"Ты совсем ничего не помнишь?"

      Треск огненного шара над глифом был единственным звуком в комнате.       Кифри сидел за рабочим столом, склонившись над листом пергамента, освещенный лишь согревающим светом огонька. Кончик пера двигался плавно, медитативно выводя замысловатые символы — одни из многих, что он изучил досконально за годы познания магии.       Глифы забвения не переставали быть сложными. Их геометрия требовала абсолютной точности: одна неровная черта — и магия не сработает вовсе или сотрёт слишком много, а мысль об этом хоть и усмиряла шевеление корней под кожей, но была слишком пугающей. Потому он рисовал медленно и терпеливо, следя за каждым движением кисти руки над бумагой. С той же аккуратностью, с какой учил своих учениц выводить основы.       Но эти линии он вырисовывал даже с лишенным резкости зрением, даже с завязанными глазами.       Отточенные до автоматизма, до мышечной памяти, до боли в пальцах, которую он давно перестал замечать. Процесс этот был пугающе завораживающий: тишина ночи, мягкий жёлтый свет магии, заученные движения пера — в этом был какой-то извращённый покой, которого он не заслуживал. Но каждый раз, когда его рука сама собой замирала на мгновение, он щурил единственный глаз, любуясь идеально выведенным элементом, и заставлял себя вспомнить.       Для чего это.       Взгляд скользнул к краю стола, где лежала стопка изрисованных листов, заполненных вовсе не магией, чтобы удивить учениц, и даже не боевыми заклинаниями, а лишь глифами забвения. Чем их больше тем безопаснее. Кифри спрячет листы везде — так он сможет в любой момент стереть из памяти дорогого Олругио свою минутную слабость, желание обрести недоступный покой.       Но для этого ему нужно заполнить ещё с десяток листов до рассвета, пока ателье не начнет свой новый день.       Рисовать, когда за ним с интересом наблюдают ученицы, сложно, но возможно. Кифри ведь их учитель. Как эти юные дарования наберутся опыта, если не будут следить за ходом руки взрослого колдуна?       Но если же рядом чувствуется тепло и запах Олругио, руки перестают слушаться, а корни внутри приходят в движение и сковывают мышцы, так и норовя прорваться наружу сквозь плоть. Рисовать невозможно, потому что дорогой друг всегда смотрит с искренней заботой и нежностью даже после всего, что Кифри делал и продолжал делать с ним. Серебряное дерево это чувство обожало — в груди распускались новые побеги, готовые пустить корни лишь от одного взгляда Олругио.       Оттого Кифри выбирал рисовать по ночам, изнуряя себя недостатком сна и избегая своего партнера…       В коридоре послышались шаги.       Кифри замер на долю секунды — и его руки принялись лихорадочно метаться, собирать разбросанные листы в стопку, прятать их в стол. Когда ящик с грохотом затворился, а глиф, вспыхнув слабым голубым свечением, замкнулся — стопка листов теперь оказалась недоступна для любого, кто попытается до нее добраться в ближайшие часы. Едва ли ему хотелось объяснять такое количество заклинаний забвения на своем рабочем столе.       К тому моменту, когда дверь приоткрылась, Кифри уже сидел с идеально спокойным выражением лица, подперев щеку рукой, делая вид, что все это время изучал какой-то первый попавшийся учебник по магии. — Кифри. — голос Олругио был низким, чуть хрипловатым, то ли после сна, то ли от долгого бодрствования, с его-то привычкой засиживаться допоздна. — Не спится? — Кифри чуть обернулся к нему, улыбнувшись, чтобы придать речи доброжелательности. — Опять корпишь над заказами?       