Звезда у сердца

      Пак Сонхва был болен. Проблемы с сердцем — далеко не шутка. Ким Хонджун постоянно к нему приходил.       Хонджун никогда не считал Сонхва своей проблемой. Нет, ничего подобного. Ему было несложно навещать его каждый день, приносить какие-то книги, чтобы ему не было так скучно и одиноко, и в конце концов просто сидеть рядом с ним, держа за руку.       Всё это несложно. Это же любовь. Искренняя любовь.       Хонджун безумно любил Сонхва, хоть и вместе они были не так уж и долго. Полгода, наверное. Хонджун не считал. Но этого времени хватило, чтобы узнать о Сонхва всё: ему нравилось следить за модой, слушать музыку, особенно ту, которую Хонджун играл на своей гитаре (сейчас гитара пылилась дома — играть перед пустой кроватью не имело смысла), гулять летними вечерами в парках и сидеть до поздней ночи, чтобы увидеть звёзды, и просто радоваться жизни.       Он светлый, он добрый, он милый, он такой хороший — как можно не любить Сонхва? Сонхва невозможно не любить. Жить без него тоже невозможно.

***

      Первое апреля. Хонджун пришёл, хотя, как ему казалось, он уже поселился в этой больнице. Он почти не помнил, как выглядели стены собственной квартиры, не помнил, когда последний раз выбирался с друзьями выпить по банке пива в баре — и это его ни капли не тревожило. Всё это ерунда. Сонхва важнее.       Он поднялся на знакомый этаж, пахнущий стерильностью и тишиной, и замер у двери. Там лежал его парень. Где-то в середине марта врачи сказали, что состояние стабильное, Сонхва очень даже хорошо справляется. Возможно, не всё потеряно.       Возможно… Не всё… Потеряно…       Каждое слово растворялось тихим эхом в голове. Эти слова такие рыхлые, непрочные, но внушали Хонджуну такую сильную надежду на лучшее. Ему бы хотелось каждый день слышать голос Сонхва, быть рядом с ним.       — Джун-а, красивая кофта?       Хонджун сказал бы, что ему чертовски идёт.       — Сыграешь мне на гитаре?       Хонджун молча сыграл бы все песни, которые Сонхва хотел, лишь бы услышать, как он поёт.       — Полежишь со мной рядом, пока я не усну?       Конечно, он будет лежать.       — Сфотографируй меня здесь!       Хонджун сделал бы пятьдесят снимков, хотя Сонхва просил одну фотографию.       И даже этого ему было бы мало. Ему хотелось большего.       А сейчас, пока он стоял у двери, в голове Хонджуна была огромная куча сомнений. Каждый раз перед тем, как войти, он на секунду замирал, словно собирался с силами, чтобы увидеть Сонхва таким, каким тот стал после всех этих процедур, уколов, ночей с капельницами. Но потом он всё равно открывал дверь, потому что знал: Сонхва всегда ждёт. И когда Хонджун зашёл в палату, он в этом убедился.       