Сегодня я задумался о Боге

      Арсений часто задумывался о Боге. Нет, он не был глубоко верующим или отчаявшимся в жизни человеком. Всё было куда более запущенно: Арсений был безнадёжно влюблён. Влюблён в своего самого близкого (и по расположению на карте, и душевно) друга, жившего этажом выше — Антона.       Арсений вообще часто думал о всяких странных вещах. Эта привычка у него появилась ближе к двадцати годам, когда они с Антоном только познакомились. Это произошло в тот момент, когда они столкнулись на лестнице, пока Арсений переносил вещи в свою новую квартиру на пятом этаже.       Удивительно, какие странные вещи делает с человеком влюблённость: он начинает думать. Причём не только о теле и голосе того, кто ему так нравится, но и о всяких, казалось бы, слишком замороченных вещах. Так, сегодня его интересовал вопрос: а что, если Бог издевается? Что, если он подкидывает людям неочевидные жизненные возможности, а во время всем известного "света в конце туннеля" приходит и рассказывает обо всех упущенных моментах. Да так, чтобы человек и сам не захотел вернуться в эту несчастную и жалкую жизнь. А что, если поэтому люди и умирают? Что, если "победил рак" — это не про иммунитет, а про внутреннюю силу, которая помогла человеку не повестись на нагнетающие тоску монологи Бога?       Должно быть, Бог и является тем самым "светом в конце туннеля". Наверняка он просто не хочет полностью стирать в человеке память о своём появлении в его жизни (или смерти?), а потому оставляет такой намёк на себя через дальний свет. Или он просто недостаточно силён для того, чтобы стереть воспоминания полностью? Или боится удалить что-то лишнее? Быть может, поэтому некоторые люди и теряют память? Потому что Бог случайно возник в их жизни и просто-напросто перестарался, стирая воспоминания о себе. Можно ли сказать, что человек, потерявший память, знал слишком много, чтобы продолжать жить с этой истиной?       В любом случае, Арсений представлял этот диалог так: умерший (или ещё живой?) человек идёт вверх по лестнице (или вниз?) и смотрит по сторонам, пытаясь понять, где он вообще находится. Прямо перед ним, на десяток ступеней выше (или ниже?), идёт Бог. Хотя почему идёт, когда он может лететь? Бог летит! И летит непременно спиной вперёд, ведь иначе слабослышащий человек ни за что не разобрал бы его слов. Да, Бог точно заботится о больных людях, поэтому рискует споткнуться только ради того, чтобы человек его слышал. Хотя какого чёрта всемогущий человек вообще может споткнуться о лестницу, которую сам же и воздвиг?! Какая глупость. Но это и совершенно не важно. А важно то, что Бог улыбается. Правильно даже сказать, что он ухмыляется — мы ведь выяснили, что он издевается, так? Ухмыляется и спрашивает:       "Ха! А знаешь, сколько раз у тебя была температура, но ты не знал об этом и шёл в школу?"       "Ха! А помнишь момент, когда тебе предлагали хорошую работу, но ты отказался из-за страха не справиться? Ты бы справился, а сейчас зарабатывал бы миллионы!"       "Ха! А помнишь того одноклассника, которому ты нелепо ответил в споре? Он всё ещё смеется над тобой!"       Обязательно с "Ха!" в начале, потому что Бог, должно быть, очень язвителен и заносчив. Его можно понять — любой человек стал бы высокомерным, будь у него такая власть, что он спокойно может добавлять "Ха!" перед любым вопросом и не получать в нос кулаком. Да, точно: Бог просто талантливый манипулятор, он совершенно ничего не решает в жизни людей. Человек сам принимает решение, умереть ему или остаться в живых. Подумать только, как же, должно быть, тяжело думать о таких вопросах, когда вокруг гремит голос того, кто, по приданию, создал весь мир. Голос, который напрямую называет тебя неудачником, давит на слабые стороны (а ведь Бог прекрасно знает каждую из них) и всеми силами старается затащить тебя в мир иной.       В конце концов Бог спросит: "Ха! А помнишь ли ты тот голос, что так пленил тебя? Помнишь ли ты тело, до которого мечтал докоснуться? Помнишь ли губы, на которые так настойчиво падал твой взгляд, когда ему стоило бы оставаться чуть выше? Помнишь, как ты молчал об этом?"       Бог выдержит паузу в несколько минут, чтобы человек заново прокрутил в голове те воспоминания, что всё ещё вызывают если не бабочек в животе, то уж точно тараканов в голове. В конце концов он добавит этим своим скрипучим голосом (Арсений был уверен, что голос божий был крайне неприятен уху), как бы невзначай, будто возможность давно упущена и будто Богу совершенно наплевать:       "Так вот, он думал о тебе то же самое. А ты и словом не обмолвился за все эти годы... Всё могло быть иначе, но ты был слишком труслив и слаб... Какая жалость."       И сломается последняя нить в сердце человека, что так старательно не хотел умирать. И сдастся он, и отдаст свою душу коварному Богу.       Но не будет никакой "жалости" в словах божьих. Ведь Богу без разницы, что происходит у людей. Бог эгоистичен и жесток. Ему главное сломать человека и затащить его в мир иной, ведь только тогда он навеки станет рабом божьим.       Если так задуматься, Бог отличный продажник: подумать только, это ж надо так зарекомендовать рай, чтобы люди мечтали о смерти!