Маг вошёл в комнату, притворив за собой дверь. При свете огонька внешность его выглядела мягче обычного — объемная рубаха не скрывала черных волос на груди; неряшливая щетина и еле заметные при таком освещении синяки под глазами. Он был одновременно грозным и каким-то... уютным. — Мой ближайший дедлайн аж через неделю. Могу себе позволить расслабиться, — ответил он, делая шаг вперёд. — Не могу перестать думать о девочках, уж очень быстро они растут.       И правда.       Казалось, только вчера порог их ателье переступила юная неведущая, а сейчас она уверенно выводит сигилы, которые должны помочь простым людям. Прямо как настоящая добрая колдунья.       Листва в груди довольно зашелестела, почувствовав даже слабую уверенность носителя. По правой руке пробежали тревожные мурашки, оставив после себя легкое покалывание, будто тысячи маленьких иголок впивались в его кожу изнутри. — С новыми подмастерьями всегда хлопотно, — сказал Кифри ровно, стараясь не обращать внимания на неприятные ощущения. — Тем более с такой одарённой. Коко требует много времени, но ты же знаешь – я справлюсь. — Знаю, — Олругио приближался медленно и шатко, каждым шагом вызывая в теле Кифри новую волну мурашек. — Потому я не вмешиваюсь в твои методы преподавания. Ты хороший учитель. Лучше, чем я когда-либо мог бы стать.       Кифри хотел было возразить из вежливости, из привычки или из желания отвлечь себя, но Олругио подошёл слишком близко. Его рука легла на спинку стула, затем ладонь скользнула на плечо друга. Даже сквозь слой одежды чувствовалась тяжесть и согревающее тепло. — Сегодня мы наконец-то остались одни, — начал Олругио тихо, почти шёпотом. — Без учениц и срочных заказов, без посторонних глаз. Не находишь это отличной возможностью... наверстать упущенное?       Его ладонь поднялась выше по плечу, переходя на шею, и Кифри почувствовал как воздух застревает в лёгких. Корни вновь пришли в движение, заветвились под кожей, сковывая тело, не позволяя вдохнуть полной грудью. Мурашки побежали по позвоночнику, по рукам, по шее. Он замер — не пошевелиться.       Слишком хорошо. Слишком спокойно. Слишком безопасно.       В отчаянных попытках вернуть себе чувство тревоги он метнул взгляд туда, где в ящике стола лежали символы. Они через минуты, дни, или месяцы будут стирать воспоминания Олругио обо всей правде, что Кифри так боится рассказать, вовсе не из-за страха осуждения, а из-за того, что точно знает — он будет принят, понят и прощен. О всей правде, которую Кифри планировал унести с собой в могилу. Так было, есть и будет.       Ком в горле стал туже. Кифри сделал быстрый вдох, мысленно возвращаясь к кошмару, который сам хотел бы выжечь из памяти навсегда — как серебряное дерево впервые пустило корни на глазах у Олругио. Тревога в его чистейших сапфировых очах, дрожь детских ладоней, попытки сломать ветви голыми руками, оставляя на белой коре кровяные следы, лишь бы его друг был спасен.       Корни усмирились.       Покалывание стихло, отступив в привычную тупую боль, с которой он уже научился жить. — Олли... — голос чуть дрогнул. Кифри знал, что должен выгнать друга за дверь, сказав, мол “устал, спокойной ночи”. Это будет разумно и правильно. Но когда Олругио так к нему тянется, ему трудно отказать, как бы ни пугала эта близость возможностью обратиться деревом прямо у друга на глазах. — Ты прав. Мы действительно давно не были... вдвоём.       Тёплая ладонь легла на его щёку, и Кифри невольно прикрыл глаз. Осторожно, будто тот рассыпется от неаккуратного движения, Олругио провёл большим пальцем по скуле, затем вниз, к подбородку. Даже с закрытым глазом, Кифри догадывался, какой взгляд его пожирает — полный до ужаса приятной нежности, от которой ему показалось — сейчас корни разорвут его изнутри. — Тогда, — прошептал Олругио, касаясь дыханием уха, — позволь мне позаботиться о тебе сегодня. Хорошо?       