Сонхва не спал. Как обычно. Он сидел на кровати, слегка откинувшись на подушки, и смотрел в окно. Солнце путалось в его тёмных волосах, добавляя медовые оттенки. Услышав шаги, он медленно повернул голову и улыбнулся. Легко, светло, как будто не болел вовсе. Как будто не лежал здесь уже третью неделю. Как будто с его сердцем всё в порядке.       — Пришёл. — Голос звучал мягко, с хрипотцой, но в нём не было усталости. Только радость.       Хонджун молча подошёл, опустился на край кровати и первым делом взял его за руку. Холодные пальцы. Теперь такие холодные, хотя раньше Сонхва постоянно жаловался, что ему жарко, и отбирал у Хонджуна одеяло.       — Конечно, пришёл, — сказал Хонджун, стараясь улыбнуться в ответ. — А куда я денусь?       — Ну… не знаю. Разве что в мои объятия. — Сонхва улыбнулся и тут же расставил руки.       И как Хонджун может отказать? Он аккуратно подошёл и обнял в ответ. Тело под ладонями пугающе хрупкое. Каждое ребро, каждый позвонок. Хонджун боялся сжать чуть сильнее — вдруг сломает? Вдруг рассыплется? Но Сонхва всё равно. Он улыбался в объятиях человека, которого так сильно любил.       Сонхва был довольно энергичным. Или пытался таким казаться. Он сам переложил подушку поудобнее, поправил больничную пижаму — явно слишком большую на него, потому что он похудел, — и только пальцы на шее, когда он заправлял волосы за ухо, на секунду замерли на маленьком кулоне.       Звёздочка.       Серебряная, чуть потускневшая от времени, но Сонхва не снимал её никогда.       — Знаешь, — вдруг сказал Сонхва, не отпуская руки Хонджуна, — мне сегодня приснился тот вечер. Ну, когда ты подарил мне эту звезду. Помнишь? Было холодно, темно, а ты сказал, что я ярче всех звёзд на небе.       — Сентиментальный бред, — пробормотал Хонджун, отводя взгляд, но уши его покраснели.       — Самый лучший бред в моей жизни.       Сонхва сжал его пальцы с такой силой, на какую был способен. И Хонджун вдруг понял, что держался сейчас не только он. Что эта тонкая, почти прозрачная рука — всё, что удерживало его.       — Когда я выйду отсюда, будем вместе читать, смотреть фильмы и петь, — тихо сказал Сонхва, глядя ему в глаза. — Будешь играть для меня каждый вечер.       — Договорились, Хва-я.       За окном медленно таял серый апрельский день. Где-то внизу сигналила машина, медсёстры переговаривались в коридоре, мир продолжал жить своей обычной, равнодушной жизнью. Но здесь, в маленькой палате на третьем этаже, время будто остановилось. И единственным, что имело значение, была эта звёздочка на бледной шее, которая всё никак не переставала светить.