***

      Арсений проснулся в холодном поту и с дрожью по всему телу. Правильнее даже сказать, что он очнулся, ведь сна в его глазах не было последний десяток часов: долги по экономике не щадят. Арсений не всецело понимал, зачем вообще экономика будущим веб-дизайнерам, но сейчас это было не важно. Важно было то, что чай давно остыл, а за окном стемнело. Арсений сидел за совершенно пустым столом в своей однушке. Вообще-то он планировал выпить чаю и со спокойной душой пойти спать, но после его настигли эти необычные фантазии.       Как долго Арсений побывал в этой странной прострации, которая почти что заставила его поверить в Бога? Откуда у него вообще такие мысли?       Твою мать, неужели это влюблённость делала с ним такие странные вещи?       Как бы Арсений ни старался, он не мог вспомнить ни одного события за недавние дни, которое было бы способно пробудить в нём веру в Бога. Или это было нечто обратное вере, раз подсознание так настойчиво убеждало Арсения в том, что Бог коварен и ужасен?       Или это всё-таки был призыв к действию?.. Да, давно пора было. Арсений вдруг понял, что это был тот самый "знак", который он так настойчиво выпрашивал у вселенной. Довольно. Надо закрыть этот гештальт. Этот красивый, двухметровый и зеленоглазый гештальт.       Дрожащие пальцы набирали текст сообщения:       "Ты свободен прямо сейчас? Если да, то приёбывай ко мне. Есть разговорчик"       Кнопка "отправить" нажалась будто бы сама собой. Арсений даже не уловил момент, когда его палец ткнул по экрану в том самом месте: на картинку с бумажным самолётиком. Лишь бы не произошло крушение.       Теперь только ждать.

