Маршрут без остановок

«любимое мы любим без причин»

а. п. чехов

наверное, слишком много значения я придавал его жизни в рамках своей собственной. мне было важно знать, что с ним все нормально. сыт ли он, в тепле ли, счастлив. это абсолютно нормально — заботиться о ком-то. просто нужно было уметь находить баланс. а я, к моему великому несчастью, не мог найти его, когда дело касалось тэхёна. тэхён никогда не жаловался на жизнь и никогда не выглядел несчастным. он улыбался, он смеялся и шутил – но каждый раз, стоит ему отвернуться, я снова начинал беспокоиться. я не мог не волноваться за него. я ненавидел то, как себя вел, но не мог ничего с этим поделать. это становилось моей одержимостью. он не принадлежал мне, но был моим единственным приоритетом. у меня не было права ревновать его к мужу, но простит меня бог, я делал это. каждый раз, когда он говорил об их планах, о джинки, внутри меня что-то сжималось. я всегда считал, что их брак ограничивался штампами в паспортах и общей квартирой, в которой мне доводилось появляться чаще, чем его ненаглядному. и может даже, в какой-то момент, я начинал верить в свою собственную ложь. но реальность не менялась — тэхён принадлежал другому мужчине. а я был лишь глупым влюблённым придурком, готовым отдать жизнь за его улыбку. в каждом слове, каждом жесте тэхёна я искал намёки, подсказки, какие-то знаки, говорящие о том, что он чувствовал то же самое. но каждый раз я натыкался на каменную стену его верности мужу. джинки, джинки, джинки. как я ненавидел это имя. каждый раз, когда тэхён произносил его, сердце словно ножом кололи. где-то на затворах разума, я совсем не понимал, зачем тэхён вышел замуж за человека, которого почти не бывает рядом. что-то явно шло не так в их отношениях, раз тэхён проводил больше времени со мной, нежели с собственным супругом. от этих мыслей мне хотелось схватить тэхёна за плечи, хорошенько потрясти и спросить: "во имя всего святого, почему?!" новость о его беременности осела в моей голове смесью скептики и сомнений. как такое вообще могло произойти, если муж тэхёна, мать его, всегда пропадал куда-то по работе. но реальность не ждала моих теорий заговора — живот тэхёна медленно, но уверенно рос. я не знал, что испытывал больше всего — страх или облегчение от мысли, что тэхён наконец-то не будет одинок в этой квартире. даже несмотря на то, что не был отцом этого ребенка, я чувствовал странную связь с новой жизнью в его животе. я покупал тэхёну продукты, следил, чтобы он вовремя ел и спал, не переживал и не перегружал себя. я заботился о нем, пока джинки беспристрастно просиживал штаны в офисе. я говорил себе, что у меня просто слишком много свободного времени, раз могу позволить себе следить за чужой жизнью. но на самом-то деле, мне просто хотелось быть рядом с тэхёном как можно дольше. я знал, как сильно он ненавидит сидеть дома в одиночестве. я помнил это еще со школьных времен, когда он валялся дома со сломанной ногой. тогда я ночевал у него дома чуть ли не каждую ночь, не давая ему скучать. мы смотрели ужасы по телевизору, набивались конфетами и чипсами до тошноты. сидели до поздней ночи у него в комнате и болтали обо всем подряд. он рассказывал мне о своих детских мечтах стать певцом, а я рассказывал ему о своих тайных увлечениях. лежали на полу и смотрели в потолок до тех пор, пока наши взгляды не сталкивались. девочка должна была родиться осенью, ближе к концу октября. каждый месяц тэхён таскался на скрининг, и я неизменно составлял ему компанию. мне нравилось смотреть, как он улыбается, когда слышит сердцебиение малышки на экране аппарата узи. было что-то невероятно волнующее в том, чтобы наблюдать за тем, как жизнь развивается внутри человека, которого ты знаешь так хорошо. я помню, как впервые почувствовал, как она толкалась. тэхён крепко схватил мою ладонь и положил ее себе на живот. ее шевеления в самом начале были такими слабыми, словно легкие прикосновения бабочки, а затем постепенно стали более уверенными и ощутимыми. это было поразительно. маленькому существу внутри тэхёна становилась тесно, поэтому она постоянно боролась за свободу, толкаясь маленькими ручками и ножками. а потом джинки взял отпуск. я ненавидел то, как джинки вел себя, словно он внезапно стал самым заботливым мужем и будущем отцом всего лишь за пару недель до рождения ребенка. после работы я задумчиво приезжал домой, в собственную непривычную квартиру. мне не нравился холод тишины. тесные комнаты, безмолвие. отсутствие тэхёна, заполнявшего своим теплом каждую свободную секунду моего дня. я пытался себя занять, но в конце концов все время возвращался к мысли о том, что происходит у него прямо сейчас. с этим нужно было что-то делать и я решил, что свою жизнь тоже нужно было налаживать. я установил несколько приложений с датингом и принялся листать профили незнакомых людей. не знаю, зачем я это делал — может, пытался себя отвлечь, может, доказать себе, что способен интересоваться кем-то, кроме тэхёна. мне даже пару раз удавалось сходить на свидания. в основном, они заканчивались скучными разговорами и неловкими прощаниями. я чувствовал себя словно на допросе, и после каждого свидания возвращался домой злым и разочарованным. даже поцелуи и секс оставили меня равнодушным. я пытался возбудиться, но вместо этого просто вспоминал тэхёна. тэхёна с его розовыми губами, тэхёна с его теплыми руками, тэхёна, которого я хотел касаться каждый миг своей жизни. я не понимал, каким образом вообще смог лечь в постель с кем-то другим, когда каждую ночь, ложась спать, я представлял его. по утрам я просыпался один. пустота квартиры давила на меня изнутри, и я начинал новый день с осознания, что тэхён сейчас, вероятно, завтракает со своим мужем. я мечтал перерезать горло джинки. мои дни стали серыми, но, по крайней мере, время от времени, тэхён звонил мне, чтобы поделиться новостями. в один прекрасный день, я даже не понял было ли это игрой моего воображения или реальностью, но тэхён заговорил о разводе. он говорил это так спокойно, будто обсуждал погоду. я буквально задохнулся, не веря своим ушам. он говорил, что у него и джинки не получилось. это не было громом среди ясного неба, все признаки были на лицо давно уже, но я до последнего не верил. юнхи родилась, как и планировалось, осенним вечером, испугавшись грома. вся синяя, в крови и слизи, но такая красивая и громкая. ее крик разнесся по квартире вспышками молний за окном. тэхён крепко держал ее на руках, но она продолжала кричать, будто хотела отпугнуть дождь. мне казалось, что она плакала от боли, и сердце моё каждый раз сжималась, когда она снова заходилась в плаче. но тэхён продолжал утешать ее на руках, тихо бормоча успокаивающие слова, и я успокоил свои нервы наблюдением за ними двумя. она была невероятно маленькой. мои руки были наверное в десять раз больше, чем ее крохотная голова. я осторожно коснулся ее, и юнхи прервала свой вопль на секунду, заинтересованно повернув голову в мою сторону. она посмотрела на меня маленькими темными глазами, и я подумал, что готов умереть за эту крошечную жизнь прямо сейчас. «она тебя помнит» я посмотрел на тэхёна и понял то, что он имел в виду. она знала мой запах, мой голос, мои прикосновения. даже ещё не видя толком, она каким-то образом сразу узнала меня. джинки приехал только через два часа, оправдываясь пробками из-за плохой погоды. но тэхён даже не подумал ругать его, вместо этого он нежно передал ему юнхи в вытянутые руки. уже бывший муж тэхёна, впервые в жизни выглядел смущённым, держа новорожденную кроху в своих неуклюжих руках. казалось, он не знал, куда деть свои руки, как правильно держать ребенка и что вообще с ним делать. я поймал себя на мысли, что испытываю злорадство на этом моменте. смотрел на джинки и думал о том, что он вообще не заслуживает быть отцом этой девочки. я видел, что тэхён тоже не спускал с него взгляда, и почему-то знал, что он думал о том же самом. мы молчали, пока джинки суетился с девочкой. он даже как-то неловко сел на край кровати, держа ее обеими руками, словно бомбу с часовым механизмом. тэхён тихо хмыкнул, и я не смог себя контролировать. в моей голове пронеслась картина того, как джинки уронил новорождённую девочку на твердый пол. «потрясающий отец» — язвительно подумал я, с трудом удерживаясь от того, чтобы не высказать это вслух. я бы наверное так и продолжил следить за его кривыми руками, если бы тэхён не потянул меня к себе, позволил сесть рядом. он положил голову мне на плечо и устало вздохнул, прикрывая глаза. в другую квартиру переезжать было трудно. упаковка, таскание коробок, сбор и разбор мебели — все казалось бесконечным бременем, от которого хотелось сбежать куда подальше. тэхён тяжело вздыхал каждый раз, когда ему приходилось поднимать что-то тяжелое, и я старался как можно больше взять на себя. вскоре все вещи были перевезены, и я помог тэхёну развесить картины в коридоре. он мельтешил чуть сбоку, держа на руках юнхи, в то время как я возился с гвоздями. тэхён указывал на места, где нужно повесить какие-то фотографии, и я старался делать все максимально точно и аккуратно. в один момент я не заметил, как тэхён подошел слишком близко, и, повернув голову, едва не врезался в него. мы почти столкнулись лбами, юнхи громко запищала, когда я в удивлении чуть не выронил молоток из рук. тэхён успокаивающе погладил дочь по спине и посмеялся над ситуацией. я тоже невольно усмехнулся – эта внезапная близость в какой-то момент показалась мне почти интимной. юнхи успокоилась, но всё ещё тихонько пискала, будто протестуя против столь резкого потрясения. тэхён аккуратно уложил ее в люльку, а затем вернулся ко мне, помогая с последними снимками. мы закончили довольно быстро и отступили на несколько шагов назад, осматривая результат своей работы. тэхён устало сел на диван, похлопав рядом свободное место в приглашающем жесте. я опустился рядом, чувствуя, как усталость медленно разливается по телу. в тишине комнаты было слышно только ровное дыхание юнхи. тэхён повернулся ко мне, его глаза светились теплом. "знаешь, без тебя я бы не справился", — прошептал он. его пальцы слегка коснулись моей ладони, и сердце заколотилось, как в первый раз. я задержал дыхание. в этом новом доме, среди этих голых стен, вдруг стало так легко. как будто мы наконец-то нашли свое место. я кивнул, не сводя с него взгляда. его кожа в тускло освещенной комнате казалась молочной и так близко, что хотелось коснуться ее губами. я подавил это желание и вместо этого чуть крепче сжал его пальцы в своих. у него была улыбка усталого человека, который впервые действительно расслабился за многие месяцы. и мне хотелось видеть это выражение его лица чаще, гораздо чаще. тэхён легонько ткнул меня в бок локтем, возвращая из глубин собственных мыслей в реальность. — хочешь чаю? — спросил он тихо, будто опасаясь разбудить юнхи. я кивнул, внутренне радуясь тому, что тэхён не торопится отпускать мою руку. он встал, но не сразу разжал наших переплетенных пальцев, потянув за собой на кухню. кухня была новой, но пустой. на холодильнике не было магнитиков или детских рисунков, на столешнице – кувшинов со специями, мисок с фруктами. всё было блестяще от чистоты и свежести. тэхён включил чайник, и мы оба прислонились