На районе

Старший сын подошёл к крыльцу неспешно, но с таким видом, будто готовился к этому разговору несколько дней. Хенджин заметил это сразу: слишком прямая спина, слишком собранный взгляд. Обычно так выглядят люди, которые собираются сообщить плохую новость или уволиться с работы. Хенджин не собирался ни увольнять сына, ни увольняться сам, даже если бы ему предложили. Хоть он и работал папой. — Папа, — сказал старший. — Ты должен перестать называть нас Винни. Хенджин медленно повернул голову. Сигарета замерла в пальцах. — Почему? — Потому что учительница в школе называет их настоящими именами, — спокойно объяснил Айен. — И они пугаются. Или думают, что она шутит. Он помолчал и добавил: — Винни пять вчера почти расплакался. — Он всегда был слабым! — А учительница бесится, — продолжил Айен. — Думает, что они глупые. Хенджин затянулся, выпустил дым в сторону покосившегося забора. — Ну и дура, — сказал он. — Могла бы просто согласиться. Айен посмотрел на него. Долго. С тем особенным выражением, которое появляется у подростков, когда они окончательно убеждаются, что их родители полные идиоты. — Пап. — Что? — Это не нормально. Хенджин пожал плечами. Плечи у него были узкие, футболка старая, зажигалка в кармане — новая, с гравировкой, которую Айен не разглядел. — А что у нас нормально? Айен не нашёлся с ответом. В их доме нормальным было только то, что еда не кончалась, а к вечеру дети укладывались в свои собственные кровати (хотя некоторые все еще предпочитали спать вдвоём). — У других людей дети знают, как их зовут, потому что родители это знают, — сказал он, сдаваясь. Хенджин кивнул в сторону улицы, где забор их дома держался на честном слове и двух гвоздях. — У других людей и забор стоит. И что? Айен тяжело вздохнул. Вздох получился такой глубокий, будто он выдыхал весь накопившийся за неделю стресс. — Они реально пугаются, когда их называют по имени. Один вчера подумал, что его ругают. Хенджин замер. Еле заметно — на секунду, на полвдоха. Пальцы, державшие сигарету, чуть дрогнули. Потом он стряхнул пепел и вернул лицу обычное выражение ленивого превосходства. — Значит, учительница звучит угрожающе. — Пап. — Что? — Ты их любишь? Вопрос повис в воздухе. Хенджин не смотрел на сына — смотрел куда-то вправо, где дом Чимина розовел свежей краской, а из окна Минхо доносились приглушённые звуки телевизора. — Конечно, — сказал он. Просто. Без сарказма. Без обычной своей колючей интонации. — Тогда почему ты… — Имена никак не влияют на любовь. А ещё я знаю, как их зовут. Вас. Вас всех. Он перебил спокойно, но твёрдо. Как отрезал. Тишина. Где-то за забором чихнул Винни шесть или семь — они всегда чихали по двое, будто сговорившись. — Просто мне нравится вас бесить, — закончил Хенджин. Айен закатил глаза так выразительно, что этого жеста хватило бы на целый театральный сезон. — Это не смешно. — А мне смешно, — Хенджин улыбнулся. - Вот прямо сейчас! Со двора донеслось: — ПАПААА! — ЧТО?! — заорал Хенджин, даже не повернув головы. — ВИННИ ШЕСТЬ СКАЗАЛ, ЧТО Я ВИННИ ЧЕТЫРЕ! — ТЫ И ЕСТЬ ВИННИ ЧЕТЫРЕ! — Я ВИННИ СЕМЬ! — ДОГОВОРИТЕСЬ КАК-НИБУДЬ ТАМ МЕЖДУ СОБОЙ! Айен закрыл лицо рукой. — Видишь? — спросил он. — Вижу, — Хенджин кивнул. — Командная работа. Айен убрал руку. Посмотрел на отца. На этот раз — без раздражения, почти по-взрослому. — Им правда тяжело, — сказал он тише. Хенджин смотрел на него дольше, чем обычно. Дольше, чем позволяла его привычная маска «мне всё равно». — Ладно, — сказал он наконец. — Попробую. — Правда? — Да. Он привстал с крыльца, набрал воздуху в лёгкие и гаркнул так, что, наверное, в доме Минхо задребезжали чашки: — ЭЙ, ВИН… Замер. Пауза затянулась. Айен почувствовал, как в груди шевельнулась надежда — глупая, детская, которую он уже давно прятал под подростковым цинизмом. — …Вы там. Все. Идите сюда, — закончил Хенджин. Дети сбежались. Как по команде — кто из дома, кто из-за угла, кто прямо с дерева. Остановились перед крыльцом, уставились на отца. Хенджин смотрел на них. На Винни два, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать. На Винни три, который копировал