Кифри кивнул, больше не доверяя голосу.       Он снял с переносицы очки, лишаясь резкости зрения, с тихим звоном отложил их на стол; сбросил тунику с плеч, выпутался из белой ткани и кинул ее на сундук у стола, обнажив сложную систему ремней на шее и бёдрах. Едва его пальцы коснулись замысловатых узлов ворота, как Олругио мягко перехватил его руки. — Не так быстро. — Хоть его голос и звучал мягко, но перечить сказанному было невозможно. — Позволь мне.       Руки Олругио скользнули к верхней застежке его ворота, и Кифри с ужасом осознал, что забыл, как дышать.       Что он делает?       Помогает, заботится, любит.       Забота Олли всегда была опаснее смертоносного удара, потому что, когда тот о нём заботился, Кифри было по-настоящему хорошо и спокойно...       Корни шевельнулись в предвкушении. Кифри впился ногтями в собственное бедро под столом, чтобы не потерять контроль.       Олругио действовал с приносящей боль осторожностью, каждый ремешок расстегивался сосредоточенно и медлительно, от чего хотелось кричать. Кожа к коже — так нежно, что по телу пускался ток. Кифри стиснул зубы, чувствуя, как на ладонях проступает липкий пот. — Ты напряжён, — заметил мастер, не поднимая глаз от ворота. — Расслабься. Это же я. — Я знаю, — выдохнул Кифри. Его голос звучал хрипло, вымученно.       Воротник наконец поддался. Олругио отпустил ткань, обнажая шею и ключицы. Удовлетворенный своей работой, он переключился на Кифри и приподнял его подбородок, заставляя запрокинуть голову. — Так будет удобнее, — объяснил Олругио, и прежде чем Кифри успел ответить, губы коснулись уголка его челюсти. Потом — точки под ухом; линии шеи; ниже, к ключицам, — мягко, едва касаясь, словно тот целовал не тело, а хрупкий хрусталь.       Кифри зажмурился. Внутри всё горело. Корни стягивали легкие и сердце, требовали выхода, но он держался, сжимая собственное бедро до синяков, заставляя боль перекрыть опасное, смертельное блаженство. — Тш-ш-ш, — прошептал Олругио, отрываясь от его шеи. — Прошу, не закрывай глаз.       Он медленно поднял руку и отвёл с лица Кифри прядь белых волос, прячущую правую сторону лба — пустую глазницу, безобразный шрам, следствие того, что сделали с ним, ребёнком. Олругио вёл пальцами к шраму, мягко, почти невесомо, и в его взгляде не было ни жалости, ни отвращения. Только умиротворенная нежность. — Олругио, не надо... — начал было Кифри, не зная, что именно хочет сказать: не надо смотреть, не надо трогать, не надо быть таким добрым, потому что это невыносимо.       Олругио не слушал.       Он наклонился и поцеловал шрам.       Прямо пустоту под правым глазом, в зажившую, но вечно ноющую плоть. Ту часть Кифри, которую он ненавидел больше всего, которую прятал под тёмным стеклом, чтобы никто не знал, как он на самом деле уязвим. Маг целовал мелко, едва касаясь сухими губами, согревая кожу частым дыханием.       Только губы Олругио отстранились, колдун открыл рот, чтобы возразить или сказать спасибо, или попросить остановиться, или попросить продолжать, он уже сам не знал.       Олругио не дал ему сказать ни слова. Он снова наклонился, запечатлел короткий поцелуй на губах и сразу отстранился, не углубляя, хоть Кифри и подался к нему, вовлеченный в ласку.       Он удивленно ахнул, когда сильные руки внезапно подняли его в воздух, подхватив под бедра. Кифри рефлекторно обхватил его ногами за торс и вцепился пальцами в плечи, боясь упасть.       