он запнулся. — Очень. Спасибо. И отдал микрофон обратно ведущему. Через двадцать минут после этого момента в социальных сетях шесть миллионов раз репостнут скриншот «я был в туалете» с подписями на восьми языках. Через сорок восемь часов это станет мемом года. Но в эту минуту Джисон ничего этого не знал. Он просто шёл за кулисы, и колени у него дрожали, и в груди было пусто, и он совершенно не понимал, что происходит. За кулисами. Чонин ждал их у синей двери с надписью «Backstage A». Когда парни подошли, он не сказал ни слова. Просто протянул руки и обнял всех троих сразу, руки у него были длинные, и в эту неуклюжую родительскую охапку поместились и Чан, и Чанбин, и Джисон, который оказался в самой середине и пах одеколоном Чонина. — Я очень горжусь, — сказал Чонин негромко. — Очень. — Директор, ты сейчас заплачешь, — сказал Чанбин, которого, кажется, всё ещё не отпускало. — Не заплачу. — Ты уже плачешь. — Я не плачу. Это от вспышек. Они отстранились. Глаза у Чонина действительно блестели. Он быстро снял очки, протёр их манжетой, нацепил обратно, превратился в делового. — Так. Ребят. Я заказал стол в «Ноыль». Это в Каннаме, новый ресторан, фьюжн, открылся в прошлом году, шеф у них с тремя звёздами. — Мы сегодня хотим курицу, — сказал Чанбин. — С пивом. — Курицу с пивом вы будете есть в общежитии в три часа ночи, как вы делаете каждый раз. А сейчас — ресторан. Машина повезёт вас прямо отсюда. — Директор... — Это не обсуждается. Я заплатил. Чан кивнул за всех. — Спасибо, директор. Чонин кивнул в ответ. Потом, в сторону, тихо, обращаясь к одному только Чану: — Журналисты в сетке у выхода. Стандартная фотозона. Постойте две минуты, помашите, не отвечайте на вопросы. Менеджер Лим вас выведет к фургону. Чан снова кивнул. Чонин ушёл. Джисон на этот разговор не обернулся. Он стоял в стороне, у стены, с премиальной статуэткой в руках. Статуэтка была тяжёлая, металлическая, в форме стилизованной звезды, и она пахла свежим лаком. Джисон смотрел на неё и думал о том, как странно держать в руках предмет, который весит ровно столько, сколько весит результат пяти лет твоей жизни. На обратной красной дорожке всегда хуже, чем на входной. На входе все улыбаются — звёздам, гостям, друг другу, — потому что вечер впереди, и платья ещё не помялись, и шампанское ещё в желудке у официантов. На выходе все устали, помада размазана, прически осели, и журналисты, простоявшие полтора часа в одном и том же месте, стали злее и навязчивее. Тройка 3RACHA шла по ковру быстро. Чан впереди, по центру; Чанбин слева, чуть отстающий; Джисон справа, прижимающий статуэтку к боку, как маленький щит. Менеджер Лим, низенький круглый человек с лысиной, шёл впереди и расчищал дорогу плечом. Вспышки били со всех сторон. Вопросы летели вразнобой: — Бан Чан, ваше слово к фанатам! — Чанбин, посмотрите на камеру! — Джисон! Джисон! Скажите ещё раз про туалет! Джисон сделал лицо «я не слышу». Это лицо у него отрабатывалось три года и работало уже на автопилоте. Они почти дошли до конца дорожки. Уже виднелся чёрный «Карнивал» с открытой дверью и менеджер Лим махал им — давай, давай быстрее. До машины оставалось метров десять. Может, восемь. И в этот момент за спиной у Джисона что-то произошло. Сначала — крик. Не один, а сразу несколько: крики охранников, женский визг какой-то журналистки. Потом — гулкий звук удара, как будто кто-то прыгнул через металлическое ограждение и приземлился на ковёр. Потом — топот. Потом — голос. Очень громкий, почти срывающийся. — ДОНУ! ДОНУ, ЭТО Я! ЭТО Я, ЁНБОК! Джисон обернулся. По красной дорожке к нему, спотыкаясь и роняя кепку, бежал пожилой мужчина. Лет пятидесяти. В простой коричневой куртке. Седые волосы, длинные, до