к стене, ожидая, пока вода закипит. — знаешь, это странное чувство, — медленно помешивал сахар в кружке, не поднимая глаз, — будто я начинаю всё с чистого листа. и одновременно я чувствую себя как в самом начале. его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, невидящий. я понял, что он вспоминает прошлое. "до джинки" — вертелось на кончике языка, но я проглотил эти слова. — ты слишком много делаешь, знаешь? днем возился с переездом, сейчас помог с картинами, устал? — устал? да ну, ерунда, — я фыркнул, снимая крошечные ворсинки с его плеча. — точно устал, — тэхён усмехнулся моим попыткам сделать вид, что я бодр и свеж, как огурчик. он повернул мое лицо в сторону, пристально рассматривая темнеющие круги под глазами. — вот видишь, — тэхён покачал головой, проводя пальцем по едва заметной серой тени под моим правым глазом, как будто хотел стереть ее, — от тебя за милю тянет переутомлением. — ты тоже не спишь нормально. я хотел возразить, но юнхи внезапно завозилась в люльке, издавая кряхтящие звуки. тэхён мгновенно отреагировал, но я опередил его, уже направляясь к ребенку: — дай я. ты хоть чай допей. подняв девочку, я почувствовал, как она уткнулась носиком мне в шею, её тёплое дыхание щекотало кожу. тэхён наблюдал за нами через край кружки, его губы дрогнули в улыбке: — она тебя обожает. — врёшь, — я фальшиво возмутился, но сердце знало правду. — да ладно, — он отставил чашку и подошёл ближе, поправляя памперс на юнхи, — ты же видел, как она затихает у тебя на руках. юнхи издала очередной тихий звук, будто подтверждая слова тэхёна, её ресницы затрепетали. я осторожно уткнулся губами в её макушку, вдыхая нежный детский запах. тэхён тихо хмыкнул, легонько щелкнув меня пальцем по носу. — тебе идёт быть папочкой, знаешь? тэхён говорил серьёзно, но я лишь усмехнулся ему в ответ, пряча неловкость за шутливостью: — ты же в курсе, что я всё ещё безответственный одинокий парень, верно? тэхён покачал головой, посмеиваясь. — одиноким ты давно уже не выглядишь, — заметил он, посмотрев на юнхи в моих руках. — ты выглядишь как мальчик на побегушках! хосок говорил громко и мне приходилось морщиться, несмотря на шум в баре. я посмотрел на него, чуть хмыкнув. —ты же прекрасно осведомлен, почему я это делаю. хосок хмыкнул в ответ, делая небольшой глоток пива перед тем как ответить. — он тобой пользуется, а ты и рад. я не собирался спорить с ним снова. просто устал каждый раз повторять один и тот же ответ, но он упорно продолжал говорить что то, пытаясь меня переубедить. — и что дальше? — друг намотал мясо на палочки и опустил в кипящее масло, — надоест ему, опять выскочит замуж, а ты нянькой будешь? хосок закатил глаза, но не стал продолжать спор, просто протянул мне палочки с готовым мясом. "ешь, дурачок" буркнул он, но в его голосе уже не было злости, только усталая забота. я взял палочки и задумчиво покрутил их в руках. — он хороший человек, — в голове пронеслось множество воспоминаний о нашем времени, проведённом вместе. хосок вздохнул, устало потерев переносицу. — я знаю, что хороший. просто тебе стоит думать о себе. нет, всерьёз. ты в курсе, что выглядишь как загнанный пес, который рад любой кости с его стола? или ты решил, что если будешь достаточно удобным, он вдруг прозреет и что? влюбится? — ты ошибаешься. я не жду «прозрения», — ставлю бутылку на стол со слишком громким стуком, — просто его счастье для меня важнее собственных грез. хосок застывает с палочками в воздухе, его брови ползут вверх. — блять, — он резко переходит на шёпот, тыча палочкой мне в грудь: — ты слышишь себя? это же чистой воды... внезапно звонит телефон. на экране — фото тэхёна с юнхи. хосок закатывает глаза так, будто они сейчас останутся в черепе. — эй, дай мне трубку, скажу пару ласковых! я накрыл ему рот ладонью, но из телефона уже раздался смех тэхёна: «ой, вы пьяные? хотел узнать как дела.» разговаривать с ним в таком состоянии, когда кровь словно кипятком по венам, — плохое решение, но, когда на другом конце звонка звучит его голос, я не могу отказать себе в этом маленьком утешении. — мы немного выпили, — отвечаю спокойно. хосок тем временем вырвался из моей хватки, бормоча что-то нечленораздельное. тэхён рассмеялся, его голос прозвучал тёплым эхом в трубке: "значит, пока я тут с юнхи в три ночи колыбельные пою, вы устроили мальчишник?" я представил его — растрёпанного, в перепачканной детской присыпкой футболке, одной рукой качающего люльку, а другой держащего телефон. — не мальчишник, а терапию, — пробормотал я, ловя осуждающий взгляд хосока. "терапию?" — тэхён фыркнул. —"значит, опять про меня говорили. дай угадаю: хосок кричал, что ты идиот, а ты кивал?" — ну, в целом, так и есть. хосок в ответ пнул меня под столом. тэхён на том конце усмехается. "ничего нового, значит." я рассмеялся, но звук получился каким-то горьковатым. в трубке послышалось легкое шуршание — наверное, тэхён перекладывал юнхи с руки на руку. " если хочешь — приходи завтра. мы с малышкой будем рады." пауза. "без всяких там... услуг." хосок, подслушав, закатил глаза и демонстративно допил свое пиво. однако ближе к концу следующего дня локация сменилось на мои апартаменты. тэхёну быстро наскучило сидеть в своей квартире без дела, поэтому собрав вещи дочери он принял решение в кои-то веке посидеть у меня. пока юнхи слюнявила мои пальцы, из ванной доносился мирный звук льющейся воды. я лежал на диване, приглядывая за малышкой. внимание то и дело возвращалось к звуку воды. представлял, как тэхён моется, споласкивает волосы, как вода струится по телу. я резко отвлёкся, когда юнхи громко чихнула и недовольно заёрзала у меня на груди. "будь добра, не простудись," — пробормотал я, поправляя одеяльце вокруг её крошечных плечиков. тэхён вышел из ванной, укутанный в мой банный халат, который висел на нём немного мешковато. его волосы были влажными, несколько тёмных прядей прилипли ко лбу. — она не капризничает? — спросил он, садясь на край дивана и протягивая руку к юнхи. — ангел, — ответил я, передавая ему девочку, но не сводя с него взгляда. капли воды ещё скатывались по его шее, исчезая под тканью халата. тэхён поднял бровь, заметив моё внимание: — что? — ничего, — я резко перевёл взгляд в стену, ощущая, как кровь приливает к щекам, — просто... не ожидал, что ты возьмёшь мой халат. тэхён рассмеялся, слегка потянув воротник халата. — что, ревнуешь к своему же халату? его пальцы скользнули по моему плечу, когда он пододвинулся ближе, проверяя лоб юнхи. — можешь отобрать его в любой момент, — добавил он с ухмылкой, и капли воды с его волос упали мне на руку. я замер, чувствуя, как сердце бешено колотится. — осторожно, — пробормотал, — а то я и правда возьму своё. тэхён приподнял бровь, его глаза блеснули озорным огоньком. — правда? — он намеренно потянул пояс халата, будто собираясь его развязать. я резко кашлянул, отводя взгляд: — эй, не при ребёнке же. тэхён рассмеялся, но всё же поправил халат. — жаль, — вздохнул он с преувеличенным сожалением. — могла бы получиться отличная сцена "отец-одиночка соблазняет лучшего друга". хм, звучит неплохо. — заткнись, — я швырнул в него подушкой, но внутри всё ёкнуло от этих слов. тэхён ловко поймал подушку одной рукой и тут же швырнул её обратно, попадая мне прямо в лицо. — ой, прости, нечаянно, — фальшиво воскликнул он, прикрывая рот ладошкой, но по хитрому прищуру его глаз было ясно — это был чистой воды саботаж. юнхи, почувствовав внезапное движение, радостно залопотала ручонками, будто поддерживая папин "подлый" удар. я медленно сполз с дивана, перекладывая юнхи на плед, поднял подушку с пола с самым серьёзным видом, каким только мог изобразить: — война объявлена. но учти, я битву проигрываю редко. тэхён только рассмеялся. — у нас тут союзник, — он поднял юнхи, будто демонстрируя её как живой щит. — попробуй теперь. — нечестно, — фыркнул я, но улыбка прорывалась сквозь фальшивое возмущение. в этот момент юнхи вдруг с силой дёрнула ручкой и ухватила меня за прядь волос. — агх, предательница, — застонал я, склонившись в комичном поклоне, пока тэхён хохотал, даже не пытаясь помочь. — вот видишь, — сквозь смех произнёс он, — она явно на моей стороне. я осторожно высвободил волосы из цепких пальчиков малышки, потирая макушку. — ладно, сдаюсь, но только потому, что у вас численное превосходство. тэхён лукаво подмигнул, укладывая юнхи обратно на диван. — в следующий раз приду с подкреплением. можешь начинать дрожать. — ох, боюсь, — проворчал я, но в груди разливалось странное тепло. это... это было похоже на семью. такое простое, такое невероятно дорогое чувство. — о чём задумался, а? — да так, — я отвернулся, пряча улыбку. — просто рад, что вы здесь. тэхёну вдруг пришло в голову кое-что, и он слегка хмыкнул. — точно, — сказал он, выглядя внезапно довольным. я вопросительно вскинул бровь, и он развернулся ко мне: — помню, как несколько лет назад мы как раз обсуждали планы на жизнь. я кивнул. это было ещё до их совместной жизни с джинки, ещё до всего этого. тэхён склонил голову набок с озорной улыбкой. — и ты тогда упоминал кое-что интересное, — он прищурился и покачал пальцем передо мной. — точнее говоря, про кое-кого интересного. я нахмурился, пытаясь вспомнить этот разговор. мы тогда были ещё слишком молоды, чтобы серьёзно планировать жизнь, поэтому наши дискуссии обычно сводились к каким-то абсурдным вещам… ах да, конечно. — о нет, только не это, — я застонал, закрывая лицо руками, но из-под ладоней прорывался смех. — ты же не будешь вспоминать тот дурацкий разговор про «идеальную партию»? тэхён ухмыльнулся, довольный тем, что я наконец понял, о чем он. — именно так. и помнишь, что ты тогда сказал? я отчаянно тряхнул головой, хотя прекрасно помнил. — я был пьян. — ты был трезв как стеклышко. — я был молод и глуп. — ты описал меня точь-в-точь, — тэхён скрестил руки на груди, победно глядя на меня. — вплоть до родинки на плече. юнхи неожиданно громко лопнула пузырь слюней, будто ставя точку в этом разговоре. я безнадёжно потер лицо. — это не считается. — о, это считается, — тэхён подмигнул. — и знаешь что? он наклонился ближе, его голос стал тише, почти шёпотом: — я тогда подумал: «а ведь он прав». я открыл рот, готовый оспорить его слова, но вместо этого ответил нечто совершенно другое: — хочешь знать, что я подумал после того разговора? тэхён замер, его глаза расширились от любопытства. юнхи в этот момент сгребла в кулачок край его халата и потянула ко рту, но он даже не заметил, полностью сосредоточившись на мне. я медленно выдохнул, отводя взгляд к окну, где за стеклом мерцали городские огни: — я подумал, что было бы смешно, если бы всё сложилось именно так. тэхён резко засмеялся — громко, искренне, заставляя юнхи вздрогнуть. — ну вот видишь! а говоришь "не считается"! — он ткнул меня пальцем в грудь, глаза сияли торжеством. — ты буквально сам себя... внезапно его смех оборвался. лицо стало серьезным, почти уязвимым. — ...