Old letters and heroism?

Утро началось не с солнца — оно спряталось за тучи, и Луг стал серым, как старый камень. Не дождливым, не холодным, просто тихим. Так иногда бывает: небо устаёт быть ярким и берёт выходной. В доме было тепло. Купер уже ушёл — не далеко, к соседям, помочь с забором, но обещал вернуться к обеду. Драматург сидел в своей комнате и писал — вчерашнее обещание никуда не уходить не распространялось на утро, когда дети ещё спали. Кингсли и Перегрин были наверху — Перегрин читал книгу, а Кингсли пытался завязать шнурки и звал его на помощь каждые две минуты. А Коул и Клементин сидели в гостиной у окна. Того самого окна, которое никто никогда не открывал. Оно выходило на Луг — туда, где фигура иногда появлялась по ночам. Сейчас фигуры не было. Был только туман, лёгкий, как дымка, и серая трава, и даль, которая не хотела показывать, что у неё внутри. Клементин сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Её светло-блондинистые кудри были заплетены в одну толстую косу, которая лежала на плече. Веснушки на переносице казались бледнее обычного — может, из-за погоды, а может, потому, что она не высыпалась. Голубо-серебристые глаза смотрели в окно, но не видели ничего — или видели слишком много. Коул сидел рядом. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Так он всегда сидел, когда не был уверен, что она хочет, чтобы он был ближе. Его льняные волосы упали на лицо, закрывая один глаз. Оливковая кожа казалась тёплой, даже когда вокруг было серо. — Ты сегодня тихая, — сказал Коул. — Я всегда тихая, когда думаю. — О чём думаешь? — О том, куда она ушла. — Фигура? — Да. Третью ночь её нет. Я смотрю в окно перед сном, а там пусто. — Может, она ушла навсегда? — Не знаю. Может быть. Или, может быть, она просто ждёт, когда мы перестанем её ждать. Коул подумал. Он всегда подолгу думал, прежде чем сказать что-то важное. — А что, если она не человек? — спросил он. — Что, если это что-то другое? Что-то, что приходит только тогда, когда мы готовы её увидеть? — Ты думаешь, я не готова? — Я думаю, ты всегда готова. Ты — Клементин. Ты готова ко всему. Даже к тому, чего нет. Она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах — голубо-серебристых — мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Ты так говоришь, будто знаешь меня лучше, чем я сама. — Я знаю тебя столько же, сколько ты знаешь себя. Может быть, даже больше. Потому что я смотрю на тебя со стороны. А ты на себя — только изнутри. — И что ты видишь? — Я вижу девочку, которая боится, что её рисунки никому не нужны. Которая каждое утро выходит с мечом во двор, потому что хочет быть сильной. Которая видит то, что не видят другие, и не знает, радоваться этому или бояться. Клементин отвела взгляд. Её коса упала на лицо, и она не убрала её — так было легче спрятать глаза. — Это всё правда, — сказала она тихо. — Я знаю, — сказал Коул. — И я всё равно здесь. Она молчала долго. Так долго, что Коул уже начал жалеть, что сказал это. Может, он переступил границу? Может, она не хотела, чтобы её видели так глубоко? — Коул, — сказала она наконец. — Мм? — Нарисуй меня. — Я не умею рисовать. — Не красками. Словами. Как ты умеешь. Напиши меня. Такую, какой я выгляжу со стороны. Коул покраснел. Он всегда краснел, когда Клементин просила его о чём-то личном. — Я не знаю, смогу ли. — Попробуй. Он взял свою тетрадь — ту, в которую записывал истории — и открыл чистую страницу. Клементин сидела напротив, прислонившись к стене, и ждала. Туман за окном стал гуще, но они не замечали. Коул смотрел на неё. — Твои волосы — как пшеница, — начал он тихо. — Не та, которую уже сжали, а та, которая ещё стоит в поле и ждёт ветра. Они светлые, почти жёлтые, и кудрявые — как будто каждая прядь живёт своей жизнью, но все они почему-то держатся вместе. Клементин улыбнулась. Чуть-чуть. — Твои глаза — как вода в роднике. Но не та вода, которая течёт быстро и не помнит, где была. А та, которая застыла в глубокой яме и отражает небо. В них есть синий и серебряный — и ещё что-то, чего я не могу назвать. Может быть, свет. Может быть, что-то другое. Он замолчал. Клементин смотрела на него не мигая. — Веснушки у тебя как звёзды, — продолжил Коул. — Маленькие, частые, будто кто-то рассыпал их по твоему лицу и забыл собрать. Они есть на переносице, на щеках, даже на веках. Когда ты улыбаешься, они двигаются — как