Олругио сделал несколько шагов до кровати, стоявшей в углу — широкой, заваленной подушками. Опустил друга на простыни, сам навис сверху, заслоняя собой тусклый свет догорающего огненного шара. Россыпь поцелуев коснулась алых щек, носа и подбородка.       Мастер вдруг отстранился, вспомнив о себе. Он потянулся к завязкам на своих широких рукавах, распутывая одну за другой, а затем потянул ткань через голову. Объемная рубаха с шорохом упала на пол, обнажая широкие плечи, крепкую грудь и заметные чёрные волосы, что вились по ключицам и уходили вниз, к животу, исчезая за поясом штанов. Кифри завороженно следил за движением его суставов, за тем, как играют мышцы под смуглой кожей. Олругио не был красив в обычном понимании — слишком угловат, слишком небрежен, его вечно взлохмаченные волосы и неряшливая щетина скорее отталкивали бы, если бы Кифри мог смотреть на него хоть сколько-то трезво. Он уже давно потерял способность оценивать друга беспристрастно.       Когда их взгляды встретились, Олругио мягко улыбнулся, отчего в уголках его глаз появились еле заметные морщинки. Он снова потянулся к чужому телу.       Ремни на бёдрах наконец поддались, и Олругио стянул их вместе с остатками одежды, обнажая прозрачную, иссеченную голубыми венами и родинками кожу.       Олругио был повсюду: шершавые ладони скользили по животу, пальцы чертили невидимые круги на внутренней стороне бедра, губы выцеловывали каждую точку на бледной коже, плавно поднимаясь к ключицам и шее. Кифри выгнулся, ловя ртом воздух, когда горячий язык обвел выступающий кадык, а после партнер слабо прихватил чувствительную кожу зубами. Но прежде чем тот успел пожаловаться на томительно-ленивый ритм, мастер отстранился. — Потерпи, — голос звучал хрипло. Свободной рукой он нащупал на тумбе перо, блокнот и, не глядя, вывел на бумаге незамысловатый глиф. Тонкая линия, ещё одна, изгиб — и чернила сгустились в каплю идеально тёплой, вязкой жидкости, которая тут же осела на пальцах, поблескивая в тусклом свете огонька.       Кифри зажмурился, когда влажное прикосновение скользнуло между ягодиц. Пальцы Олругио — широкие, шершавые, с мозолями от вечной работы — действовали с той же сосредоточенностью, с какой он рисовал глифы. Один палец вошёл легко, почти без сопротивления, и колдун выдохнул сквозь стиснутые зубы. Второй добавился спустя долгие секунды, и Олругио замер, позволяя привыкнуть. — Нормально? — Да, — Кифри сжал простыню. Корни шевельнулись где-то в животе. — Продолжай.       Маг послушался, но его размеренность сводила с ума. Каждое движение было плавным, почти ленивым, словно они никуда не спешили. Словно у них впереди была вечность, а не короткий вечер, который исчезнет из памяти одного из них. — Быстрее, — выдохнул Кифри, чувствуя, как внутри разгорается опасное тепло и спокойствие. — И глубже, пожалуйста.       Пальцы ускорились, движения стали глубже, но Олругио продолжал действовать аккуратно, подмечая каждую эмоцию на лице напротив, лишь бы успеть остановиться, если ощущения сменятся болезненными. Маг склонился ниже, уткнувшись лбом в плечо партнера, и Кифри ощутил, как тёплое дыхание скользит по ключице, а щетина колет чувствительную кожу. — Не хочу причинять тебе боль. — Мне не больно. — Ты дрожишь.       Кифри промолчал, не найдя ответа, способного объяснить свой душевный раздрай. Олругио почти разочарованно выдохнул, но настаивать не стал, привыкший к тому, что колдун годами оставлял его вопросы без ответа. Вместо этого он вытащил пальцы, скинул остатки одежды, нанёс на себя щедрую порцию смазки и пристроился удобнее, удерживая себя на локтях.       