сам себя выдал, — закончил он уже тише, — только вот почему-то ждал все эти годы, пока я догадаюсь. юнхи наконец сунула угол халата в рот, довольно чавкая. мы одновременно повернулись к ней, и напряжение момента разрядилось в смехе. тэхён потянулся к ней, чтобы вынуть халат изо рта, но юнхи крепко держала его на месте. — маленькая бандитка. он с нежностью потянул за ткань, юнхи неохотно выпустила уголок. тэхён переложил её на кровать, а сам устроился рядом, подперев голову рукой. — знаешь, есть ещё кое-что интересное, — задумчиво протянул он. — если это ещё один аргумент в пользу того, что я тайно мечтал стать твоим мужем, — фыркнул я, — то не стоит. тэхён усмехнулся в ответ и покачал головой. он склонил голову, легонько почесывая юнхи животик. та довольно захихикала, пытаясь поймать его пальцы. — нет, не совсем, — после паузы ответил он. — мне, знаешь ли, тут одна давняя мысль в голову пришла. — ну-ка, давай, выкладывай. я устроился поудобнее на краю дивана и перевел взгляд на него. — что? тэхён улыбнулся, медленно проводя пальцем по щеке спящей юнхи: — имя. я выбрал его не просто так. тэхён поднял глаза, и в них читалась целая история — невысказанная, но от этого ещё более весомая. — я ведь мог назвать её как угодно, — он на секунду задумался, его палец замер в воздухе, — в тот день, когда я записывал имя в свидетельство, вдруг понял: ты ведь даже не догадываешься, как часто ты рядом, даже когда тебя нет. я застыл, боясь пошевелиться, словно любое движение могло развеять этот момент. — каждый раз, когда я произношу её имя, — тэхён наконец встретил мой взгляд, — вспоминаю, как ты смеёшься. юнхи перевернулась на бок, уткнувшись носиком в подушку. — вот и вся моя хитрость, — он потянулся и слегка ткнул меня в лоб, — чтобы ты никуда не делся. я поймал его руку, сжимая пальцы — может, слишком крепко, но тэхён не попытался выдернуть. юнхи оканчивала первый класс начальной школы, когда тэхён снова собрался замуж. снова не за меня. конечно не за меня. и мне казалось, что после первого раза боль должна притупиться, но нет. я все так же чувствовал её острый крючок, впивавшийся в сердце каждый раз, когда он упоминал о своем романе. мы шли вдоль школьного здания после уроков. юнхи что-то увлечённо рассказывала об уроке биологии и как мило выглядит новый учитель, а я старался улыбнуться, кивая и поддакивая в нужный момент. —...он такой милый, наверное, ему уже лет двадцать пять, но выглядит так мило, — она чуть пружинисто бежала, то и дело перекидывая волосы через плечо. отлично, ещё один милый учитель, который будет предметом для её тайной влюблённости. — я уверен, что ему гораздо больше, — отмахнулся я. юнхи остановилась и возмущённо посмотрела на меня. глядя на её сердитое лицо, можно подумать, что передо мной стоит не семилетка, а настоящая женщина, защищающая честь любимого мужчины. — ты всегда так, — она упёрла руки в пояс, — я же тоже замуж хочу! как папа! я чуть нахмурился. – тебе всего семь, куда торопишься? – мне скоро исполнится восемь! – она топнула ногой. – как будто это что-то меняет, – устало ответил я и потянул её за рукав, чтобы начать идти дальше. юнхи возмущенно сопротивлялась пару секунд, но в итоге сдалась, позволив себя тянуть, а после снова принялась болтать. я слушал её, но мысли то и дело возвращались к тэхёну, к его помолвке. джинки остался далеко позади, и вот мою трусость теперь мучали новым выбором. мы вышли к парку, где уже вовсю шумели дети, а я машинально наблюдал, как юнхи размахивает руками, изображая «самого милого учителя на свете». — и у него такие смешные очки! — она прыгнула на скамейку, балансируя, как акробат. я вовремя поймал её за капюшон, когда она пошатнулась. — осторожнее. — я в порядке, — фыркнула юнхи, но всё же аккуратно спрыгнула на землю. она посмотрела на меня внимательнее, и её щёки чуть порозовели. — ты какой-то хмурый, — наконец сказала она, чуть ткнув меня в живот. – я всегда такой хмурый, — ответил я с легким недовольством, но юнхи только отмахнулась. – не-а, сейчас особенно. она склонила голову набок, пристально рассматривая моё лицо. юнхи выросла такой болтушкой, только подумать. еще вчера тэхён часами учил ее выговаривать два простых слога «па-па», а сегодня она выматывала всех разговорами. она и ползать начала рано и забегала по дому очень быстро, никуда без тумаков и синяков. однажды она разбила вазу, прямо с полки сдернула, тэхён тогда так орал, что она три дня ходила, шмыгая носом. она умела плакать — очень громко и очень долго. тэхёну постоянно приходилось бежать успокаивать её, несмотря на усталость после работы, иначе соседи начинали стучать в стенку. она много разговаривала. буквально могла за разговорами не замечать усталость, голод или даже боль. тэхёну часто приходилось силой заталкивать её в кровать, потому что она отказывалась ложиться, пока рассказ не закончится. она постоянно пряталась, и это доводило тэхёна до бешенства. он обыскивал весь дом, но юнхи отлично умела прятаться под кроватью, внутри шкафов или между диванными подушками. она была очаровательно упрямой. тэхёну частенько приходилось силком усаживать ее за стол и насильно открывать рот, чтобы накормить. воспитание давалось тэхёну с трудом, а я лишь с забавой наблюдал за этим, принимая участие. юнхи любила, когда ее носили на руках, но ненавидела когда ее тащили под локоть. и именно этим мне и пришлось злоупотребить чтобы она не сбивалась с шага. — эй, так нечестно! — юнхи заерзала у меня под мышкой, как пойманный кролик, её ноги болтались в воздухе. — папа меня так не носит! я лишь усмехнулся, придерживая её покрепче, пока она пыталась вывернуться: — а вот и правильно, что не носит, — ответил я, не выпуская её из хватки. — потому что папа у тебя умный, а я вот дурак, который ведётся на твои капризы. юнхи на секунду затихла, обдумывая мои слова, а потом вдруг радостно дёрнулась: — тогда я буду капризничать только с тобой! — ну уж нет, — я перекинул её через плечо, как мешок с картошкой, заставляя взвизгнуть от неожиданности. — меня так просто не проведешь. она заливисто рассмеялась, барахтаясь и колотя меня по спине крошечными кулачками: — отпусти! я же всё-таки принцесса, меня так носить нельзя! — ага, именно так принцесс и носят, — фыркнул я, но всё же опустил её на землю. юнхи тут же поправила растрёпанные волосы с важным видом, будто и правда королевских кровей. — в следующий раз я пожалуюсь папе! — жалуйся, — я скрестил руки на груди. — мне-то что? я ведь просто «дядя», который всегда под рукой, когда надо потакать твоим прихотям. она задумалась, а потом неожиданно обняла меня за ногу, прижавшись щекой: — зато ты самый лучший дядя. и вот тут я сдался. как всегда. я замер на секунду, потом аккуратно приподнял её за подмышки, чтобы она снова повисла в воздухе на уровне моего лица. — ты знаешь, что это нечестно, да? — строго спросил я, но в голосе уже прокралась смешинка. юнхи лучезарно улыбнулась, размахивая ножками: — да! я вздохнул и прижал её к себе, чувствуя, как её маленькие ручонки обвивают мою шею. — ладно, — пробормотал я, целуя её в макушку, — ты выиграла. она засмеялась победно, а я подумал, что тэхён, наверное, специально воспитал её такой — чтобы я ни на что не мог сказать «нет». но, чёрт возьми, у него отлично получилось. мы вышли из парка, и юнхи, как обычно, тащила меня за руку, продолжая свой бесконечный монолог о школьных делах. — а ещё мина сегодня сказала, что я смешная, — рассказывала она, размахивая свободной рукой. — но я не смешная, я серьёзная! я усмехнулся: — конечно, серьёзная. особенно когда падаешь с качелей в лужу. —это был несчастный случай! — ну да, особенно если учесть, что ты сама раскачалась так, что перелетела через перекладину. юнхи покраснела и смущённо потыкала меня пальцем в бок. мы уже подходили к её дому, когда она вдруг резко остановилась и потянула меня за руку. — юнги, — её голос стал тише, а глаза большими и немного тревожными. — ты ведь не уйдёшь, правда? я замер. — что? — ну, — она потопталась на месте, — папа скоро женится и я слышала, как дедушка говорил, что теперь у нас будет «полная семья». а.. а если тот дядя не захочет, чтобы ты приходил? сердце у меня вдруг сжалось. — юнхи, — я присел перед ней, чтобы быть на одном уровне, — ты же знаешь, что я всегда буду рядом. даже если новый ухажер твоего папы вдруг решит, что я слишком часто торчу у вас. — правда? — клянусь, — я ткнул её в нос, — меня от тебя не отвяжешь. она рассмеялась, а потом внезапно бросилась мне в объятия, прижавшись всем весом. всё чаще я видел тэхёна тошнотворно удовлетворенным. да, будучи в браке, тэхён исполнял супружеский долг, во всяком случае юнхи бы просто не появилась, но сейчас всё выглядело совсем по-другому. сейчас он действительно ублажал и бы ублажаем своим партнером. зацелованные губы, расслабленный взгляд и изредка разукрашенная маленькими засосами шея. которые я старательно пытался не замечать, но они не могли не бросаться в глаза. тэхён ловил мой взгляд на этих самых отметинах — и прикрывал воротник рубашки, но не сразу. сначала в его глазах мелькало что-то между вызовом и извинением. — ну что опять, — говорил он, поправляя манжеты с преувеличенной небрежностью, — будешь ворчать, что я веду себя как подросток? юнхи сидела за столом над тетрадями, записывая под диктовку. — нет, — я нарочито медленно закрывал книгу, которую ей читал. — просто интересно, во сколько лет люди перестают демонстрировать свои... успехи, как территориальные метки. он рассмеялся, но звук получился резковатым: — перестань. — а почему у тебя синяки там? — любопытно протянула юнхи и я прикусил язык. — это из-за того что взрослые дурачатся, — ответил, не отрывая взгляда от тэхёна. он покачал головой, но уголки губ дрогнули. — надеюсь, ты объяснишь ей это иначе, когда она подрастёт. — не сомневайся, — я притворно вздохнул, — к тому времени у тебя, наверное, уже будет энциклопедия по теме. юнхи, не понимая подтекста, засмеялась и потребовала продолжать читать. а тэхён поймал мой взгляд и на секунду задержал его — будто пытался что-то сказать. но так и не произнёс ни слова. через время я снова увидел засосы над его ключицами. на этот раз он не потрудился их прикрыть. — это просто случайно. — который раз случайно за эту неделю? — ты ведёшь счёт? и я понял: это не просто метки. это границы. те, что он чертит между нами — снова и снова. намгю, так звали его нового возлюбленного, едва ли не сжирал его с ногами на именинах тэхёна. это было отвратительно. юнхи сидела у меня на коленях, ковыряясь пальцем в швах пиджака. я старался не смотреть в их сторону, но время от времени взгляд невольно возвращался к тэхёну. он улыбался, разговаривал с гостями, отвечал на поздравления и вежливо благодарил за подарки, будто ничего не изменилось. юнхи не понимала, почему я хмурился, и пыталась отвлечь меня, указывая на каждые интересные ей предметы: цветы, флажки, сладости. но я едва её слушал. намгю не отходил от тэхёна ни на шаг, его пальцы то и дело цеплялись за его рукав, поправляли подаренные серьги, касались спины — будто помечали территорию. я видел, как тэхён слегка напрягался при каждом таком прикосновении, но тут же расслаблялся, выдавливая улыбку. юнхи, наконец, заметила мой взгляд: — юнги, а что, намгю злой? я резко перевёл взгляд на неё: — почему ты так решила? она пожала плечами: — ты на него так смотришь, как будто он украл твои конфеты. я фыркнул, несмотря на тяжёлую бурю в груди: — не переживай, малыш. просто твоего папу украли и не отпускают. юнхи задумалась, потом вдруг вскочила, поправляя подолы