позу старшего близнеца. На Винни четыре, который что-то считал в уме. На Винни пять, который держал за руку Винни шесть. На Винни семь, который стоял на одной ноге. На Рири, которая пыталась залезть на перила. Хенджин смотрел на них долго. Очень долго. Шевелил губами, будто перебирал имена в голове. Айен уже почти поверил. — …Винни, — сказал Хенджин. — ДА?! — заорали все хором. Айен закрыл глаза. Хенджин пожал плечами с таким видом, будто только что решил задачку по высшей математике. — Я старался. Айен развернулся и пошёл в дом, бормоча под нос: — Я возьму фамилию второго родителя. Не твою! Хенджин крикнул вслед, не оборачиваясь: — Он тоже тебя Винни называет! — НЕПРАВДА! Шаги в доме затихли. Дети разбрелись. Хенджин остался один — ноги на перилах, сигарета догорала в пальцах. Он сидел так несколько минут. Смотрел на закат, на розовый забор Чимина, на дорогу, по которой никто не ехал. Потом достал из кармана новую зажигалку — серебристую, с гравировкой — и покрутил её в пальцах. Не щёлкнул. Просто подержал. Из дома вышел Бан Чан. Усталый, в ещё более старой, чем у Хёнджина, футболке и шортах, которые приличнее было выбросить, чем носить, с кружкой кофе в руке. Подвинул второй стул и сел рядом. Не спросил, о чём разговор с сыном — он и так знал. В их доме секретов не водилось. Не потому, что не хотели — просто негде было. — Ты слышал? — спросил Хенджин, не глядя на него. — Слышал, — Чан отхлебнул кофе. — Кричал ты громко. — Я про разговор. До крика. — Тоже слышал. Где-то в доме Винни шесть начал плакать — кто-то отобрал игрушку. Винни семь что-то объяснял. Рири требовала печенье. — Я правда знаю, как их зовут, — сказал Хенджин. Голос был ровным, без обычной насмешки. — Айен. Сонхо. Сонджэ. Уён. Хёнджун. Минджэ. Чонсу. И Кэрри. Которая Рири. Чан молчал. — Но я их запомнил по-другому, — продолжил Хенджин. — Сразу, ещё когда они родились. Каждого. Даже в роддоме мог узнать из тысячи младенцев, пока медсёстры путали браслеты, а я валялся с температурой и думал, что умру от счастья или от страха — не понял до сих пор. — И что? — спросил Чан. — И ничего, — Хенджин наконец щёлкнул зажигалкой. Огонь прыгнул, осветил его лицо на секунду. — Просто мне нравится называть их Винни. Бан Чан не спросил «почему». Он и так знал эту историю. — Называй. Хоть я и считаю это глупостью, они ведь не против, — сказал Чан. — Ну, ладно, не так уж сильно. — Айен против, - Хёнджин кивнул на дверь дома. — Айен против всего. Ему пятнадцать. Он теперь даже немного против нашего существования. Хенджин усмехнулся. Криво, но тепло. — Я знаю, как их зовут, — повторил он уже тише. — Просто… когда я называю их Винни, я вспоминаю, зачем всё это. Он не объяснил, что именно — «всё это». Восемь детей. Вставать в половине пятого утра. Двойные смены Чана. Дырявые носки, которые приходится зашивать через день. Крыльцо, с которого видно весь район, но больше ничего. Соседи, которые орут друг на друга через улицу, но всё равно "они душки". Забор, который не починен уже три года. И куча других вещей, которые не починишь и не исправишь, даже если очень захочется. Бан Чан не стал уточнять. Он просто положил руку на плечо Хенджину, провёл по нему вверх, а потом погладил его по длинным тонким волосам. Из дома снова донеслось: — ПАПА! ВИННИ ЧЕТЫРЕ УКРАЛ МОЮ МАШИНКУ! — НЕ УКРАЛ, А ВЗЯЛ ПОСМОТРЕТЬ! — ОТДАЙ! — СЕЙЧАС! — ПАПА! Хенджин вздохнул, спустил ноги с перил, поднялся. — Винни четыре, отдай машинку Винни два. — Я НЕ ВИННИ ЧЕТЫРЕ! — А кто? — ВИННИ ТРИ! — Тогда Винни два, отними машинку у Винни три. — А если я всё-таки Винни два? — Издеваетесь?! Хенджин зашёл в дом. Когда дверь за ним захлопнулась, Бан Чан остался на крыльце один. Даже в относительной тишине, потому что стоило Хёнджину войти в дом, дети переставали орать. Всё-таки Чан не мог не признать, что правило "орать должен кто-то один, и этот один всегда папа" работало отлично. Он допивал кофе и смотрел на звёзды, которые в этом районе были видны лучше, чем в городе. Потому что фонари почти не работали. — Просто он такой, — сказал он тихо. Еле слышно. — Я люблю его таким.