***

      Второе апреля стало для Хонджуна самым страшным днём.       — Состояние ухудшилось. Возможно, осталась неделя. Максимум. — Слова лечащего врача прозвучали, как выстрел, гром среди ясного неба.       Казалось, сердце Хонджуна пропустило несколько ударов.       — В смысле? Сонхва? Как же так? Всё же… всё было в норме… — На глаза наворачивались слёзы, а руки предательски дрожали.       Он не помнил, как вышел из кабинета врача. Не помнил, как ноги принесли его на нужный этаж. Он просто стоял перед дверью в палату, сжимая в кармане кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.       — Неделя, — шёпотом сказал он. — Последняя неделя…       Неделя, а после неё Хонджун больше никогда не услышит смех Сонхва, никогда не поговорит с ним и никогда не обнимет… Что он будет делать всю свою оставшуюся жизнь без этого парня? Какой смысл ему вообще существовать, если Сонхва не будет рядом? Если не будет рядом того, кто всегда мог успокоить одним взглядом, одним своим присутствием и одной чёртовой фразой «я тебя люблю».       Хонджун взял себя в руки, спрятал всё глубоко-глубоко и улыбнулся. Нельзя расстраиваться, нельзя рыдать, стоя перед Сонхва. Сонхва всегда натягивал улыбку, когда сердце начинало болеть, и говорил Хонджуну, что у него всё в порядке…       Но оба понимали, что это не так.       Сонхва врать не умел. Вернее, умел, но плохо. У него дёргался уголок губ, когда он говорил «всё хорошо». И он всегда отводил взгляд, когда добавлял «не переживай». Хонджун давно выучил эти жесты, но молчал, потому что иногда ложь — единственное лекарство, которое ещё осталось.       Это случилось во время их прогулки. Тёплый день после затяжных холодов, солнце, парк, белка на старом дубе. Сонхва смеялся — громко, по-настоящему — и впервые за долгое время казалось, что всё хорошо.       А потом смех оборвался.       Сонхва схватился за грудь, побледнел и начал оседать на землю. Хонджун поймал его в последний момент. Он почти волоком тащил его к выходу из парка, кричал, чтобы он не закрывал глаза, а сам в ужасе понимал: Сонхва умирал на глазах, под весенним солнцем, которое больше не казалось тёплым.       Скорая приехала через несколько минут. Врачи сказали: ещё немного — и не успели бы.       С того дня Сонхва больше не выходил на улицу. Только больница, только капельницы, только белые стены и запах лекарств. Хонджун перестал считать дни…       А сейчас он зашёл в палату, стараясь улыбаться, хотя внутри всё дрожало. Сонхва лежал, укрытый одеялом, и смотрел в потолок. Но когда увидел Хонджуна, ожил.       — О, явился. — Голос у Сонхва был хриплый от кашля и усталости, но в нём проскользнула знакомая насмешливая нотка. — А я уж думал, ты сбежал от меня. Решил, что я слишком проблемный.       Хонджун хотел что-то сказать, но Сонхва притворно нахмурился и продолжил:       — Хотя да, проблемный. Рёбра пересчитать можно, а подарки дарить всё равно надо. Нечестно.       Хонджун присел на край кровати, не выпуская его ладони.       — Ты у меня самый лучший, понял? — тихо сказал он, проглатывая ком в горле. — И никакой не проблемный.       — Понял, понял. Я просто… — Сонхва замялся и чуть отвёл взгляд в сторону. — У меня же завтра день рождения. А я… я всегда хотел отметить его с тобой, — тихо и хрипло сказал он. — Я бы хотел, чтобы ты был рядом, держал за руку и ел со мной торт… клубничный, да! Клубничный торт! Обожаю его!       На лице Сонхва расцвела улыбка, которая явно далась ему с трудом. Выглядел он неважно: бледная кожа, худоба, да такая сильная, что, как сказал Сонхва, можно пересчитать рёбра… Но для Хонджуна его улыбка — лучшее зрелище, которое только есть на свете.       — Конечно, — ответил Хонджун, садясь на край кровати и беря его за руку. — Клубничный торт, свечи, шарики. Всё, что захочешь.       — И чтобы ты был рядом, — добавил Сонхва, сжимая его пальцы. — Это самое главное.       Хонджун кивнул, хотя в горле стоял ком. Врачи сказали: дни. Может быть, неделя. Но Сонхва не должен знать. Не сейчас…

***

      Третье апреля. День рождения.       Хонджун пришёл с клубничным тортом, воздушным шариком в виде сердечка и гитарой. Медсёстры помогли украсить палату: белые и розовые шары, бумажные гирлянды. Сонхва сиял, как будто никогда и не болел. Конечно, это было не так — он кашлял, задыхался, иногда закрывал глаза от усталости. Но улыбка не сходила с его лица.       Они задули свечи. Хонджун загадал желание. Одно-единственное — чтобы Сонхва не уходил. Но внутри он знал: чудес не бывает.       Какое желание мог загадать Сонхва? Хонджун без понятия. Он мог хотеть многое. Например, личную библиотеку в частном доме или нескончаемые идеи для своих картин. Хонджун не хотел думать об этом. Ему хотелось просто думать о том, кого рядом скоро не будет.       — Спасибо, — прошептал Сонхва, прижимаясь к его плечу. — Это лучший день в моей жизни. Я тебя очень сильно люблю.       — И я тебя люблю, Хва-я.       Они ели тот самый клубничный торт, слушали, как Хонджун играет на гитаре, и просто молчали рядом. Сонхва уснул у него на руках под вечер, обнимая худыми руками. Хонджун не уходил и хотел просидеть до утра, но его выгнали врачи.       Жаль. Ему вообще не хотелось уходить. Ему хотелось смотреть на Сонхва целую вечность…