Почувствовав толчок, Кифри впился ногтями в лопатки мага и закусил губу до металлического привкуса на языке. Тело принимало с ощутимым трудом, но не из-за плохой подготовки или неосторожности партнера, а из-за стального напряжения в теле, не позволяющего расслабиться и опустить себя. — Чёрт, — выдохнул Олругио, когда вошёл до конца. Он замер, позволяя себе и Кифри привыкнуть к давно забытому ощущению близости. Лоб у него покрылся испариной, тёмные пряди прилипли к вискам. — Ты как?       Кифри не ответил. Он боялся, что если откроет рот, наружу вырвется не то, что нужно. В ушах уже начинало шуметь, даже тихий звон оглушал его. Ему до ужаса хорошо. — Кифри?       В голосе Олругио прорезалось беспокойство. Он чуть приподнялся, заглядывая в лицо, и Кифри заставил себя разжать челюсть и кивнуть: — Всё хорошо, — выдавил он. — Двигайся, пожалуйста.       Олругио двинулся, но медленно, мучительно медленно. Каждый толчок отдавался во всём теле — от кончиков пальцев до макушки. Кифри вцепился в его плечи, чувствуя, как под ладонями напрягаются мышцы. — Сильнее, — прошептал Кифри ему в ухо. — Я сказал – сильнее. Не нужно жалеть меня. — Я не... — Маг запнулся, подавившись не сдержанным стоном. — Я не хочу сделать тебе больно. — Я прошу тебя! — Голос сорвался на хрип. Одна ладонь вцепилась в короткие темные волосы на его затылке, словно стараясь отрезвить или донести свои мольбы иным способом.       Кифри почувствовал, как кулаки Олругио сжались на простыне по обе стороны от его головы. На секунду в синих глазах напротив мелькнуло нечто отчаянное, и мастер выдохнул сквозь зубы: — Ты сам напросился.       Ритм изменился. Резкие, глубокие толчки заставили кровать жалобно скрипнуть, и Кифри наконец-то смог выдохнуть свободно, почти с облегчением. Теперь он мог сосредоточиться на том, чтобы держать корни под контролем. Каждый жёсткий толчок отдавался в груди тупой болью, заглушая опасную нежность.       Олли дышал тяжело, рвано. — Так? — выдохнул он, и в голосе прорезалась мольба о подтверждении. — Так хорошо?       Кифри не ответил. Он приоткрыл рот, делая вид, что слишком поглощён ощущениями, чтобы говорить. На самом деле он просто не мог выдавить из себя ни слова — горло перехватило спазмом, когда очередной толчок отозвался в позвоночнике искрой. — Кифри! — Олругио вдруг замер, вглядываясь в реакцию колдуна, и его раскрасневшееся лицо оказалось в нескольких дюймах, так что на щеках чувствовалось теплое загнанное дыхание. — Ты... ты слышишь меня? Всё в порядке?       Звон в ушах стал оглушающим. Кифри крепче обнял его за плечи, вжимаясь в изгиб шеи, пряча свое алое от смущения лицо, и прошептал одними губами, обжигая кожу дыханием:       “Да.”       Олругио не поверил, но продолжил.       Его движения внезапно сбились с ритма — слишком быстро, слишком глубоко, потом — замедлились, он приближался к краю и не мог больше держать темп, который требовал Кифри. Оргазм накатывал медленно, накрывая с головой, и маг застонал глухо, почти жалобно: — Сейчас... я сейчас, — выдохнул он и уткнулся лицом в изгиб шеи Кифри, прячась, будто стыдился собственной потери контроля.       Толчки стали короткими, судорожными. Олли дрожал, вжимаясь в него всем телом, мелко и часто целуя плечо и шею. Щетина кололась, поцелуи мелькали один за другим. — Люблю тебя… — маг кончил со стоном, прижимая к себе Кифри, будто тот был его спасательным кругом в огромном бушующем океане, и опал на него всем телом.       