будто танцуют. — Я не знала, что ты так внимательно смотришь, — сказала Клементин. — Я всегда смотрю внимательно. Я просто боюсь показывать. — Не бойся. — Трудно не бояться, когда речь о тебе. Она подвинулась ближе. Теперь между ними было не расстояние вытянутой руки, а всего несколько ладоней. Коул почувствовал запах — травы, угля, чего-то сладкого — и понял, что это пахнет она. Клементин. Его Клементин. — Что ещё? — спросила она. — Твои руки, — сказал Коул. — Они всегда чумазые. Уголь, краски, иногда чернила — ты их никогда не отмываешь до конца. И веснушки на пальцах, как будто даже твои руки не хотят быть чистыми. Они маленькие, но сильные. Когда ты держишь меч, они не дрожат. — Дрожат. Просто ты не видишь. — Я вижу. Я всё вижу. Просто я знаю, что дрожь — это не слабость. Это значит, что ты живая. Она опустила взгляд на свои руки. Потом подняла его снова. — Коул. — Да? — А я могу тебя нарисовать? — Ты меня всегда рисуешь. — Я хочу нарисовать сейчас. Прямо сейчас. Не как обычно — в компании, или в доме, или с мечом. Просто тебя. Одного. Какой ты есть. Коул покраснел ещё сильнее. Он чувствовал, как щёки горят, и надеялся, что волосы скрывают это. — Хорошо, — сказал он. Клементин взяла уголёк — он всегда лежал у неё в кармане — и чистый лист. Она не стала рисовать дом, или фигуру на горизонте, или кого-то из взрослых. Она рисовала Коула. Его волосы — льняные, падающие на один глаз. Его оливковую кожу, которая летом становилась темнее, а зимой почти бледнела. Его глаза — тёмные, внимательные, которые видели истории там, где другие видели пустоту. Его руки — с обкусанными ногтями и старой царапиной на запястье. Его улыбку — робкую, застенчивую, которая появлялась только тогда, когда он думал, что никто не смотрит. — Ты красивый, — сказала Клементин, не отрываясь от рисунка. — Неправда. — Правда. Я рисую правду. А правда говорит, что ты красивый. Коул хотел сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле. Он просто сидел и смотрел, как под углём Клементин появляется его лицо — такое, каким он никогда себя не видел. Лучше. Светлее. Как будто она убрала всё лишнее и оставила только то, что важно. — Готово, — сказала Клементин и повернула лист к нему. Коул посмотрел. На рисунке был он. Но не тот, кого он видел в зеркале. Тот, кого видела она. И это было так странно, так неожиданно, так… правильно. — Это я? — спросил он. — Это ты. — Я не знал, что я такой. — Никто не знает, какой он на самом деле. Это могут увидеть только другие. Коул смотрел на рисунок долго. Так долго, что Клементин начала волноваться. — Тебе не нравится? — спросила она. — Очень нравится, — сказал Коул. — Слишком нравится. Я не знаю, заслужил ли я быть таким на бумаге. — Все заслуживают быть красивыми. Даже ты. Даже я. Даже тот, кто никогда не будет нарисован. Она положила уголёк и отодвинула лист в сторону. — Знаешь, Коул, — сказала она, — я иногда думаю: а что, если бы мы не встретились на том крыльце? — Мы бы встретились в другом месте. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы должны были встретиться. Я не знаю, почему. Не знаю, как. Но знаю, что должны. Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. Так, как смотрят только на тех, кому доверяют больше, чем себе. — Ты прав, — сказала она. — Мы должны были. Она взяла его руку. Не робко, не тайком — открыто, просто, как будто это было самое естественное дело в мире. — Ты не против? — спросила она. — Нет, — сказал Коул. — Я никогда не против. Они сидели у окна, держась за руки, и смотрели на серый Луг. Туман всё ещё висел над травой, но где-то вдали показался проблеск солнца — тонкий, робкий, как первый шаг на льду. — Коул, — сказала Клементин. — Мм? — Ты когда-нибудь думал о том, что будет, когда мы вырастем? — Иногда. — И что ты думаешь? — Я думаю, что мы всё равно будем рядом. Может быть, не в этом доме. Может быть, в другом. Но рядом. — Ты обещаешь? — Обещаю. Клементин сжала его руку крепче. Коул сжал в ответ. За окном туман начал рассеиваться. Солнце пробивалось всё настойчивее, и Луг из серого становился золотым — медленно, как просыпающийся зверь. А в доме на краю Луга двое детей — он ниже ростом, она выше, но это не имело значения — сидели у окна и смотрели в будущее, которое было таким же туманным, как сегодняшнее утро. Но они не боялись. Потому что знали: в этом будущем есть они. И этого достаточно.