плеч. Веснушки на лице — так густо, что в первую секунду они показались Джисону россыпью маленьких темных точек, как будто кто-то брызнул на него краской из распылителя. Глаза у него были огромные, светлые и абсолютно безумные. За ним уже мчались трое охранников. — ДОНУ, Я ТЕБЯ ВСЮ ЖИЗНЬ ИСКАЛ! ДОНУ, ТЫ КОГДА ВЕРНЁШЬСЯ ДОМОЙ? Джисон стоял. Он не мог шевельнуться. Он не мог даже моргнуть. Это было какое-то странное оцепенение, как во сне, когда ты видишь, что на тебя едет машина, и точно знаешь, что надо отойти, но мышцы не слушаются. Он только стоял и смотрел, как пожилой мужчина бежит к нему, и в груди у него что-то делало странное — не страх, не удивление, а такое тёплое и одновременно холодное, как будто кто-то открыл в нём дверь, о существовании которой он не знал, и в эту дверь дунуло сквозняком из неизвестно откуда. Имя «Дону» было ему незнакомо. Он мог бы поклясться, что слышит его впервые. И при этом — при этом — оно отозвалось в нём так, будто это было его собственное имя, забытое за много-много лет. — ДОНУ! Охранники догнали его в трёх метрах от Джисона. Они не были грубыми — просто опытными. Один обхватил его сзади, второй взял за локти, третий встал между ним и Джисоном, как стенка. Пожилого мужчину повалили на ковёр — мягко, насколько это вообще возможно, — и он не сопротивлялся, только продолжал кричать, и из глаз у него текли слёзы, и слёзы эти Джисон видел очень отчётливо, потому что они были крупные и катились по веснушкам. — Дону, посмотри на меня! Это Ёнбок! Это твой брат! — Хан, в машину, — рявкнул Чан и потянул его за рукав. — В машину. Сейчас. Джисон не двигался. Чанбин подошёл с другой стороны и взял его за локоть. — Джисон, пойдём. — Кто это? — спросил Джисон. Голос у него был чужой. — Не знаю. Какой-то сумасшедший. Пойдём, пойдём. Они потащили его к машине. Джисон шёл, оглядываясь. Пожилой мужчина на ковре уже не пытался встать. Он просто лежал на боку, и плакал, и смотрел Джисону вслед, и шевелил губами — что-то говорил, что-то длинное, но из-за расстояния было не разобрать. Менеджер Лим затолкал Джисона в фургон последним. Дверь захлопнулась. Водитель газанул. В фургоне было темно, тепло и пахло кожей сидений. Кондиционер шептал сверху. На переднем сиденье менеджер Лим что-то быстро говорил в телефон — кому-то из секьюрити, выясняя, кто этот человек, как пропустили, кто старший по смене, что теперь делать. Чан и Чанбин сели по обе стороны от Джисона. Чан положил ему руку на колено. — Хан? Джисон не ответил. Он повернулся к окну. Машина уже отъехала от стадиона метров на двести. Светофор горел красным. Через стекло Джисону была видна красная дорожка с торца — длинная узкая полоса, освещённая прожекторами, и на ней, у самого ограждения, стоял пожилой мужчина. Охранники его уже отпустили. Они стояли вокруг, разговаривали, видимо, решали, вызывать полицию или просто выпроводить. А он стоял посредине, с рассыпавшимися седыми волосами, и смотрел вслед уехавшей машине. Он не плакал больше. Он просто смотрел. Очень терпеливо. Так смотрят люди, которые умеют ждать тридцать лет и могут подождать ещё пять минут. Светофор переключился на зелёный. «Карнивал» тронулся. Пожилой мужчина в окне начал уменьшаться. Потом за ним проехал автобус и закрыл его. Потом машина повернула за угол, и красная дорожка исчезла. — Хан, — сказал Чан тихо. — Ты в порядке? Джисон не отвернулся от окна. В чёрном стекле он видел собственное отражение — бледное лицо, большие глаза, серёжку. И за этим отражением — Сеул, мокрый от дождя, в неоновых вывесках, в красных габаритах машин, в синих светящихся надписях «банк», «аптека», «24 часа». — Я не знаю, — сказал он. И покачал головой. — Я не знаю.