Серебряные побеги из пустой глазницы потянулись вверх — тонкие, влажные, с мелкой блестящей листвой, переливающейся в тусклом свете угасающего огненного шара. Правое плечо одубело полностью: Кифри не чувствовал ни пальцев, ни локтя, только холодную тяжесть там, где раньше была живая плоть. Корни стягивали рёбра изнутри, с каждым его вдохом сжимаясь всё туже.       Но Олругио не поднимал головы. Он лежал, уткнувшись лицом во впадину над ключицей Кифри, и его дыхание постепенно выравнивалось — от хриплых, рваных выдохов к ровному, спокойному ритму.       “Сейчас,” — сказал себе Кифри. — “Сейчас, пока не стало поздно.”       Дрожащей левой рукой он нащупал щель между подушками. Пальцы скользили по влажному шёлку наволочки, по краю матраса, пока не наткнулись на плотный лист пергамента — глиф, оставленный там ещё давным-давно из опасений, что однажды ему придется стереть память друга прямо здесь.       Кифри вытащил заклинание медленно, боясь неосторожным движением потревожить партнера. Олругио даже не шевельнулся, только вздохнул поглубже и переложил руку с плеча на грудь колдуна, прямо туда, где под кожей прорастали корни. — Олли… — позвал Кифри. Голос не слушался, сорвался на еле слышный шёпот. Он прочистил горло и повторил громче: — Олли, посмотри на меня.       Тот поднял голову медленно, сонно моргая. Глаза — тёмно-синие, затуманенные, с длинными влажными ресницами — нашли лицо партнера и остановились на нём. В зрачках отражался дрожащий свет огонька. — М-м? — промычал Олругио, ещё не вернувшись из послеоргазменной неги. — Что–       Кифри не дал ему договорить.       Глиф оказался прижат ко лбу друга, вторая рука взметнулась к затылку, вцепившись в мокрые тёмные волосы, и замерла, удерживая его на месте. Большим пальцем, на котором остались следы чернил от незаконченных глифов, Кифри размазал магический символ — замкнул круг. — Что ты..? — сипло выдохнул Олругио, и в его глазах как и всегда мелькнуло понимание, сменяемое ужасом. Он дернулся, пытаясь отстраниться, а его пальцы вцепились в запястье Кифри с внезапной, почти звериной силой.       Но силы покидали его слишком стремительно. Пальцы разжались, сапфировые глаза закатились, а сам мастер обмяк Кифри на грудь, провалившись в безмятежную дрему. — Прости, — прошептал Кифри, оставляя невесомый поцелуй на темной макушке.       Кифри убрал руку с его затылка и долгие минуты смотрел на спящего — на размеренно вздымающуюся грудь, на взлохмаченные чёрные волосы, на приоткрытые губы.       Потом, перевёл взгляд на собственное плечо.       Серебряные побеги исчезли; листва втянулась обратно в пустую глазницу; корни затихли, свернувшись в груди в тугой, болезненный клубок. Кифри осторожно пошевелил правой рукой — пальцы слушались плохо, но все равно неохотно поддавались его воле.       С трудом выбравшись из-под тяжелого тела Олругио, он поднялся, стараясь не потревожить покой друга. На заваленном листами столе нашлись перо и блокнот с заготовленными глифами. Среди них колдун выбрал тот, что после слабой вспышки создаcт в воздухе сгусток чистейшей воды. Кифри смочил в оном полотенце, намереваясь обтереть Олругио и себя от липких следов смазки и капелек пота.       Кифри натянул на него одеяло, укрывая по подбородок. Остановился на секунду, глядя на спокойное, безмятежное лицо, и вдруг понял, что не может оставаться рядом — то ли от гложущей под сердцем вины, то ли от извращённого спокойствия, которое заставляло серебряное дерево вновь пробуждаться.       Он натянул на себя первую попавшуюся под руки одежду, набросил на плечи плащ Олругио, который тот оставил у входа, и вышел на улицу. Дверь за ним закрылась почти бесшумно.

