Научи меня быть

Тэхён проснулся от того, что дома пахло едой. Пахло сладкими тостами и еще чем-то, от чего в животе становилось пусто и одновременно тепло. Пахло домом, в котором когда-то приезжал он к бабушке, которого у него уже не было очень давно. Тэхён не решился вставать сразу, ноги до сих пор отдавали неприятной болью, что сразу возвращало в чувства. Того дома больше нет. Он лежал так некоторое время и слушал. На кухне кто-то тихо ходил, стараясь не шуметь. слышался звук посуды и бормотание. Чонгук разговаривал сам с собой. Тэхён не мог разобрать слов, но от этого он впервые почувствовал себя не одиноким.  Он, вдруг понял. что спал. Не как обычно — когда проваливаешься в темноту на несколько часов потому что организм не справляется, а по настоящему. Его впервые не мучали кошмары и он не просыпался каждый час от тревоги. Тэхён сел на матрас и потер глаза, смотря на дверь. Та была открыта. Он сам открыл ее, чтобы чувствовать, что он не один. Было легче дышать, зная, что за стеной есть еще кто-то. Тэхён встал, натянул на себя рубашку и пошел на кухню. Чонгук стоял возле плиты и Тэхён соврет если скажет, что это не выглядело красиво. Казалось бы сосед в любой ситуации будет выглядеть безупречно. Он заметил красоту Чонгука еще в первый день, когда тот вломился со своими вещами, нарушив покой Тэхёна. Это было как внезапный свет после долгой темноты — неожиданно, почти больно, но почему-то не хотелось закрывать глаза. Тэхён тогда подумал не о том, что это чужак, нарушитель, проблема. Он подумал о том, какое у незнпкомца лицо. Правильное. Спокойное. Красивое той самой классической красотой, которая не требует доказательств и не нуждается в оправданиях. Лицо Чонгука было удивительно симметричным — каждая черта словно повторяла другую, и в этой гармонии было что-то почти гипнотическое. Тэхён заметил это сразу, хотя старался не смотреть. Но разве можно не смотреть, когда перед тобой возникает что-то настолько совершенное? Чёрные волосы падали на лоб ровной чёлкой, и Тэхён почему-то подумал, что если бы Чонгук провёл по ним рукой, они бы встали идеально, но он не проводил. Смотрел растерянно, хлопал длинными ресницами, и эти ресницы — густые, тёмные, загнутые кверху — делали его взгляд глубоким, почти пронзительным. Глаза были большими, тёмно-карими, почти чёрными, с мягким, тёплым блеском. В них не было холода, не было пустоты, не было того, к чему привык Тэхён. В них была жизнь. Удивление. Какая-то щенячья растерянность, которая почему-то задевала за живое. Нос прямой, с аккуратной переносицей и чуть широковатыми крыльями — не идеальный, не скульптурный, но настолько гармоничный, что любая неправильность стала бы преступлением. Губы — нижняя чуть полнее верхней, с чёткой линией купидона — в первое мгновение были сжаты в тонкую линию, но потом, когда Чонгук заговорил, они расслабились, стали мягкими, почти чувственными. Тэхён поймал себя на том, что смотрит слишком долго на то, как они движутся, и с трудом заставил себя слушать слова. Тело у Чонгука было под стать лицу. Высокий, широкоплечий, с длинными ногами и узкой талией, он двигался так, будто не замечал собственного тела, будто оно существовало само по себе, а он просто жил внутри него. Руки у него были сильные, с длинными пальцами и выступающими венами — Тэхён заметил это, когда Чонгук таскал коробки и когда протягивал ему кружку с чаем. Под тканью угадывались мышцы — не перекаченные, не бодибилдерские, а просто крепкие, как у человека, который не сидит на месте. Даже в мешковатой одежде было видно, что