***

      Четвёртое апреля.       Хонджун пришёл рано. Солнце только начинало пробиваться сквозь больничные шторы, и коридоры ещё пустовали. Он нёс в руках небольшой пакет — купил Сонхва новые наушники, чтобы тот мог слушать музыку, не мешая соседям. Старые сломались ещё неделю назад, а Сонхва так расстроился, хотя виду не подал.       Он поднялся на этаж, улыбаясь своим мыслям. Дверь в палату была приоткрыта. Хонджуна сразу посетили неприятные мысли. Эта деталь его напрягла.       — Странно, — пробормотал он. — Обычно медсёстры закрывают…       Хонджун заглянул внутрь.       Кровать была пуста, простыни — аккуратно заправлены. Слишком аккуратно. Тумбочка пустовала: ни книг, ни телефона. Здесь не было ни одной вещи Сонхва. Отправили в другую палату? На несколько секунд Хонджун замер, не понимая. А потом мир рассыпался на куски.       — Простите, молодой человек… вы к Пак Сонхва?       Он обернулся. В дверях стояла медсестра. Она выглядела расстроенной… и, глядя на её лицо, Хонджун всё понял. Но верить отказывался.       — Да. — Голос Хонджуна прозвучал чужим. — А где он?       Медсестра отвела взгляд.       — Сегодня в шесть утра. Остановка сердца. Мы пытались… но… — Она запнулась. — Он не мучился, я обещаю вам. Даже немного улыбался. Уснул и не проснулся. Он тогда…       Хонджун уже не слышал ничего. Хонджун не сказал ни слова. Он повернулся и вышел в коридор, не дослушав до конца. Не побежал, не закричал — просто пошёл. Шаг за шагом. Пакет с наушниками всё ещё был в руке.       Пустота сменила всё живое и тёплое, что у него было. Сердце бешено колотилось, и каждый удар Хонджун отчётливо слышал. Руки начали дрожать, и пакет выпал из них.       Чужое лицо. Чужие руки. Чужой мир, в котором больше нет Сонхва.       Он сел на скамейку в коридоре, уставившись в одну точку. В голове была такая звенящая, страшная пустота, в которой не спасало ничего: ни воспоминания, ни обещания, ни клубничный торт, который они вчера не доели.       Позже — он не знал, сколько прошло времени — когда он уже собрался уходить, медсестра окликнула его в коридоре.       — Молодой человек. Это вам.       Та самая звёздочка. Она протянула ему тот самый маленький кулон — серебряную звёздочку на тонкой цепочке. И сложенный вчетверо листок бумаги.       — Он просил передать. Ещё вчера. Сказал: «Отдайте Хонджуну после того, как я усну».       Хонджун взял кулон, поднёс к губам. Звезда была холодной и гладкой. Он развернул записку. Почерк Сонхва — дрожащий, неровный. Слова местами были неразборчивы от слабости.       «Хонджун, я рад, что встретил тебя. Ты сделал мою жизнь незабываемой и самой лучшей. Мне жаль, что мы провели так мало времени вместе (эти полгода пролетели как один короткий день), но я рад, что ты был рядом. Я люблю тебя! Очень сильно! Любил и всегда буду любить. Спасибо тебе за всё, что ты сделал.       Твой парень. Пак Сонхва».       Хонджун прижал бумагу к груди и впервые за эти дни заплакал так громко, что эхо разнеслось по пустому больничному коридору.

***

      Прошло довольно много времени с того момента, как Сонхва не стало. Хонджун не мог его отпустить. Первые ночи он плакал без перерыва, каждый день сидел в том парке, где они проводили с Сонхва те самые летние вечерки… Много воды утекло с тех пор, а Хонджун всё ещё носит кулон. Звёздочка всегда с ним — под рубашкой, у самого сердца. И иногда, когда совсем тяжело, он кладёт руку на кулон и тихо шепчет в пустоту:       — Я тебя люблю. Люблю так сильно, что не передать словами.       Ответа никогда не следовало. Только холодный металл на груди, слёзы из глаз, которые он никогда не мог удержать, и тишина, в которой когда-то звучал звонкий смех.