платья. — тогда давай украдём его обратно! я рассмеялся, но смех застрял в горле, когда намгю, заметив нас, намеренно обнял тэхёна за талию. тэхён не отстранился. — боюсь, малыш, — я прижал юнхи к себе, — некоторые вещи воровать нельзя. даже если они когда-то казались твоими. глупо было отрицать, что наши отношения испортились. я продолжал приходить к ним, но теперь между нами всегда стоял этот невидимый барьер — его новый роман, его новая жизнь. юнхи, конечно, ничего не замечала. она всё так же радостно бросалась ко мне, тащила за руку играть, засыпала у меня на плече после долгих историй. но тэхён теперь смотрел на меня издалека. я видел, как намгю сжимал его руку чуть сильнее, когда я появлялся. как он нарочито громко называл его "любимый" в моём присутствии. как его взгляд скользил по мне, словно оценивая угрозу. и самое странное — тэхён позволял это. я не спрашивал почему. просто перестал оставаться на ужин. перестал задерживаться после того, как юнхи засыпала. перестал касаться его даже случайно. но иногда, когда он думал, что я не вижу. его взгляд становился слишком знакомым. хосок громко рассмеялся, когда услышал догадки о женитьбе и заявил, что «теперь точно всё, юнги» — вот и славно, — хосок хлопнул меня по плечу так, что я чуть не выронил стакан, — теперь можешь наконец перестать пялиться на него, как щенок. я закатил глаза, отодвигая свой бокал подальше: — я не пялюсь. — о да, конечно, — он фыркнул, разваливаясь на диване, — а ещё ты не злишься, не ревнуешь и вообще давно перегорел. — всё верно, — я хмыкнул, делая глоток. — вот только когда тебе сказали про свадьбу, ты разбил свою любимую кружку якобы случайно. — она была скользкая. — и три дня не отвечал на сообщения. — занят был. — и до сих пор не можешь говорить о нём без этого вот, — хосок сделал раздражающе точный жест рукой, изображая моё «равнодушное» выражение лица. я заставил себя рассмеяться: — ладно, признаю. мне всё ещё больно. доволен? хосок неожиданно сменил интонацию, становясь серьёзным: — нет. потому что ты застрял. — благодаря твоей поддержке, я просто цвету. — он выбрал, юнги. не тебя. и это дерьмо, но... — но пора двигаться дальше, да? — я допил напиток, чувствуя, как алкоголь разливается тёплой тяжестью по животу, — спасибо, капитан очевидность. хосок молча поднял бровь, а потом вдруг резко встал: — хорошо. раз уж ты такой упёртый — смотри. он полез в карман и достал телефон. не нужно быть гением, чтобы понять, что хосок снова искал мне пару. разблокировал телефон с театральным вздохом и принялся листать сайты с преувеличенно серьезным видом. — вот, смотри. у меня тут целая подборка. парень из спортзала – добрый, смешной, обожает собак. дальше – бариста из той кофейни, что ты любишь. умный, кстати, пишет диссертацию. а вот этот... я перехватил его запястье, заставив остановиться. — хосок. — что? — ты превратился в сводню из дешёвой дорамы. он фыркнул, но телефон не убрал. — лучше сводня, чем твой вечный «я-просто-посижу-в-углу-и-погрущу». юнхи выбрала этот момент, чтобы вбежать в комнату с диким визгом – видимо, играя в догонялки с призраками. она метнулась между нами, едва не сбив телефон из рук хосока. — вот! – он торжествующе ткнул пальцем в её убегающую спину. – даже ребёнок понимает, что надо двигаться вперёд. я потёр переносицу, сдавленно пробормотав: — она врезалась в шкаф. — зато с разгона! на кухне раздался звон разбитой посуды. пауза. затем довольный голос юнхи: «я жива!» хосок развёл руками. — ну? тебе нужен такой же энтузиазм. — нет. хосок обречённо вздохнул, но телефон опускать не спешил. — я знаю, что тебе кажется, будто всё кончено. я вздёрнул бровь, надеясь, что выглядит достаточно язвительно: — очень хорошо знаешь. хосок проигнорировал это замечание, продолжив с тем же серьезным лицом: — что он единственный, с кем у тебя будет такое. но это не так. я не стал спорить, потому что он прав. хотя мысль, что с кем-то ещё может быть нечто подобное, была смешна до жути. но я не собирался говорить об этом вслух. хосок тем временем листнул несколько фотографий в своём телефоне: — вот смотри, этот симпатичный. я даже не стал смотреть. — мне он не нравится. — ты даже не посмотрел! — возмутился хосок, размахивая телефоном у меня перед носом. — мне не надо смотреть, — ответил я, перехватывая его запястье. — я не хочу, хосок. он на секунду задумался, а потом внезапно с ухмылкой отобрал телефон. — о, погоди-ка. у меня же есть ещё один интересный вариант. хосок с торжествующим видом развернул телефон экраном ко мне — там было фото меня самого, сделанное на дне рождения, где я с дурацкой улыбкой дул на свечи. — ну что, — он хищно сверкнул зубами, — этот вариант тебе точно нравится, да? я фыркнул, отталкивая телефон: — ты невыносим. — зато эффективен, — хосок самодовольно убрал телефон в карман, — если не готов ни на кого смотреть, может, хотя бы на себя взглянешь? юнхи в этот момент влетела в комнату, размахивая сломанной игрушкой: — юнги, почини! я автоматически протянул руку, а хосок поднял бровь: — видишь? даже семилетка знает — если что-то сломалось, надо это чинить. я принял игрушку, но не удержался от ответного удара: — иногда проще купить новую. хосок притворно ахнул, хватаясь за сердце: — вот это жестоко. юнхи, не вникая в подтекст, тут же подпрыгнула: — можно новую?! я рассмеялся, подкидывая её в воздух: — конечно. и поймал взгляд хосока — он качал головой, но улыбался. улыбался и собирая меня на свидание, как будто школьника. — ты уверен, что надо идти? — хосок поправил мне воротник, рассматривая критически. я махнул рукой в попытке казаться беспечным: — да брось. разве не ты уговаривал меня начинать встречаться с кем-то? он пожал плечами, неотрывно всматриваясь в моё лицо — а в его взгляде проступало нечто похожее на беспокойство. мне стоило не поддаваться его уговорам, но что сделано, то сделано. в моей жизни нашлось место севолю. пак севоль оказался тем редким человеком, который умел слушать — не просто кивать, а действительно слышать. «тебе необязательно говорить, если не хочешь» — он однажды заметил, когда я замолчал на полуслове, вспомнив что-то слишком личное. но самое удивительное — с ним я хотел говорить. он не пытался заменить тэхёна. не лез туда, куда его не звали. и вот так, шаг за шагом, он начал занимать в моей жизни больше места, чем я планировал. мы гуляли по паркам, где я раньше бегал за юнхи, сидели в кафе, где я раньше пил кофе в одиночестве. он знал толк в литературе и музыке, но знал больше о науке, чем я когда-то мечтал узнать. разбирался в животных и растениях — и каждый раз удивлял своими выводами. но больше всего меня удивило то, что с ним всё казалось естественным. севоль не пытался меня впечатлить или доказать собственную «выше-среднего» интеллектуальную мощь. он просто разговаривал — спокойно и интересно. и когда он впервые взял меня за руку, я не вздрогнул. пальцы легко переплелись, как будто так и было всегда. севоль коротко сжал мою ладонь, посмотрел на меня внимательно — и тепло улыбнулся. когда я пропал на неделю из-за течки севоля, тэхён разорвал мой телефон звонками и сообщениями. тогда я понял, что никто кроме хосока не знал о моем… романе? тэхён ворвался в мою квартиру на третий день моего «исчезновения» — бледный, с трясущимися руками. — ты где, чёрт возьми, был?! — голос его сорвался на хрип, а глаза бешено метались по моему лицу, будто искали следы увечий. я медленно моргнул, поправляя воротник — стараясь не думать о свежих засосах, скрывающихся под тканью. — занят был. — занят, — он повторил глухо, сжав кулаки, — ты не берёшь трубку. не отвечаешь на сообщения. хосок бормочет что-то про «не беспокойся». я перевёл взгляд на окно, где вовсю светило солнце. — прости, должен был предупредить. тэхён сделал шаг вперёд — и вдруг замер, его взгляд упал на оставленный на столе шарф. не мой. севоля. мгновение тяжёлого молчания. — так вот как, — он произнёс это странно спокойно, но уголки губ дёрнулись. я не стал отрицать. — ты просто потрахаться решил с кем-то, поэтому не выходишь на связь? его голос звучал хрипло, будто он говорил сквозь стекло. — будь добр, сбавь громкость. тэхён вспыхнул, его глаза горели — в них читалась какая-то странная смесь злости, паники и чего-то ещё, что я не мог распознать. — "сбавь громкость?" — он почти прошипел эти слова. — ты пропадаешь, не отвечаешь, и теперь мне ещё и указываешь? я вздохнул, устало потирая переносицу. — я не пропадал. я был занят. взрослые люди иногда так делают. он замер, будто я его ударил. потом медленно, слишком медленно, провёл рукой по лицу. — значит, всё так и есть. и это я теперь себя как подросток веду? — а что именно? — я скрестил руки на груди, — что я наконец-то перестал зависать у тебя в гостях, как призрак? или что у меня появился кто-то, кто не морщится, если я случайно коснусь его руки? тэхён резко вдохнул, его пальцы сжались в кулаки. — я никогда... — никогда что? никогда не отстранялся? никогда не смотрел так, будто боишься, что твой муж что-то надумает? он замолчал. и в этой тишине стало ясно, что мы оба знаем правду. — отличные мы друзья, юнги. спасибо, что поделился. тэхён захлопнул дверь с такой силой, что дрогнули стены. я остался стоять посреди комнаты, прислушиваясь к эху этого хлопка. севоль вышел из спальни, неспешно завязывая пояс халата. — я правильно понял, что тебя на измене поймали? — спросил он, подбирая с пола разбросанные вещи. я закашлялся: — нет конечно. севоль приподнял бровь, медленно подбирая с дивана свою рубашку, явно утерянную в пылу страсти: — ну, если это не выглядело как поимка с поличным… — его голос звучал насмешливо, но в уголках губ пряталась тревога, — то что тогда? я схватил подушку, швырнув её в его сторону: — ты понимаешь, что он выглядел так, будто застал нас в постели? — севоль ловко поймал подушку, но ухмылка слегка дрогнула. я провёл рукой по лицу, внезапно ощущая всю абсурдность ситуации: — он ворвался сюда, как будто я лежу где-то с перерезанными венами, а обнаружил... — ...