тело у него подтянутое, молодое, сильное. Такое тело хочется трогать, даже если не имеешь на это права. Тэхён не имел, но замечал. Он подумал тогда: «Такие люди не появляются просто так. Такие люди оставляют следы. С ними нельзя быть рядом, если не хочешь, чтобы тебя раздавило». И он заставил себя забыть. Заставил себя видеть в Чонгуке только проблему, только соседа, только временное неудобство. Но красота не забывается. Она остаётся там, на задворках сознания, и ждёт своего часа. Тэхён еще хотел понаблюдать за Чонгуком, но его присутствие выдал пол, который скрипнул, как только тот приблизился к кухне.  — Доброе утро, — Чонгук повернулся к Тэхёну, а тот забыл как дышать. На лице у Чонгука была улыбка. Не такая, которую выдавливают ради вежливости, а живая, будто он рад видеть Тэхёна. — Доброе утро, — буркнул Тэхён. — Ты хорошо спал? Я старался не разбудить тебя, чтобы ты выспался, — говорит Чонгук, раскладывая завтрак по тарелкам. — Да, я давно так не спал. — Стульев все еще нет, — сказал он. — Доставка будет сегодня после обеда, так что придется нам есть на полу. Тэхён не ответил. Просто сел на пол, прислонившись спиной к стене. Напротив него сидел Чонгук, который сразу же пододвинул тарелку с завтраком и кружку в которой был не черный кофе.  — Я подумал, может, быть ты захочешь попробовать кофе с молоком. Вдруг понравится, — объяснил Чонгук. — Я всегда пью черный. — Знаю, — Чонгук пожал плечами. — Но ничего страшного не случится если ты просто попробуешь.  Тэхён взял кружку и сделал глоток. Кофе было сладким и мягким. Не таким обжигающим и горьким как тот напиток, которым он поил себя каждое утро, чтобы почувствовать хоть что-то.  — Вкусно, — сказал он. — Я же говорил! — воспликнул Чонгук. Они завтракали в тишине, никто даже не думал нарушать это спокойствие. Тэхён ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Не только от еды. От чего-то еще.  Чонгук закончил первым. Оставив тарелку, он придвинулся ближе к Тэхёну. — Ноги сильно болят?  — Нормально, — ответил Тэхён, не поднимая головы. — Врешь. Я видел как ты хромал вчера.  Тэхён почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — желание скрыться, уйти в свою комнату и не выходить до вечера. Но он не ушел.  — Нужно обработать, — сказал Чонгук. — У меня есть аптечка. Тэхён хотел сказать, что не надо, что он сам, что это его тело и его раны и он имеет права делать с ними что хочет. Но Чонгук смотрел на него спокойно, без напора и жалости, и этот взгляд почему-то действовал сильнее любых слов.  — Ты не обязан, — смог из себя выдавить Тэхён.  — Знаю. — Тогда почему?  Чонгук помолчал. Собрал всю посуду и принялся мыть ее. — Потому что я не могу смотреть на то, как тебе больно, — не оборачиваясь, сказал Чонгук. — Это во мне сидит с детства. Мама говорит, что нужно думать о себе, но у меня не получается. Я просто вижу и не могу пройти мимо.  Тэхён сидел на полу и смотрел на Чонгука. И думал о том, что может быть это не слабость и не глупость. Может быть это другой способ жить — не отгораживаться от чужой боли, а идти на нее, как будто можешь что-то изменить.  — Ладно. Чонгук сразу же достал аптечку и сел рядом с Тэхёном, закомандовав: — Давай сюда ногу. Тэхён медленно вытянул правую ногу. Стопа была синеватой, с чёрными корочками на пятках, с мелкими трещинами на пальцах. Чонгук не поморщился. Не сказал «как ты мог». Просто взял её осторожно, кончиками пальцев, как будто боялся сделать больно. Сначала промоем, — сказал он, доставая вату и перекись. — Будет щипать. — Я знаю. Чонгук промыл ранки. Тэхён чувствовал жжение, но не отвёл взгляда. Смотрел, как Чонгук аккуратно, медленно, сосредоточенно наносит мазь, заклеивает пластыри, бинтует. Его пальцы были тёплыми, движения — мягкими, без лишней спешки. — Ты часто это делаешь? — спросил Тэхён. — Что? — Лечишь чужие раны. Чонгук усмехнулся, не поднимая головы. — Нет. Но когда-то хотел стать врачом. Мама сказала, что я слишком впечатлительный. Что буду плакать над каждым пациентом. — А дизайнером почему стал? — Потому что дома не плачут. — Чонгук поднял голову и улыбнулся. — Шучу. Потому что люблю создавать пространства, где людям будет хорошо. Где они смогут быть собой. — А здесь? — спросил Тэхён. — В этой квартире? Ты создал пространство, где хорошо? Чонгук завязал бинт, отрезал лишнее и посмотрел на Тэхёна. — Пока не знаю, — сказал он честно. — Мне кажется, это зависит не только от интерьера. Тэхён опустил взгляд. На свои ноги — забинтованные, чистые. Чувствовал, как мазь чуть жжёт, но это было не больно. Это было почти приятно. Как будто что-то внутри тоже начали обрабатывать и заклеивать пластырем. — Другую давай, — сказал Чонгук. Тэхён вытянул левую ногу. Чонгук повторил всё то же самое — промыл, обработал, забинтовал. Тэхён смотрел на его склонённую голову и думал о том, как давно к нему никто не прикасался так — осторожно, заботливо, без требований. Бабушка гладила его по голове, когда он болел. Мать — когда он плакал в детстве. А потом — никого. Хёнин касался, но его прикосновения всегда требовали чего-то взамен: внимания, денег, времени, любви. А этот — просто бинтовал его ноги, потому что не мог смотреть, как ему больно. — Готово, — сказал Чонгук, убирая аптечку. — Теперь ноги будут болеть меньше. Хотя бы через день. Пластырь не снимай до вечера. — Хорошо, — сказал Тэхён. Чонгук встал, потянулся — хрустнула спина, хрустнули колени. Посмотрел на часы. — Скоро привезут мебель. Я и тебе заказал кровать. Не мог смотреть как ты спишь на том матрасе и коврик в коридор и кухню, чтобы ноги не мерзли. — Я не просил. — Знаю, — Чонгук улыбнулся. — Но тебе нужно. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри — там, где была только пустота, — становится чуть светлее. Не ярко, не ослепительно, а так — как будто сером небе наконец-то появился маленький просвет. — Чонгук, — сказал он. — Мм? — Спасибо. — За ноги? — Не только. Чонгук повернулся к нему. В его глазах не было удивления, не было радости, не было ничего, что требовало бы ответа. Было просто спокойное, тёплое присутствие. — Пожалуйста, — сказал он. И это слово прозвучало не как формальность, а как обещание. Негромкое, почти незаметное, но настоящее. Тэхён впервые за долгое время не хотел никуда уходить. Не хотел убегать. Не хотел прятаться. Он просто сидел и смотрел, как Чонгук протирает стол, как моет руки, как переставляет кружки на сушилке. За окном начинало светать — небо стало серо-голубым, плотным, но уже не таким тяжёлым. Дождь кончился. В первый раз за много дней — кончился. И Тэхёну показалось, что, может быть, это не просто погода. Может быть, это знак. Он не знал, чему именно. Но хотел верить, что хорошему. Доставка мебели приехала ровно в два часа дня, и следующие несколько часов Тэхён делал то, чего не делал уже очень давно, — собирал что-то своими руками. Не чертил, не проектировал, не работал с документами, а просто держал отвёртку, прикручивал ножки к стульям, затягивал винты на каркасе дивана, проверял, ровно ли стоят полки. Чонгук суетился рядом, путался под ногами, подавал не те детали, трижды ронял одни и те же винты и один раз чуть не прищемил себе палец. Тэхён хотел раздражаться, но почему-то не получалось. Может быть, потому что Чонгук при этом улыбался — виновато, смущённо, но светло, и от этой улыбки всё внутри переворачивалось, и раздражение куда-то уходило.  — Держи, — сказал Чонгук, протягивая очередную деталь. — Это должно сюда? — Не сюда. Это от стула, а мы собираем диван. — А, точно. — Чонгук почесал затылок, и от этого жеста — такого беззащитного, почти детского — Тэхёну захотелось сказать что-то тёплое, но он не умел. Вместо этого он просто забрал деталь и вкрутил её в нужное место. — Слушай, — начал Чонгук, когда они закончили с диваном и взялись за стулья. — А я ведь даже не знаю, как тебя полностью зовут. Ты просто «Тэхён». Тэхён замер на секунду. Пальцы сжали отвёртку чуть сильнее, чем нужно. Он не любил говорить о себе. Не любил, когда спрашивали. Но Чонгук смотрел на него с таким открытым, искренним любопытством, без тени давления, что отказаться было почти невозможно. — Ким Тэхён, — сказал он. — Моё полное имя. Ким Тэхён. — Ким Тэхён, — повторил Чонгук, пробуя имя на вкус. — Красиво. А я — Чон Чонгук. — Знаю. — А кем ты работаешь? Тэхён прикрутил ножку. Отложил отвёртку. Посмотрел на свои руки — на пальцы, которые когда-то чертили планы зданий, которые держали карандаш и линейку чаще, чем столовые приборы. — Архитектор. — Круто, — Чонгук произнёс это так, будто ничего другого и не ожидал. Без пафоса, без наигранного восхищения. Просто констатировал факт. — А где учился? В Корее? За границей? — В Берлине. — В Берлине? — Чонгук присвистнул. — Это далеко. — Далеко, — согласился Тэхён. Он ожидал, что Чонгук начнёт задавать больше вопросов — почему уехал, почему вернулся, почему сейчас сидит в сеульской новостройке и собирает икеевские стулья, хотя когда-то проектировал дома. Но Чонгук не спросил. Просто кивнул, взял следующий винт и протянул его Тэхёну. — А что ты проектировал? — спросил он вместо этого. — Дома? Мосты? — Жилые комплексы, общественные пространства, школы. — Школы? — Чонгук поднял брови. — Это звучит серьёзно. — Было серьёзно, — сказал Тэхён. — Потом прошло. Чонгук не стал спрашивать, что значит «прошло». Он просто придвинулся ближе, чтобы подать следующий винт, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Рука у Чонгука была тёплой. Тэхён отдёрнул свою, но не потому, что ему было неприятно. Потому что было слишком приятно, и это пугало. — Ты поэтому так хорошо разбираешься в этих деталях? — спросил Чонгук, кивнув на разобранный стул. — Потому что архитектор? — Потому что умею читать инструкции, — ответил Тэхён. Чонгук рассмеялся. Громко, открыто, так, что эхо разнеслось по пустой гостиной. Тэхён вдруг подумал, что не слышал этого смеха уже несколько дней — с тех пор, как пропал. И по нему, кажется, скучал. — Ким Тэхён-архитектор, — сказал Чонгук, всё ещё улыбаясь. — А я Чон Чонгук-дизайнер. Может, откроем совместное бюро? — Не смешно. — А я и не шучу. Ну, может быть, чуть-чуть. Он взял следующий стул, разложил детали на полу. Тэхён смотрел на его руки — длинные пальцы, смуглая кожа, татуировка на указательном. Думал о том, как странно устроена жизнь: ещё неделю назад он не знал этого человека, не хотел знать, избегал даже смотреть в его сторону. А сейчас они сидели на полу в одной квартире и собирали мебель, и это было почти нормально. — Чонгук, — сказал он. — Мм? — Спасибо. За то, что не спрашиваешь. — О чём? — Обо всём. — Тэхён помолчал. — О Берлине. О том, почему я вернулся. О том, почему у меня ничего нет. Чонгук