***

      — Что-то случилось?       — Нет... Ну... Нет, нет. Всё в порядке.       Антон стоял на пороге квартиры Арсения: в белой майке с накинутой на неё серой зипкой, в домашних штанах коричневого оттенка и в тёмно-зелёных кроксах, которым, кажется, уже лет десять, если не больше. На секунду Арсений словил себя на мысли, что, возможно, именно так и выглядит Бог — мы ведь не знаем, какой он. Может, он тоже носит потёртые кроксы, давно покрасил волосы в белый или вообще стал рэпером... Сочиняет про бессмысленность бытия и глупость этих плебеев, живущих где-то под ним.       — Что ты хотел обсудить? — Антон привычно зашёл в квартиру и скинул кроксы на пол, рядом с кедами Арсения.       — Да там... Чай будешь?..       Арсений неловко переступил с ноги на ногу. Почему-то каждый раз, когда Антон переступал порог, Арсений переставал чувствовать, что его квартира принадлежит ему. Она вмиг становилась какой-то общей. Арсений пока не понимал, как относиться к этому: вроде как, это непривычно и немного страшно, но с другой стороны — комфортно до скрипа в коленях. Да-да, у некоторых людей скрипят колени, когда им комфортно. Арсений лично не знал таких, но был уверен, что где-то они существуют. Возможно, у Бога тоже проблемы с коленями, просто в Библии это как-то не пришлось к слову.       Неловкая тишина заполнила кухню, когда чайник перестал свистеть, а чайные пакетики были залиты кипятком. Парни сидели рядом друг с другом. Никто не понимал, как начать разговор: один — потому что не знал, о чём пойдёт речь, а второй — потому что знал.       Их пальцы соприкасались. Антон вообще часто держал Арсения за руку: когда тот нервничал, когда паниковал, а также когда не нервничал и не паниковал — на всякий случай, чтобы не начал. Ещё Антону нравилось наматывать локоны Арсения на пальцы, пока его голова лежала у него на коленях. Так они проводили многие дождливые вечера: включали какой-нибудь глупый фильм и наслаждались присутствием друг друга. И, какой бы читаемой и "понятной без слов" не казалась их взаимная симпатия, Арсений переживал. Обычно когда Арсений нервничал, успокаивал его именно Антон. Но на этот раз было бы странно сказать "хей, Антох, я переживаю из-за того, что ты мне нравишься, но я не уверен во взаимности, успокой меня, пожалуйста". Легче уж сразу признаться без лишних слов и не подавать виду, что волновался. Да, конечно, Антон всегда уважал эмоции Арсения и прекрасно знал о том, какой он тревожник, но... Что-то в Арсении отчаянно кричало о том, что он должен быть уверенным и "крутым" в вопросах романтических отношений. Возможно, это была маленькая копия отца, которая зачем-то арендует крохотный уголок его мозга до сих пор, несмотря на то, что они уже давным-давно общаются только по праздникам, а все психологические травмы давно проработаны в кресле у психолога и в диалогах по душам с Антоном.       Арсений вдруг почувствовал ладонь на своей спине и чужой взгляд на своей щеке. Сначала он вздрогнул от неожиданности, но быстро вспомнил, что вообще-то он тут не один, а с Антоном.       — Точно всё хорошо?.. Ты бледный...       Антон был заботливым. Арсений просёк это ещё в тот момент, когда после жалобы на шумных соседей в два часа ночи, которую Арсений озвучил Антону в голосовом сообщении, тот, ничего не сказав, метнулся в ближайший магазин и принёс Арсению беруши прямо к двери квартиры. На тот момент они были знакомы всего пару недель, и Арсений считает, что именно тогда окончательно влюбился в этого человека.       — Я не знаю... Не знаю, с чего начать, — Арсений замялся, нервно выдыхая, — А можешь закрыть глаза?..       Арсений никак не мог объяснить данный феномен, но ему было в сотни раз легче говорить о личных вещах, когда у собеседника закрыты глаза. Возможно, это было из-за того, что Арсений всё же немного стеснялся своих невербальных проявлений нервозности: того, как он постоянно перебирал что-то в руках и щёлках суставами пальцев, или того, как у него краснели щёки. В общем, всего того, что Антон находил бесконечно милым — но, конечно, Арсений этого не знал.       Антон повиновался, закрывая глаза. Это был не первый и наверняка не последний раз, когда Арсений просил его об этом: почти все диалоги про семью, про новые знакомства и про что-либо личное проходили именно так.       — Сегодня я задумался о Боге, — тихо начал Арсений, тоже нервно прикрыв глаза (это стало выглядеть забавно — словно они оба молятся), — Я даже не знаю почему! Просто... Мне приходили в голову мысли, и, как бы, кто я такой, чтобы их дискриминировать по религиозному признаку? — Арсений не увидел этого, но губы Антона расползлись в тёплой улыбке, — И... Я подумал, что, возможно, перед смертью Бог напоминает человеку о том, какие в его жизни были упущенное возможности. Ну там... Не согласился на работу, умолчал что-то, не пошёл куда-то... Или не признался в чувствах. Как раз за это я и зацепился. Ну, я пока ни о чём не жалею в этом плане... Но... Я и не хотел бы жалеть. Мне когда-то сказали, что лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Мне кажется, что это похоже на истину. Так вот... Я хотел бы признаться... — Арсений вздохнул, всё ещё жмурясь, — Бля, может, ты сам как-нибудь поймёшь?..       — Может, и пойму... Мне взять на себя ответственность за это?.. — трудно было не услышать, что Антон тоже переживал. В меньшей степени, чем Арсений, конечно, но голос его подрагивал.       Арсений кивнул. Не сразу сообразив, что Антон этого не видит, он добавил:       — Да. Пожалуйста. Спасибо.       Арсений ожидал слов. Или хотя бы одного. Но в ответ он не услышал ровно ничего. Лишь почувствовал тёплое дыхание в опасной близости к своему лицу. В следующий момент губ Арсения коснулись чужие — неловко и неуверенно, но до скрипа в коленях искренне. Как мы уже выяснили, скрип в коленях может возникать в самых комфортных ситуациях. Этого Арсений не почувствовал — очевидно, потому что к такому он был не склонен. Скрип он почувствовал только лишь в своей голове. Подсознание отказывалось верить, что всё это правда, однако нервные окончания в губах говорили об обратном. Наверное, это был самый приятный поцелуй в жизни Арсения. А может, и в жизни Антона тоже.       Этот вечер прошёл так же спокойно, как и все вечера с Антоном до этого: Арсений лежал головой на коленях Антона, а пальцы того почёсывали его макушку. Была в этом вечере лишь одна отличительная черта. Сопровождались эти действия не бубнежом героев из фильма, а философскими диалогами про Бога.       Теперь, очутившись в тоннеле со светом в конце, Арсений явно боролся бы с Богом до победного конца.