что твои вены в полном порядке, просто заняты, — севоль бросил рубашку через плечо и сел рядом, его колено намеренно ткнулось в моё, — но ты же не виноват, что он не в курсе твоей личной жизни. севоль вдруг стал серьёзным: — юнги. ты никому ничего не должен. даже если бы ты месяц не вылезал отсюда — это твой выбор. я знал, что он прав. но в груди всё равно оставался тот самый осадок — как будто я действительно совершил что-то непростительное. — я позвоню хосоку, а потом, — я глубоко вдохнул, — наверное, надо будет поговорить с тэхёном. хосок не подвел — буквально через несколько часов он уже сидел у меня на кухне, потягивая пиво и внимательно меня рассматривал. он молчал, пока я рассказывал. он вообще редко перебивал или комментировал события. но когда я закончил, хосок сделал глоток пива и хмыкнул: — это конечно неприятно, но не смертельно. он поставил стакан на стол и пристально посмотрел на меня: — вы ведь встречаетесь, познакомь их официально. это звучало катастрофично. знакомство прошло без присутствия намгю и юнхи, даже сам севоль остался за дверьми. я предложил встретиться в нейтральном месте — тихом кафе, где мы часто сидели с тэхёном раньше. нарочно. он пришёл на десять минут раньше, сидел за столиком у окна и нервно крутил в руках бумажную салфетку, разрывая её на полоски. увидев меня, напрягся, но тут же выдавил улыбку — ту самую, вежливую и пустую, которой обмениваются с коллегами на корпоративах. я сел напротив, отодвинув стакан, который официант поставил передо мной. — привет. тэхён кивнул: — привет. пауза. — я.. — мы начали одновременно и так же синхронно замолчали. тэхён махнул рукой, предлагая мне продолжить. я глубоко вдохнул: — ты прав. я должен был сказать. просто... — тебе не нужно оправдываться, — он перебил, наконец подняв глаза, — ты никому ничего не должен. эти слова звучали странно знакомо. — да, но мы же... — я замялся, не зная, как закончить. друзья? тэхён вдруг рассмеялся — коротко и горько: — забавно. кажется, я теперь понимаю, что чувствовал намгю, когда ревновал к тебе. я замер: — что? он покачал головой, отпивая кофе, — ничего. неважно. как говоришь его зовут? — севоль, — ответил я, следя за его реакцией. тэхён медленно кивнул, как будто запоминал это имя. его пальцы снова начали мять салфетку. — севоль? — он сделал паузу, подбирая слова, — как паром «севоль» что ли? сравнение показалось мне странным, но я улыбнулся. — не очень удачное сравнение. — да, — он тоже улыбнулся, но в этой улыбке было больше отстранённости, чем искренних эмоций, — паром ведь затонул. это звучало как намек. я сцепил пальцы, удерживаясь от желания ответить чем-то едким: он выглядит ненамного лучше. тэхён заметил моё замешательство — или мои сжатые пальцы, не знаю, — и вдруг вздохнул, откидываясь на стуле. он выглядел измотанным. — извини, — он потёр лицо рукой, —давно вы вместе? тэхён снова потянулся к салфетке, нервно сминая её в ладони, когда я ответил: — не так давно. его пальцы замедлились, но не остановились. — я рад, — он произнёс это почти шёпотом, не поднимая глаз, — правда. я знал, что он лжёт. но самое странное — мне вдруг стало жаль не его, а себя. потому что я тоже лгал, когда кивнул и сказал: — спасибо. официантка принесла заказ, и наступило неловкое молчание. кофе тэхёна уже остыл. тэхён вдруг резко поднялся, стукнув коленкой о стол. — мне пора. — он сунул руку в карман, вытаскивая кошелек, но я перехватил его запястье. — я заплачу. он замер, его кожа под моими пальцами была горячей. — как хочешь. я не сразу отпустил его. — тэхён. он не ответил, просто ждал, когда я закончу. но что мне было сказать? ты все еще важен для меня? я скучаю? я разжал пальцы. — передавай привет юнхи. он кивнул и ушел, не оглядываясь. а я остался сидеть с двумя остывшими чашками и скомканной салфеткой, которую он так и не смог разорвать до конца. официантка осторожно подошла: — убирать? я посмотрел на дверь, где только что исчез его силуэт. — да. спасибо. но драматичность пропала очень быстро. при личном знакомстве тэхён растаял под речами севоля и все само собой наладилось. к моему удивлению, они почти сразу нашли общий язык. тэхён хмыкал над историями севоля, который щедро делился своими знаниями. в какой-то момент они вдвоем устроили импровизированную игру «самый нелепый вопрос», и тэхён впервые за долгое время расслабился. но я не мог не заметить, как он бросал на меня короткие взгляды. это были легкие, почти незаметные касания глазом, как прикосновение легчайшей тени. но все время, когда он смотрел на меня, я чувствовал этот взгляд, будто он с легкостью жёг кожу. и мне приходилось прикусывать язык, чтобы не выдать, что я замечал их. в кои-то веки я не сжимал зубы, видя как намгю обнимает тэхёна, потому что в моих руках был севоль. к маленькому юбилею юнхи, десятилетию, меня одолела одна и та же новость сразу с двух сторон. я сидел за праздничным столом, зажатый между двумя беременными омегами. севоль слева, с едва заметным уже округлившимся животом, лениво подпирал щёку рукой и наблюдал, как юнхи с восторгом разрывает подарочную бумагу. справа тэхён — его положение пока не бросалось в глаза, если не считать лёгкой бледности и того, как он бережно прикрывал живот рукой при каждом резком движении. «десять лет. всего десять лет назад он родил её», — подумал я, глядя на свою уже такую взрослую девочку. севоль пододвинул ко мне тарелку с десертом: — ты совсем ничего не ешь. верно, ведь я сидел, разрываясь между двумя мыслями: «как же быстро всё изменилось» и «как же медленно заживают некоторые раны». тэхён периодически уходил по позывам в туалет, намгю прожигал взглядом джинки, а тот в свою очередь настороженно держался в стороне поглядывая на бывшего мужа. юнхи, уже наполовину покрытая кремом от торта, радостно протянула ему свою тарелку: — папа, попробуй! это твой любимый — клубничный! — спасибо, солнышко. он взял маленькую ложку, аккуратно отломил кусочек. севоль незаметно накрыл мою ладонь своей, переключая внимание: — юнги, а ты почему не пробуешь? вроде и твой любимый тоже. я заставил себя улыбнуться, отламывая кусочек: — да, конечно. торт был сладким. слишком сладким. как и всё в тот вечер — смех, улыбки, поздравления. джинки в этом кругу выглядел явно лишним, но юнхи все равно радостно танцевала с ним под какую-то глупую музыку. наблюдал, как отец юнхи, неуклюже перебирая ногами, пытался попасть в ритм под детскую песенку, которую она включила на полную громкость. его обычно невозмутимое лицо было раскрасневшимся от смущения, но он стойко терпел, пока моя дочь кружилась вокруг него, как маленький вихрь. в какой-то момент джинки даже попытался повторить её движения, но получилось так нелепо, что все взорвались смехом. хосок, захлебываясь от хохота, чуть не опрокинул свой бокал с соком. севоль, сидевший рядом, тихонько хихикал в кулак, а тэхён, несмотря на усталость, улыбался, прикрыв глаза. юнхи, заметив мою улыбку, тут же подскочила и схватила за руку: — давай тоже! я застонал, но позволил ей стащить себя в импровизированный танцпол. джинки, воспользовавшись моментом, с облегчением ретировался к столу. а я кружился с ней под дурацкую мелодию, слушая её смех. в какой-то момент юнхи устала и уткнулась лицом в мой живот, пытаясь отдышаться. я погладил её по волосам, пытаясь совладать с собственным дыханием. в миг когда я поднял голову, я понял, что взгляд мой сам собой уперся не в собственно мужа и отца моего будущего ребёнка. а на тэхёна. весь вечер он сидел, улыбаясь всем и каждому, но сейчас вдруг казался уставшим — усталым настолько, что даже не сразу заметил мой взгляд. он посмотрел в ответ, встретившись с моим взглядом, и тут же…оживился? кивнул мне — легонько, будто случайно. потом резко отвернулся, когда намгю потянулся поправить ему воротник. теперь он не смотрел в мою сторону, но на его лице всё ещё можно было угадать нечто, совсем недавно бывшее усталостью. теперь это больше походило на задумчивость — он хмурил брови, глядя куда-то в пустоту, и неосознанно проводил пальцами по своей шее, чуть выше ключицы, где скрывалась свежая метка. севоль тихо хмыкнул: — всё ещё не можешь отвести от него взгляд. я почувствовал, как его пальцы слегка сжали мои плечи — не в упрёк. как будто ничего не изменилось. как будто прошло не десять лет, а десять минут. — юнги, — севоль осторожно повернул меня к себе, прикрыв ладонью мою щёку, чтобы я смотрел только на него, — у нас скоро будет ребёнок. я кивнул, намеренно расслабив плечи: — я знаю. но чертовски сложно не думать о том, что когда-то на его месте стоял я. тэхён наконец-то оторвался от стола, тихо пробормотав что-то намгю на ухо. намгю кивнул в ответ, коротко сжимая его локоть. к моему удивлению и непониманию я наблюдал как вместе с тэхёном комнату покидает и джинки. остальные были слишком отвлечены — кто юнхи, кто разговорами. никто, казалось, не заметил того, как они направился к двери, мельком бросив ещё один взгляд в мою сторону. я мягко отцепил руку севоля от своего плеча. севоль не стал удерживать меня, лишь слегка прикусил губу — в его глазах мелькнуло что-то между пониманием и печалью. — иди, — прошептал он, почти неслышно. я вышел в прихожую, но не успел и слова сказать, как их глаза уставились на меня осторожно. джинки стоял, прижимая руку к лицу, а тэхён — скрестив их на груди. они оба выглядели так, будто собирались на улицу. тишина повисла между нами тяжело и неловко. я ждал объяснений. тэхён переглянулся с джинки, затем глубоко вздохнул. — ему можно знать. джинки нервно провёл рукой по волосам, прежде чем заговорить: — я и не сомневался. тэхён сделал шаг вперёд. — я ухожу от намгю. джинки стоял рядом — не улыбаясь, но и не выглядя виноватым. просто... спокойным. во мне закрались странные мысли. — это не его ребёнок, — продолжил тэхён. его голос дрогнул, но он говорил чётко — без колебаний. джинки опустил глаза и мне потребовалось меньше секунды чтобы понять почему эти двое так подозрительно переглядывались весь день. я почувствовал, как в груди всё сжалось, а кулаки зачесались. — и в какой момент постель бывшего мужа стала влечь больше чем твоего ненаглядного? хоть я и говорил спокойно, но все мои мысли сбивались в огромные колючие кучи. тэхён изменял своему почти-жениху, не а бы с кем, а с бывшим мужем. с кретином, который уже успел наломать дров однажды и сделал это снова. джинки открыл рот, чтобы ответить, но тэхён резко перебил: — я не хотел. это просто... случилось. его глаза блестели — то ли от гнева на самого себя, то ли от стыда. я не знал, что сказать. это было слишком... грязно. намгю мне не нравился, но именно он сейчас сидел в гостиной и был уверен, что скоро родиться его родной ребенок. — как это случайно, тэхён? тэхён сжал переносицу, словно пытаясь собраться с мыслями. — мы с намгю поссорились, я отвозил юнхи к джинки. картина рисовалась в моей голове быстрее, чем их оправдания. они засиделись допоздна, выпили. джинки добавил: — потом я поцеловал его. тэхён сглотнул. — и я не остановил. потом всё пошло... дальше, — он произнёс это быстро, как будто хотел побыстрее избавиться от признания. джинки стоял молча, глядя в пол. тэхён же избегал моего взгляда — видно было, что ему стыдно. но не перед намгю... а передо мной. я чувствовал себя странно. — нигде внутри не ёкнуло? — я оставил вопрос без ответа, — и что, воссоединение собираетесь устраивать? — нет, — сказал тэхён твёрдо, — я просто скажу намгю правду и разойдемся. джинки осторожно посмотрел на тэхёна, но не вмешался. тишина снова повисла между нами — тяжёлая и звенящая. я ждал, когда кто-нибудь ещё что-то скажет. но время шло, а ситуация не менялась и я решил сделать то, что очень давно хотел. удар пришёлся в челюсть — резкий, без предупреждения. джинки отлетел назад, сбитый с ног, и упал на пол. тэхён не шевельнулся, только поморщился. джинки быстро вскочил, потирая подбородок. его глаза сузились — он явно не ожидал этого. но вместо того чтобы ударить в ответ, он просто прошипел: — ты совсем ебанутый? тэхён шагнул между нами, раскинув руки: — хватит. его лицо было бледным — он выглядел шокированным. видимо, не ожидал от меня такой реакции. — мне наплевать на его поступки, — выплюнул я, стараясь сохранять тишину, — какого черта себе позволяешь ты? джинки фыркнул, вытирая кровь с губ тыльной стороной ладони. — я ничего не позволял. это взаимно было. тэхён схватился за голову — ему явно было плохо от всего этого хаоса. тишина снова воцарилась. джинки перестал тереть подбородок и просто уставился на меня — без злости, но с вызовом. а тэхён... он выглядел так, будто сейчас или заплачет, или начнёт кричать. развернулся и вышел в другую комнату, хлопнув дверью. остались мы с джинки — двое мужчин в напряжённой тишине. я первый не выдержал: — зачем ты это сделал? джинки пожал плечами, но в его глазах промелькнуло что-то... странное. — я не планировал. «просто так вышло, — он говорил спокойно, без оправданий или вины, — он сам ко мне пошёл после ссоры с намгю». я стиснул зубы. — и тебе не пришло в голову остановиться? джинки снова пожал плечами: — как будто я знал, что он залетит. я ударил его снова. на этот раз джинки был готов — он ловко увернулся, и мой кулак прошел мимо. он схватил меня за запястье с неожиданной силой: — хватит. мы вцепились друг в друга, как звери. джинки пытался удержать мои руки, я вырваться и ударить снова. — вы что устроили? уши уловили голос севоля и я разжал руки. он стоял в дверях, держа за руку юнхи. девочка широко раскрыла глаза — она никогда не видела меня таким. юнхи тут же бросилась ко мне, испуганно хватая за руку: — что случилось? севоль окинул взглядом сцену — джинки с покрасневшим лицом, мои покрасневшие кулаки. — ничего, — резко ответил я. севоль не выглядел убеждённым, но тут же перевёл взгляд на джинки: — вы дрались? джинки не ответил, лишь отвернулся и потрогал челюсть. севоль тяжело вздохнул — он явно устал от всех этих драм вокруг тэхёна. юнхи обняла меня за ногу, пряча лицо. она чувствовала напряжение в воздухе и боялась. севоль осторожно спросил: — где тэхён? — в спальне, — я кивнул в сторону закрытой двери. севоль тихо направился туда, оставив нас с джинки и испуганной юнхи в коридоре. джинки нервно заерзал, затем неожиданно сказал: — ты мне так мстишь за собственную немощь, да? юнхи прижала ладони к ушам, как будто хотела не слышать этот разговор. а джинки продолжал смотря на меня: — да, ты же всегда вторым номером оставался. я не ответил. потому что он был прав — в школе я действительно всегда оставался на втором месте, когда дело касалось тэхёна. и сейчас тоже. — тебе обидно, что это опять не ты, — продолжил джинки, — мне даже жаль тебя, все кому не лень уже залезли к нему в штаны, а до тебя очередь так и не доходит. юнхи пискнула от моего толчка и громко закричала, когда я снова полетел на этого ублюдка с кулаками. удары мазали по всем частям тела, которые только попадались. на крики юнхи сбежались все гости, намгю попытался нас разнять, но едва ли я бы позволил это сделать. на руках горела кожа и кровь, я чувствовал боль от его ударов, но остановиться не мог. севоль с криком бросился разнимать нас, а намгю схватил джинки за плечи. юнхи плакала в углу — её испуганный взгляд был последним, что я видел перед тем как кто-то крепко ухватил меня за руку и оттащил. меня отбросили к стене. намгю тяжело дышал, держа джинки за плечи — тот был весь в синяках и ссадинах. севоль обнимал плачущую юнхи, а из спальни вышел бледный тэхён. он увидел это — кровь, испуганное лицо дочери, разгром в гостиной. отличный день рождения, черт возьми. тэхён закрыл глаза на секунду, как будто пытаясь собрать остатки самообладания. потом открыл их и шагнул к нам: — всё, хватит! намгю сразу отпустил джинки, а севоль поспешил увести юнхи в другую комнату. тишина. только тяжёлое дыхание всех присутствующих. дождь шёл почти всю ночь. севоль тихо спал рядом, уткнувшись куда-то мне в ключицы. я лежал с открытыми глазами и слушал глухие звуки капель, оседая на стекле. в какой-то момент мне показалось, что кто-то постучал в окно. но звуки за стеклом не повторялись. только дождь. и моё сердце, чьё биение было слишком громким, чтобы игнорировать. в конце концов, я всё-таки встал — осторожно, стараясь не разбудить севоля. он лишь сонно мычал, когда я выбирался из его рук, а потом перевернулся на другой бок, продолжая спать. я нащупал на полу свою футболку: холодный воздух пробрал до костей, несмотря на тепло. по лестнице я спускался тоже тихо, стараясь не скрипеть ступеньками под ногами. дверь в подъезд была слегка приоткрыта, и через щель пробивалась полоска света от уличного фонаря. намгю с тэхёном разошлись без скандалов, благо не успели пожениться. я осторожно толкнул дверь, и она беззвучно открылась. на улице дождь хлестал ещё сильнее — лужи блестели под фонарём, а асфальт казался мокрым зеркалом. в результате всего это стресса совсем скоро тэхён по общей версии потерял ребенка, но я знал, что от него избавились самостоятельно. не знаю что было у него в голове, но я пообещал сохранить это в тайне, хоть и не одобрял. вся эта процедура длилась не больше часа, но каждую минуту ожидания в коридоре я все ждал когда он выйдет и скажет «я передумал». этого не произошло. тэхён вышел бледный, как полотно. он не сказал ни слова — просто обнял меня и зарыдал в плечо, дрожа всем телом. я крепко обнял его, гладя по спине. он плакал беззвучно, как ребёнок — тихими судорожными всхлипами. впервые я видел тэхёна таким... сломанным. он держался стойко на людях, но мои переживания это не успокаивало. жизнь снова вернулось во временную петлю когда каждый мой день начинался и заканчивался его домом. дни сливались в одно серое пятно — дом, коридоры, тишина. я приходил утром, ещё не отошедший от сна. заходил без стука — как раньше всегда делал. тэхён сидел на кухне с чашкой кофе в руках и отрешенным взглядом. мы больше не разговаривали ни о джинки, ни о ребёнке, ни об измене. я хотел спросить «зачем ты все это затеял?», но не смел. все эти темы стали запретной зоной, как рана под бинтами — не трогать, не дышать. юнхи возвращалась из школы вприпрыжку, радостно обнимала меня за шею и казалось вся эта драма ее совсем не коснулась. часто я заставал их с тэхёном уснувшими вместе перед телевизором. тэхён лежал, укрывшись пледом до подбородка, с пультом в руке. на экране — титры какого-то фильма про космос. юнхи пристроилась рядом, свернувшись калачиком и положив голову ему на колени. она спала крепко — дышала ровно, щёки слегка порозовели от тепла. тэхён не шевелился, боясь разбудить её. его пальцы осторожно перебирали пряди её волос — тихо, почти незаметно. когда я вошёл в комнату и остановился в дверном проёме, он заметил меня взглядом. в его глазах мелькнуло что-то: усталость? облегчение? жажда объятий? он не сказал ни слова. просто слегка приподнял бровь — как тогда раньше делал, когда хотел сказать: «подойди». я подходил бесшумно, снимал обувь и садился на пол рядом с диваном. тэхён осторожно освобождал руку от юнхи и протягивал её ко мне — ладонью вверх. когда я клал свою руку в его, он сразу же переплетал пальцы с моими — крепко, как будто боялся потерять. мы сидели так в тишине, глядя на спящую девочку. телевизор гудел глухим шумом — без звука, но экран всё ещё мигал разными цветами. тэхён не выключал его специально или просто забыл. его большой палец плавно водил по моей коже — лёгкое движение, почти ласка. он не говорил, что любит меня. но мне хотелось прижаться к нему. окружить их обоих руками и никогда не отпускать. паром севоль действительно затонул. только жертв в этот раз было меньше. севоля можно было понять, его крики, ругань, попытки достучаться до меня были желанием сохранить семью и вразумить меня. я понимал, что веду себя как эгоист. но каждый раз, когда я видел тэхёна — его грусть, его тишину после всего случившегося — во мне просыпалось что-то первобытное. желание защищать. обнимать. не отпускать. однажды утром севоль пришёл к нам. он постучал в дверь, и когда я открыл — стоял перед ним с тяжёлым лицом. без гнева, без криков. я и не заметил как его живот вырос до неприличных размеров. он выглядел уставшим. бледным. но в его глазах читалось нечто большее, чем просто усталость — разочарование? боль? севоль молча прошел в квартиру, тихо поздоровался с тэхёном. — я переезжаю к родителям, — тихо сказал он. тэхён поднялся с дивана, на котором сидел с чашкой чая. он посмотрел на севоля — долгий взгляд, в котором было столько невысказанного, но главное вина. тэхён явно понимал, что был причастен к разладу в моей семье. севоль сел на край дивана, тяжело вздохнув. он не плакал, но в его глазах блестели слёзы — тихие, сдержанные. — я больше не могу это терпеть… — прошептал он. тэхён молча подошёл к нему и осторожно прикоснулся к плечу. он не знал, что сказать — никакие слова не могли исправить того, что уже было разрушено. севоль лишь слегка дрогнул от его касания. пока я пытался спасти одну жизнь, за моей спиной умирали две другие. ребёнок, о состоянии которого я даже не помню когда спрашивал и муж, чей дом превратился в глухой склеп. но самое страшное — я не знал как это исправить. я возненавидел себя. он редко болел, но, когда это случалось, болезнь сразу брала своё: температура зажигала все градусники, кашель сотрясал лёгкие, а на лице нездорово горели щёки. он лежал в постели, свернувшись в комок, и едва говорил — слишком больно было даже просто открыть рот. — он отказывается от врачей, — голос брата севоля звучал устало и раздражённо. — говорит, что само пройдёт. но он даже воду нормально не пьёт. я зажал телефон между ухом и плечом, одной рукой расписываясь в рабочих документах вошел и сразу почувствовал запах болезни — спёртый воздух, лекарства, пот. в спальне было темно, шторы плотно задернуты. севоль лежал на боку, лицом к стене, и дышал часто и поверхностно. я подошёл ближе и осторожно положил руку ему на лоб. горячо. — ты совсем охренел, — прошептал я, отдергивая пальцы. — ты вообще понимаешь, что у тебя температура под сорок? мой муж медленно повернулся, и в его глазах было что-то странное — будто он удивился, что это я. я налил ему стакан, поддерживая затылок, чтобы он мог сделать глоток. — ты вообще ел что-то? он покачал головой, потом закашлялся — сухо, болезненно. я вздохнул и потянулся за телефоном. — я вызываю врача. — не надо, — севоль схватил меня за запястье. его пальцы были горячими и слабыми. — ты умрёшь, — я вырвал руку, — и ребёнка убьешь. севоль сжал губы, пытаясь возразить, но снова закашлялся — так сильно, что лицо перекосило от боли. он схватился за грудь и скрючился на подушке. я видел: он страдает. но упрямство его было хуже болезни. — я же сказал — не надо врача! — прошипел он хрипло. его глаза горели лихорадкой и гневом одновременно. я набрал номер врача, не глядя на него. севоль попытался вскочить с кровати — слабо, неуклюже. упал бы сразу же, если б я не подхватил его за плечи. — отпусти, — прохрипел он и снова закашлялся. лицо стало синим от напряжения. я уложил его обратно, прижав к подушкам. он слабо брыкался, но сил не было — кашель сбил дыхание. — перестань, — прикрикнул я и поцеловал его в лоб, горячий как раскалённый металл. — почему мне нужно быть при смерти, чтобы мой муж обратил на меня внимание? его голос прозвучал тихо, с горечью — и в нём было столько боли, что у меня перехватило дыхание. я замер. сколько недель я проигрывал в своей голове войну с тэхёном? сколько раз мы оставались вдвоём без слов? без ласки? а сейчас он лежит — больной, измученный и говорит это. я вызвал врача. пока ждали, открыл окно, чтобы проветрить комнату, разогрел бульон и заставил севоля съесть хотя бы половину. он сопротивлялся, но в итоге сдался — слабо, без привычной для него упертости. мне казалось, что