Пепел на полевых цветах

Сегодня я подняла с пола крошку. Хлеб дают утром, один кусок, и я обычно ем его сидя, осторожно, чтобы не уронить, — но сегодня уронила. Маленькую, не больше ногтя. Она упала между двух плит, и я просидела на полу четверть часа, пытаясь её достать. Сломала ноготь, но достала. Я думала, что я зла на крошку. Я смотрела на неё на ладони — серая, твёрдая, не стоящая того, чтобы её ловить, — и думала: вот сейчас я тебя выкину обратно, между плит, и ты будешь там лежать, и пускай. Я не выкинула. Я её съела. И только потом, уже сидя обратно на кровати, я поняла, что я зла не на крошку. Я зла на себя. Вчера я сказала слово «похоть». Три месяца от меня его требовали, и три месяца я говорила вокруг да около — «слабость», «помрачение», «недостаточное бдение». Они кивали, отмечали в своих записях и на следующий день начинали сначала. Они умеют ждать. Я думала, что я умею тоже. Оказалось — нет. Вчера я сказала. Сестра Феона записала это слово на своём листе, не поднимая глаз, и я по тому, как ровно она вела перо, поняла, что для неё это был обычный рабочий день. Она ждала, я сказала, она записала. Между нами в эту минуту не было ничего. Ни торжества с её стороны, ни поражения с моей. Просто слово, перешедшее с моего языка на её бумагу. И я бы, может быть, забыла. Слова уходят. Но это слово — не моё. Оно из чужого словаря. И я теперь сижу с ним на языке, как сидят с осколком, который не выплюнуть и не проглотить, и думаю — что ещё они смогут из меня вытянуть, если я научилась выговаривать чужое. Поэтому я и сломала ноготь за крошкой. Я уже не из-за крошки сидела. Я из-за того, что мне нужно было что-то взять обратно у этого пола. Хоть что-нибудь. Что было бы — моё. Я расскажу всё с самого начала. Не сейчас. Сначала допью воду — её приносят на день, и я её распределяю, как распределяют в дороге. Потом сяду, разложу всё в голове по порядку. Я давно не рассказывала. Я давно вообще ничего не говорила вслух, кроме «слабость», «помрачение», «похоть».