поднял голову. Посмотрел на него своими тёмными глазами — спокойно, без жалости, без любопытства. — Если захочешь рассказать — расскажешь, — сказал он. — Если нет — нет. Я никуда не денусь. Тэхён не ответил. Он взял отвёртку и продолжил собирать стул. Когда они наконец закончили, квартира стала выглядеть иначе. Серый диван стоял у окна, два деревянных стула — у стола, на котором теперь красовалась новая скатерть, купленная Чонгуком ещё неделю назад и всё это время пролежавшая в коробке. Торшер в углу заливал комнату тёплым жёлтым светом, и на полу, у самой стены, лежал тот самый оранжевый ковёр, с которым всё началось. Тэхён стоял посреди гостиной и смотрел на эти перемены, чувствуя, как внутри разливается что-то странное, непривычное. Чонгук стоял рядом, уперев руки в бока, и с довольным видом оглядывал результаты их трудов. — Нормально получилось, — сказал он. — Даже лучше, чем я думал. — Ты думал, будет хуже? — Я думал, мы поссоримся. Ты слишком молчаливый, я слишком крикливый. Должно было что-то взорваться. — Не взорвалось. — Не взорвалось, — повторил Чонгук и улыбнулся. — Может, потому что ты не такой уж и молчаливый. Или я не такой уж крикливый. Или мы просто... Он не закончил. Тэхён не стал спрашивать. Остаток дня прошёл в какой-то странной, непривычной тишине. Не той враждебной, что была в первый день, когда они избегали друг друга, боялись лишний раз встретиться взглядами, лишний раз заговорить. Другой — спокойной, почти уютной. Чонгук работал за столом с ноутбуком — Тэхён видел на экране эскизы какого-то интерьера, кажется, кафе, потому что на рисунке угадывались столики и мягкий диван у окна. Тэхён сидел на новом диване — впервые за всё время он сел на него, а не на пол и не на подоконник, — и смотрел в окно. За ним уже темнело, но дождя не было. Он чувствовал усталость. Не ту, что выматывает и разбивает, от которой хочется лечь и не вставать, а ту, здоровую, после которой спится крепко и хорошо. Отвёртка, винты, коробки — его тело помнило, что такое физическая работа, но за последние годы отвыкло от неё. Теперь оно благодарно ныло, прося отдыха. — Чонгук, — сказал он. — Мм? — Я пойду спать. Чонгук оторвался от ноутбука. Посмотрел на него — внимательно, чуть настороженно, как будто проверял, не врёт ли он. — Уже? — спросил он. — Устал. — Хорошо. Спи. — Чонгук помолчал. — Если что, я буду здесь. — Я знаю. Тэхён встал. Прошёл в свою комнату. Остановился у порога, посмотрел на кровать — новую, деревянную, с простым матрасом и серым постельным бельём, которое Чонгук купил для него. Стоять на бинтованных ногах было не больно, но непривычно — пластырь чуть стягивал кожу, и Тэхён чувствовал это, когда переносил вес с пятки на носок. Он лёг. Сначала на спину, потом на бок, поджав колени к груди. Матрас был мягким — не таким, к которому он привык за эти два года. За стеной заиграла музыка. Та же — тихая, с гитарой, с мягким вокалом. Чонгук включал её каждый вечер, и Тэхён уже не замечал этого, или замечал, но не хотел, чтобы это прекращалось. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время — не считал секунды до того, как заснёт. Просто провалился. Утро следующего дня началось без будильника. Тэхён проснулся от того, что его тело чувствовало себя отдохнувшим. Как будто кто-то выключил внутри ту самую кнопку, которая работала без остановки, и позволил всем механизмам замереть и отдохнуть. Он лежал, смотрел в потолок, слушал тишину и чувствовал, что сегодня что-то изменилось. Не в квартире — в нём. За стеной было тихо. Обычно в это время Чонгук уже гремел на кухне или, по крайней мере, ворочался на кровати, но сегодня — ничего. Тэхён прислушался. Ни шагов, ни звона посуды, ни тихого бормотания, с которым Чонгук разговаривал сам с собой по утрам. Запах был такой же как и вчера. На кухне горел свет. Стол был накрыт. Яичница с помидорами и сыром, тосты с маслом, свежезаваренный кофе — чёрный и с молоком, на выбор. Но Чонгука не было. Тэхён замер в дверях. Смотрел на этот завтрак, приготовленный для двоих, и не понимал, почему внутри так тревожно. — Чонгук? — позвал он. Тишина. Он прошёл в гостиную. Диван был пуст, плед аккуратно сложен в углу. На подушке лежала записка — вырванный из блокнота листок, скомканный, потом разглаженный, с торопливыми каракулями. Тэхён взял его. Почерк у Чонгука был неразборчивым, буквы прыгали вверх-вниз, будто писал человек на бегу. «Юнги позвонил, срочный заказ. Я скоро. Ешь без меня. Кофе в термосе, не дай остыть. Целую». Тэхён перечитал последнее слово три раза. «Целую». Наверное, привычка. Или шутка. Или просто так написалось, не подумав. Тэхён заставил себя не обращать на это внимания, но почему-то не мог перестать смотреть на эти буквы, сложенные в короткое, нелепое, чужое слово. Он сел за стол. Налил кофе — чёрный, потому что не решился на другой. Сделал глоток. Яичница остывала, но была всё ещё вкусной. Тэхён ел медленно, смотрел в окно, за которым уже вовсю светило солнце — первый раз за много дней без дождя. «Целую», — вертелось в голове. Глупо. По-детски. Но от этого почему-то было тепло. Он съел всё. Вымыл посуду. Поставил кружки в сушилку. Потом сел на диван и стал ждать. Не потому, что боялся оставаться один. Просто потому, что без Чонгука квартира снова становилась пустой, а он так привык к этому шуму, к этому бормотанию, что тишина теперь казалась неестественной. Чонгук вернулся через час. Запыхавшийся, красный, с пакетом в руках. Влетел в прихожую, скинул кроссовки, прошлёпал на кухню и выдохнул, увидев Тэхёна на диване. — Ты здесь, — сказал он. — А где мне быть? — Не знаю. — Чонгук улыбнулся. — Думал, может, опять уйдёшь. — Я обещал. — Знаю. — Чонгук сел рядом, положил пакет на колени. — Я тут купил кое-что. По дороге. Думал, тебе понравится. Он достал из пакета кружку. Белую, простую, но не такую, как у Тэхёна. На ней было написано: «Архитекторы не спят, они творят». Тэхён прочитал. Потом посмотрел на Чонгука. — Ты серьёзно? — А что? Смешно же. И полезно. Будешь знать, что это твоя, и не перепутаешь с моей. — У меня уже есть кружка. — Одна. А теперь будет две. Чонгук поставил кружку на стол, рядом с двумя другими. Тэхён смотрел на неё и не знал, что сказать. Хотелось рассмеяться — в первый раз за долгое время. Или заплакать. Он не понял. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Чонгук. Потом добавил: — Ты доел? — Да. — Вкусно было? — Да. — Завтра сделаю омлет с грибами. Ты любишь грибы? — Не знаю. — Как это — не знаешь? — Не помню. Давно не ел. Чонгук посмотрел на него. Взгляд его стал серьёзным, почти грустным. — Тогда сделаю, — сказал он. — Вспомнишь. Тэхён не ответил. Они сидели на диване, смотрели в окно, и никто не нарушал тишину. За окном светило солнце, в квартире пахло кофе и домом, и Тэхён впервые за долгое время не хотел никуда уходить. Не хотел убегать. Не хотел прятаться. Он просто сидел. Рядом с человеком, который купил ему кружку с глупой надписью. Который не спал три ночи, волнуясь, куда он пропал. Который обработал его ноги и не спросил ни одной лишней вещи. Который просто был рядом. И этого, наверное, было достаточно.