я уже давно похоронил это чувство. что оно сгорело в огне чужой беспечности и моего молчания. но оно жило. тихо. где-то в глубине, под слоями лет, обещаний, новой жизни. — знаешь, — севоль заговорил тихо, — я ведь ревновал. всегда, — он рассмеялся, но звук был горьким, — ты же не думал, что я не замечаю, как твои глаза ищут его в толпе? я хотел возразить. хотел сказать, что это неправда, что я люблю только его, что… но слова застряли в горле. потому что он видел всё. каждый мой взгляд, каждый задумчивый вздох, когда в дверях появлялся тэхён. каждое молчание после разговоров с ним. я не осознавал этого тогда — но севоль знал. и терпел. — я ревновал каждый день нашей жизни вместе, — прошептал он. его слова висели в воздухе, как нож у горла. я не знал, что сказать — потому что оправданий не было. мог бы соврать: «это просто дружба». мог бы сказать: «ты для меня всё». но оба варианта прозвучали бы фальшиво. и я сделал то единственное, на что способен сейчас. — прости. я присел на край кровати и осторожно взял его руку. она была такой горячей, дрожала от лихорадки. — прости меня, — повторил я громче, сжимая её в своих ладонях. севоль медленно повернул голову ко мне. его глаза были мутными от болезни… но всё ещё такие красивые. он не ответил. он просто смотрел на меня — долго, безмолвно. будто взвешивал все годы нашей жизни: добро и зло, любовь и предательство. потом его глаза наполнились слезами. не от температуры, а от боли в сердце. и первая слеза скатилась по щеке. — я так устал, — прошептал он. осень сменилась ранней зимой. потолки комнаты юнхи украсили снежинки и бумажные ангелы, в нашем холодильнике появилась ваза с мандаринами, а по телевизору крутили рождественские фильмы — отвратительно сладкие истории о семье, любви и чуде, которые я ненавидел всем сердцем. юнхи, разумеется, была в полном восторге от всей этой мишуры. она пытала меня рассказами про санту клауса, пыталась найти под ёлкой подарки заранее и часами напрочь прилипала к телевизору. её энтузиазм немного заражал, если не считать моего настроения, что оставалось поганым до конца декабря. в новогоднюю ночь мы все собрались в нашем доме. юнхи носилась между гостями, сияя в новом платье с блёстками, а севоль, несмотря на поздний срок, хлопотал на кухне, помогая тэхёну с закусками. когда часы начали отсчёт последних секунд уходящего года, все сгрудились у окна, чтобы смотреть на фейерверк. я стоял рядом с севолем, его пальцы переплелись с моими, а свободной рукой я обнимал юнхи, прижавшуюся ко мне. фейерверки взорвались за окном, заливая всё вокруг разноцветными всполохами. юнхи завизжала и бросилась обнимать всех подряд, хосок принялся пить, а севоль потянул меня за воротник, чтобы поцеловать. тэхён зажег бенгальские огни и протянул дочери, подбивая загадать желание. — чтобы малыш родился здоровым! — юнхи выпалила сразу, даже не задумываясь. севоль рассмеялся и выскользнул из моих объятий. юнхи отцепилась от отца и вцепилась в ногу моего мужа, заставляя его покачнуться. — только хорошие желания! — строго велела она. севоль закатил глаза, приобнял её и взял огонёк. — ладно, ладно. желаю... — он сделал театральную паузу, оглядывая всех, — чтобы в этом году всё было хорошо, и чтобы юнги перестал наводить беспорядок в шкафу. я не стремился к огоньку и желанию, но думал о том, что, наверное, есть в этом какая-то странная гармония — когда самые важные люди твоей жизни собрались в одной комнате, смеются и кричат, а за окном грохочет новый год, разрывая тьму цветным светом. — и ты тоже! но малышка не оставила меня без внимания, вручая бенгальский огонек. я потрепал ее кудряшки и заметил, что все глаза направлены на меня. медленно я оглядел всех и остановился на нём. на день рождения, в новогоднюю ночь, при виде падающей звезды, на выпавшей ресничке и парных числах на часах, я всегда загадывал одно и тоже желание. и вот теперь, под взглядом всех этих людей — юнхи с её детской надеждой, севоля с усталым теплом в глазах, хосока с полупустой рюмкой в руке и тэхёна… он не улыбался. не ждал ничего. но смотрел прямо на меня. как будто всегда знал: моё желание связано только с ним. бенгальский огонёк в моей руке тлел, освещая лица. тишина наступила — все замерли, ждали. я глубоко вздохнул. «чтобы ты был счастлив.» — надо вслух! — возмутилась юнхи. я посмотрел на неё, потом снова перевёл взгляд на тэхёна. — не сбудется, если вслух. — зачем ты ей сказал? — тэхён прикрыл глаза руками и мгновенно раздался громкий крик: — но я загадала чтобы учитель сун женился на мне! хосок развел руками. — ну тогда всё! ничего не сбудется! севоль фыркнул, а тэхён вдруг рассмеялся — настоящим, тёплым смехом. он подошёл к юнхи и присел перед ней на корточки. — учитель сун? — тэхён поднял бровь, всё ещё улыбаясь. юнхи кивнула с самым серьёзным лицом в мире. — да! он добрый и всегда даёт мне конфеты после уроков! тэхён погладил её по голове, всё ещё улыбаясь. — ну тогда я загадаю желание, чтобы ты нашла себе жениха получше, — шутливо сказал он. юнхи надула губки и фыркнула. хосок, который уже выпил лишнего, вдруг объявил: — я загадал! чтобы все мои долги сгорели вместе со старым годом! все переглянулись. севоль покачал головой: — ну это точно не сбудется. вскоре юнхи начала зевать, несмотря на всю свою детскую тягу к активному празднованию, в какой-то момент севоль и тэхён остались наедине и одному богу известно что они обсуждали. через четыре часа мне вручили кричащий сверток с розовыми щеками. быстрые схватки, переполох и вот мой сын лежал на руках, орал во весь голос, красный как рак, сжимая кулачки. он был крошечным, с пушком на голове и темными ресницами — точь-в-точь как у севоля. медсестра осторожно передала мне малыша, завернутого в розовую пелёнку. я взял его дрожащими руками и понял, что совершенно нет разницы. между юнхи и новорожденным, родным мне хаёном не было никакой разницы. я верил, что когда возьму на руки свою кровь и плоть, то меня одолеют неземные чувства. но их не было. только странное спокойствие, тепло в груди и желание защитить это маленькое существо — так же сильно, как я хотел бы защищать всех своих близких. не было той магической ауры, как в день, когда появилась юнхи. может, потому что он родился в спокойной тишине больничной палаты, а не в квартире, где ее ждал каждый уголок. или просто я стал старше — эмоции теперь не хлещут через край. я прижал хаёна к себе и поцеловал его в макушку. младенец не переставал рыдать и в голове моей пронеслись события десятилетней давности, когда привыкшая будучи еще в утробе юнхи, затихала от моих прикосновений. я понимал, что мой ребёнок не знает кто я. он не знал моего запаха, не слышал моего голоса в утробе. для него я был чужим — шумным существом с большими глазами и странными руками. и я сам был в этом виноват. севоль, лежавший на больничной кровати бледный и уставший, протянул руку: — дай мне. я аккуратно передал ему малыша. и сразу же хаён перестал плакать. он тут же успокоился, как будто почувствовал родное тепло. севоль прижал ребёнка к груди — и малыш сразу же перестал плакать, наоборот: начал тихонько причмокивать губами. это было неожиданно. и немного обидно для меня. я смотрел, как севоль ласково поглаживает хаёна по спинке, и в его глазах светилось что-то тёплое — любовь. а я стоял рядом и чувствовал себя лишним. севоль поднял на меня глаза и прошептал: — он красивый, правда? да, он был прекрасен. — точь-в-точь как ты. на развод мы не решились, но после рождения хаёна всё изменилось. мы перестали жить как супруги — больше не делили постель, редко говорили о чувствах, и все праздники проводили формально. мысленно я сравнивал себя с джинки, оставляя мужа наедине с тишиной квартиры. я видел, как севоль грустнеет. он всё реже улыбался, чаще сидел в своей комнате с хаёном на руках и больше не искал моего общества. мы стали чужими под одной крышей. и это было мучительно. однажды я застал его в детской, где он тихо качал хаёна на руках. ребёнок спал, а севоль смотрел на него с такой нежностью… что у меня ком подступил к горлу. он выглядел одиноким. очень одиноким. я подошёл бесшумно, боясь разбудить малыша. севоль не заметил меня сразу — он был полностью поглощён созерцанием сына. только когда я остановился рядом и тихо произнёс его имя, он вздрогнул. он медленно повернул голову, и в его взгляде было столько боли — тихой, глубокой — что у меня перехватило дыхание. на секунду нам обоим показалось: всё ещё можно исправить. и я ухватился за этот мираж. — давай переедем. нам нужно начать всё сначала. без всего этого. я не знал, что конкретно имел в виду: без юнхи? без тэхёна? но в голове у меня уже складывался план: новая квартира. тихий район. я, севоль и хаён — как семья. без посторонних взглядов, без воспоминаний о прошлом. просто мы трое. он долго смотрел на меня, словно взвешивая каждое слово. потом осторожно поцеловал хаёна в лобик и прошептал: — давай попробуем. эти два слова прозвучали как приговор и одновременно — надежда. я кивнул, сжимая его руку. мы оба знали: это последний шанс. последняя попытка стать теми, кем когда-то мечтали быть друг для друга. мы начали искать квартиру. я показывал севолю варианты, и он внимательно осматривал каждую — не с точки зрения стоимости, а с точки зрения удобства для ребёнка: тихий двор, детская площадка рядом. тэхёну я ничего не говорил. мы нашли небольшой дом в тихом районе. одноэтажный, с небольшим садом и двумя комнатами — идеально для малыша. севоль сразу же захотел переезжать как можно скорее. он уже представлял хаёна, бегающего по этому двору. мы начали паковать вещи. севоль аккуратно складывал детские вещи, я документы и одежду. юнхи приходила к нам каждый день после школы, помогая убираться. она с любопытством осматривала хаёна и иногда брала его на ручки. она была очень аккуратной с малышом — держала его бережно, пеленала и даже пыталась накормить из бутылочки. севоль наблюдал за этим со странным выражением лица: то ли радость, то ли грусть. он знал, что скоро юнхи и вовсе перестанет приходить в гости. дом находился далеко. маленькая болтушка несмотря на мои просьбы сохранить пока что все в секрете — рассказала всё тэхёну. и в тот же вечер он пришёл. без предупреждения, без звонка — просто постучал. я открыл дверь и увидел его: с пакетом в руках, слегка растерянного. он не знал, что я уже почти переехал. оглядел квартиру — коробки, разобранная мебель, пустые стены. — почему ты всегда молчишь, когда у тебя в жизни происходят такие перемены? — тихо спросил он. он не выглядел злым. просто обиженным. тэхён протянул игрушку — маленького белого медведя в синей жилетке. — для хаёна, — сказал он просто. я взял подарок, но не знал, что сказать. как объяснить ему? что я уезжаю? что это конец наших встреч? но я не мог сказать правду вслух — что это последний шанс для севоля и меня. что я уезжаю навсегда. тэхён стоял молча, глядя на меня. вдруг он шагнул вперёд и крепко обнял меня. это было неожиданно — его объятия были тёплыми и крепкими. я замер, не зная как реагировать. его запах — лёгкий аромат древесного парфюма и чего-то домашнего — наполнил пространство между нами. объятие длилось всего несколько секунд, но для меня это было целая вечность. потом он отпустил меня и снова посмотрел