***

      Ночной воздух ударил в лицо холодом, и Кифри с наслаждением глубоко вдохнул, до легкого головокружения. Звезды над головой были четкими и яркими, не скрываемые тяжелыми облаками. Он сел на деревянные ступени крыльца, обхватив колени руками, и уставился в темноту.       Тело подрагивало может от холода, а может от того, что вновь сделал это.       Кифри не знал, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Пальцы на ногах онемели, по рукам побежали мурашки, но он не двигался. Холод помогал. Холод был единственным, что не пыталось убить его нежностью.       В доме скрипнули половицы.       Кифри не обернулся. Послышались шаги — сонные, неторопливые — и мягкий щелчок дверной ручки. Тёплый, золотистый свет упал на крыльцо сзади. — Кифри? — голос Олругио привычно хрипел после недавнего пробуждения.       Кифри поднял голову. Олругио стоял в дверном проеме, взлохмаченный, щурящийся от уличного мрака. Над его раскрытой ладонью парил небольшой огненный шар — аккуратный, ровный, без единой лишней искры. Глиф в центре ладони тускло мерцал, питая пламя.       “Мне нужно, чтобы ты смотрел на этот огненный шар.” — сказал когда-то отважный мальчик с тёмными волосами перепуганному ребёнку, у которого из правой глазницы уже лезли серебряные побеги. — “Не своди глаз ни на секунду!”       Кифри зажмурился, отгоняя воспоминание. — Ты чего здесь? — Олругио спустился на крыльцо, и шар поплыл следом, отбрасывая блики на его лицо. — Замёрзнешь же. Пойдем в дом? — Мне не спится, — ответил Кифри, чувствуя, как губы складываются в слабую улыбку. — Вышел, вот, подышать.       Маг нахмурился, садясь рядом на корточки. Шар опустился ниже, согревая их обоих. — Я проснулся, а тебя нет, — сказал он. В голосе не было упрёка, лишь легкое беспокойство. — И не помню, как уснул. Я что, перепил накануне? — Да, — кивнул Кифри. — Ты завалился ко мне и уснул где захотел. Я не стал тебя будить. Решил пока выйти на воздух, чтобы не мешать.       Олругио помолчал, вглядываясь в его лицо, потом, протянул руку и коснулся холодной щеки — осторожно, кончиками пальцев. — Идём, — сказал он тихо. — Ты уже окоченел.       Огонёк в его ладони вспыхнул ярче, разгоняя тьму, и Кифри в который раз за этот вечер почувствовал, как корни внутри довольно потягиваются, стремясь навстречу теплу.       Он попытался подняться, но затекшие ноги отказались слушаться. Олругио поддержал его под локоть, помогая встать.       И тут, не успев остановить себя, Кифри выдохнул: — Ты совсем ничего не помнишь?       Слова повисли в холодном воздухе.       Мастер замер. Брови сошлись к переносице, в глазах мелькнуло недоумение: — Что я должен помнить?       Несколько секунд они смотрели друг на друга. Огненный шар мерцал между ними, отбрасывая на лица пляшущие тени.       Кифри первым отвёл взгляд: — Ничего.       Он сделал шаг к двери, но Олругио не двинулся с места. Только смотрел ему в спину — долго, пристально, словно пытаясь вспомнить что-то, что ускользало из его памяти. — Кифри.       Тот обернулся. — Ты бы сказал мне, случись что? — спросил Олругио тихо, почти шёпотом.       Огненный шар догорал, съёживаясь до размеров светлячка.       Кифри посмотрел на него — на тёмные волосы; на синие глаза; на морщинку меж бровей, которую он мог бы разгладить пальцами, если бы осмелился. На человека, который каждую ночь забывал, как сильно его любят, и каждое утро просыпался рядом, чтобы полюбить снова. — Конечно, — ответил Кифри. — Сказал бы.       Олругио кивнул, приняв ответ, и разорвал лист с глифом пополам. Тьма сомкнулась вокруг них, но ненадолго — они уже вошли в дом, и дверь за ними закрылась, отрезая холод и тусклый лунный свет.