в глаза. — я рад за тебя, — сказал тэхён тихо. и это прозвучало искренне. к тридцать восьмому году своей жизни я начал понимать, что жизнь — это не путь к счастью, а сплошная борьба. борьба с собой. с другими. со временем. хаён разрисовывал обои на кухне, четырехлетка внезапно открыл в себе талант к искусству и мы с севолем не могли ему внушить обратное или просить рисовать на бумаге. он мазал стены фломастерами, создавая абстрактные картины — цветные пятна, линии и странных зверей. мы с севолем просто наблюдали за этим: иногда смеялись над его "шедеврами", иногда уставали от беспорядка. но ни разу не остановили. дом выглядел как художественная галерея — повсюду были следы его творчества. четырнадцать лет назад, когда родилась юнхи — я паниковал каждый день. а теперь я спокойно чинил кроватку в детской и выбирал цвет для стен. первое время после переезда я не удерживал себя от звонков в тэгу, чтобы узнать как протекают дела у тэхёна и юнхи. юнхи скучала. она звонила мне по вечерам, спрашивала про хаёна и рассказывала о школе. но мы больше не виделись. я старался не звонить слишком часто — чтобы не навязываться. освоиться на новой работе удалось не сразу, многие коллеги казались мне полными кретинами, не способными соблюдать дисциплину. севоль говорил, что это временно — адаптация. но я злился: на их бестолковое обсуждение вместо работы, на вечные перекуры и пустые отчёты. иногда приходил домой сжав зубы. хаён сразу чувствовал моё настроение. однажды вечером, когда я в очередной раз ворчал за ужином о своём начальнике — маленький хаён неожиданно спросил: — папа, ты злой? я замолчал, увидев его испуганные глазки. ребёнок смотрел на меня с тревогой — он не понимал, почему я кричу. я сразу же пожалел о своих эмоциях. — нет, солнышко. просто устал. с севолем как прежде не получилось. мы старались, честно. но что-то сломалось ещё до переезда. может, это было с самого начала — с того момента, как я начал думать о тэхёне, мальчишке с которым сидел за одной партой? или когда севоль перестал чувствовать себя нужным? мы жили вместе, но не были семьёй. хаён рос. он был умным ребёнком, любопытным и добрым — совсем не похожим на меня. севоль проводил с ним много времени: читал книжки, гулял в парке. научился быть хорошим отцом — терпеливым, внимательным. он старался для хаёна. и это было видно: в том, как аккуратно завязывал ему шнурки, как читает сказки перед сном и смеётся над его глупыми шутками. но между нами — взрослыми — оставалась пустота. мы не разговаривали о чувствах, не касались друг друга без необходимости. севоль просто жил со мной ради хаёна. и я понимал это. однажды я увидел, как севоль целует хаёна в лоб перед сном. ребёнок уснул у него на руках — маленький, беззащитный. и в этот момент сердце моё сжалось от боли: а мы-то? когда последний раз целовали друг друга? я не помнил. даже поцелуи стали формальностью — как "добрый день" или "спокойной ночи". мы потеряли друг друга где-то между рождением хаёна и переездом. и теперь просто делили дом, ребёнка, но не любовь. за четыре года ни дня ни прошло чтобы я не желал отмотать время назад, но не тогда когда всё стало сложно, а намного раньше. когда я ещё не знал, что в жизни есть проблемы, серьезнее экзаменов. когда я был школьником влюблённым в тэхёна и думал, что вот-вот признаюсь. тогда всё было проще: можно было просто позвонить, встретиться в кафе и говорить до утра. иногда я думал, что признайся я тогда… всё могло сложиться иначе. может, я бы женился на тэхёне и у нас с ним были бы дети. но тогда хаёна не было бы. мы бы никогда не встретились с севолем. и мне было тяжело представить, что тогда вообще не родилась бы юнхи. я не мог перестать думать о прошлом. о том, что выбрал — и о том, что потерял. это давило на меня каждый день. я просто вышел из дома, не сказав никому. просто сел в машину и поехал. мне нужно было побыть одному. я ехал без цели, просто по шоссе. за окном мелькали деревья, города — всё было размыто от скорости. я хотел убежать хоть на час от собственных мыслей. через два часа я оказался в тэгу. перед домом тэхёна. я не звонил, не предупреждал — просто остановился и долго смотрел на окна. там горел свет. я набрал его номер. телефон зазвонил один раз… два… и вдруг на том конце подняли трубку. тишина. потом лёгкий выдох — и голос тэхёна: — алло? он звучал удивлённо. будто не ожидал моего звонка вообще. или очень давно. — привет, — я сказал тихо. голос дрогнул. я не знал, что сказать дальше. — что-то случилось? обычно не звонишь так поздно. он спрашивал с лёгкой тревогой в голосе. как будто сразу почувствовал, что я не просто так позвонил. может, угадал по интонации. я сглотнул, не зная как объяснить свою внезапную поездку. — я в тэгу. перед твоим домом. выйдешь гулять? на том конце снова повисла тишина. длинная. потом я услышал, как тэхён встаёт с кресла — шум ткани, шаги. он приближался к окну? за окном мелькнул силуэт. тэхён вышел на балкон — без куртки, в простой футболке. — ну ты даешь, вас в гости сколько звали — времени не находили, а тут… он выглядел уставшим, но не злым. просто изумлённым. спустя секунду дверь подъезда открылась — и я увидел его: он вышел во двор. он шёл медленно, в тапочках, с телефоном у уха. когда оказался в пяти шагах от машины — остановился. и просто смотрел на меня. без слов. наши глаза встретились. сколько лет прошло? четыре? пять? он выглядел старше, но всё таким же красивым — с теми же мягкими чертами лица. тэхён не сказал ни слова. он просто открыл дверь машины и сел рядом со мной. мы говорили. обо всём. о детях, о работе, о том, как изменилась наша жизнь. тэхён спрашивал про хаёна — с искренним интересом, а я рассказывал. потом разговор перешёл на нас. на то, что мы больше не виделись. и почему я вообще приехал сейчас. я не знал, как сказать ему правду — что скучал. что думал о нём каждый день. тэхён смотрел на меня в ожидании. и его глаза были такие же тёплые, как тогда много лет назад. он протянул руку и коснулся моего лица. осторожно, как будто проверяя — настоящий ли я. я не выдержал, простит меня бог. и поцеловал его. это был нежный, робкий поцелуй. как первый в жизни — неуверенный, с трепетом. тэхён замер на секунду, а потом ответил. мы целовались. медленно, как будто у нас есть вся вечность. в машине было тихо — только наши дыхания и шум сердец. тэхён пахнул мятной зубной пастой и чем-то домашним. мы не могли оторваться. это было как возвращение домой после долгого пути. он обнял меня, притянул ближе — и поцелуй стал глубже, страстнее. я забыл всё: про севоля, хаёна, про всю свою жизнь. нас накрыла волна чувств — таких сильных, что я не мог думать ни о чём другом. тэхён ласково поглаживал мои волосы, целуя уголки губ. а я не мог поверить, что решился на этот шаг в такой позорный период. его губы были мягкими. я не осмеливался их кусать, прислушиваясь к вдохам его аккуратного носа. дыхание грело мне щеки. тэхён отстранился на секунду — чтобы перевести дух. его глаза блестели в свете фонаря, щёки порозовели. он посмотрел на меня так как будто видел впервые. и снова потянулся к поцелую. это было как опьянение: его губы, тепло рук, запах кожи. время остановилось. мы могли бы сидеть так вечность — целоваться, дышать друг другом. тэхён вдруг прошептал между поцелуями: — я скучал. подушечками пальцев я гладил его уши, мягкие, донельзя интимные в этот момент. запал смелости который мною двигал, склонил мое лицо к его шее и я прильнул к ней губами. откинув сидения я принял свою измену перед мужем. юнхи уже нельзя было назвать малышкой. она выросла в девушку — стоящую на пороге со сложенными руками. её повзрослевшие глаза сканировали потрепанный вид отца. юнхи заметила всё. — что прямо в машине? она не выглядела шокированной, тянула хитрую улыбку и готова была засмеяться. — ну и ну, — протянула она с притворным удивлением. потом действительно рассмеялась: тихо, но очень искренне. — будь добра, поставь чайник, — несмотря на хрипоту в горле тэхён старался звучать серьезно. во мне приятно разливалась мысль, что я был причастен к потере его голоса. но мою уже взрослую юнхи это позабавило. — что-что? не разберу что говоришь. она нарочно усилила свою улыбку, делая вид, что не понимает. тэхён закатил глаза и прошёл в дом — к чайнику, а юнхи продолжала хихикать, кидаясь на меня с объятиями. она крепко сгребла меня, как маленькая — с той же детской силой и теплом. — я рада, что ты приехал, — прошептала она прямо в ухо. и я почувствовал: всё ещё есть кто-то, кто безусловно любит меня. — я тоже по тебе скучал, — искренне признался я. в руках она теперь ощущалась намного крупнее, и больше не пахла конфетами. она поцеловала меня в щёку и отстранилась, снова складывая руки на груди, которая внушительно выросла. — долго вас не было, — улыбнулась она, — я уже начала переживать, пока не увидела в окно как машина покачивается. — юнхи! — строго произнёс её отец. она замерла и покраснела, потом хихикнула снова — но уже тише. юнхи усадила меня за стол на кухне, получила от тэхёна несколько подзатыльников за ехидные глаза и уселась напротив. тэхён поставил перед нами чай. всё было тихо, уютно — как в раньше: запах чая, смешки юнхи и тёплый свет лампы над столом. я сидел, слушал их разговоры. юнхи рассказывала про школу, свои планы на будущее — она хотела стать врачом. тэхён внимательно слушал и иногда поддакивал. никто из них не спрашивал о севоле и моем сыне. будто они осознанно не поднимали тему. им было неловко спрашивать. особенно юнхи — она понимала, что если я здесь, если был с ее отцом в машине, значит не так все гладко, как я передавал по телефонным разговорам. тэхён пил чай, изредка поглядывая на меня поверх кружки. в комнате воцарилась неловкая тишина. — как хаён? — большой уже, — ответил я. юнхи оживилась: — сколько ему? четыре? — да, — подтвердил я. — а он помнит меня? — не думаю, — ответил я. она грустно улыбнулась. — я бы хотела с ним повидаться, — тихо сказала юнхи. тэхён кивнул в знак согласия. паром севоль наверное так или иначе затонул бы. мы разошлись тихо, как два человека, которые давно перестали понимать друг друга. севоль не протестовал — он знал: я ухожу к тэхёну. и это было очевидно ещё до оформления бумаг. после подписания документов я собрал вещи и вернулся в тэгу, оставив дом человек, когда-то сделавшему меня счастливым. хаён остался с севолем. он не понимал, почему я уезжаю — просто просил: — папа, ты же вернёшься? я пообещал ему. — я буду приезжать каждые выходные, — сказал я, приседая перед ним. хаён обнял меня за шею и заплакал. он не хотел отпускать. я поцеловал его в макушку, сжал в объятиях и долго не отпускал. а потом осторожно вырвался — и ушёл, пока не передумал. дверь за мной закрылась со щелчком. я шёл к машине, не оглядываясь. знал: если обернусь — развалюсь на месте. тэхён ждал меня в тэгу. машина заводилась тяжело — как будто даже она сопротивлялась этому решению. я сел, сжал руль и выдохнул. путь домой был долгим. очень долгим. по дороге я включил радио — что-то банальное, бессмысленное. музыка заглушала мысли. потребовалось двадцать шесть лет, чтобы то, что я носил в себе с двенадцати лет наконец-то выбралось наружу. и я приехал к тэхёну. к тому самому мальчику, который был моей первой любовью.