Просто так...

Скомороху голому, На потеху городу, Отрубают голову, Просто так... (Слова из песни) Лето в Москве выдалось душным, тяжелым, пропитанным запахом прелой соломы и смолы. Ливень, обрушившийся на город перед самым рассветом, не принес облегчения. Он лишь размесил дорожную пыль в густую, чавкающую грязь и ненадолго прибил вонь от живодерен, снова начавшую подниматься вместе с полуденным маревом. Небо над Кремлем висело низкое, белесое, точно гноящийся глаз. В такую погоду хорошо дышится только палачу — топор не скользит в мокрой от пота ладони, а голова скатывается с плахи особенно легко, будто кочан капусты. Лобное место облепили горожане. Зрелище обещали знатное: не вора ведут, не татя ночного, а скомороха, дерзнувшего оскорбить самого отца Амвросия. Правда, поп был пьян вдребезги, а золотой крест свой проиграл в зернь, но кто о том вспомнит? Кто осмелится сказать, что толстый священник, заложивший святыню за жбан медовухи, был выставлен на посмешище поделом? Москва молчала, крестилась и ждала крови. Крови язычника. Светозар шел босыми ногами по лужам, разбрызгивая мутную воду. Полностью обнаженный, лишенный даже исподней рубахи, которой обычно прикрывают срам осужденных, он был выставлен на потеху. Длинные волосы, мокрые, цвета темного меда, тяжелыми прядями облепили плечи и лопатки, не скрывая, а подчеркивая наготу. Грязь, летевшая из-под копыт и сапог, заляпала бедра, живот, запеклась коркой на оцарапанных коленях. Стрельцы, сопровождавшие парня, не церемонились, толкали в спину, заставляя спотыкаться, падать лицом в чавкающее месиво. — Гляди, гляди! Срамота-то какая! — визжала баба в зеленом платке, тыча пальцем в пах осужденного. — Бесстыжий! Ишь, чем природа одарила, а он им баб портить! Хохот накатывал волнами. Юродивый в веригах скакал вокруг, выкрикивая проклятия и размазывая сопли по щекам. Мальчишки свистели, купцы улюлюкали, и в этом море злобы и веселья тонул один-единственный тихий всхлип. Неждана стояла в первом ряду, у самого помоста. Младшая сестра скомороха, еще совсем девчонка, тоненькая, как тростинка, с русою косой ниже пояса. Пальцы, побелевшие от напряжения, вцепились в ворот посконной рубахи, будто душили саму себя. Слезы безостановочно текли по впалым щекам, капали на сарафан, на утоптанную землю, и ничего не могли изменить. Светозар заменил Неждане отца, не вернувшегося из Ливонского похода, и мать, умершую родами, когда девочка только делала первый вздох. Брат пел ей колыбельные на бересте, играл на дудке, пек в золе репу, брал последний кусок хлеба и отдавал ей, вечно голодной и худой. Брат рассказывал о старых богах, о солнце, которое умирает зимой и воскресает весной, о леших и водяных, населявших лес у реки. И вот теперь это солнце закатится навсегда под свист и глум. Упадет голова в корзину с опилками, и Москва забудет о скоморохе на следующий же день. А Неждана останется одна-одинешенька в целом свете. — Братик... — прошептала девушка разбитыми, искусанными в кровь губами. — Сокол мой ясный... Светозар, будто услышав, повернул голову. Серые, прозрачные, словно дождевая вода, глаза встретились с заплаканными глазами сестры. В глубине зрачков не было ни мольбы о пощаде, ни животного ужаса, только бесконечная, выжигающая душу усталость и немой приказ: "Не смотри, отвернись". Он даже попытался улыбнуться, но вышло лишь жалкое подобие оскала. Губы, красиво очерченные, пересохли, в уголке запеклась кровь: стражник выбил зуб еще в застенке. На эшафоте, нависая глыбой, ждал палач. Здоровенный мужик с окладистой бородой, в которой застряла хлебная крошка. Рубаха на груди расстегнута, являя могучий торс, поросший черным волосом. Рукава закатаны до локтей, и на правой руке, той, что держит топор, вздулись жгуты синих вен. Орудие свое палач любил — лезвие сияло, напоенное маслом, рукоять была обмотана сыромятной кожей, потемневшей от пота сотен казненных. Опытный заплечных дел мастер не смотрел на толпу, не вслушивался в оскорбления. Взгляд маленьких, заплывших жиром глаз был прикован к шее жертвы. Палач прикидывал, как лучше ударить — с наскоку или с оттягом, чтобы перерубить позвонки с одного раза. Светозара грубо бросили на колени перед плахой. Парень ударился о мокрое дерево грудью, почувствовал запах застарелой крови, сладковатый и тошнотворный. Мокрые волосы с плеч свесились вперед, закрывая лицо. Связанные за спиной руки затекли, веревка врезалась в запястья. Приговоренный язычник ощущал каждую занозу, впившуюся в голый живот, каждую каплю пота, катившуюся по позвоночнику. Он не молился. Ни Христу, которому не верил, ни Перуну, который не спас. Просто ждал, когда тяжелая сталь оборвет нить жизни. Палач шагнул ближе, уперся сапогом в край колоды. Топор взлетел, примеряясь, привычно лег в ладонь. Мышцы на спине убийцы напряглись, готовые разрядиться смертоносным ударом. — Остановись! Голос разрезал гомон, как раскаленный нож масло. Негромкий, но властный, с чужеземной мягкостью выговора, заставляющей каждое слово звучать весомо. Толпа взволнованно качнулась и дружно обернулась. Сквозь людскую кашу, раздвигая зевак, как колосья во ржи, шел мужчина. Не московит, сразу видно, уж больно ладно скроен, без мешковатости и грузности. Черный камзол из дорогого венецианского бархата облегал стройную, поджарую фигуру, белоснежный фигурный воротник, плотный и жесткий, обрамлял шею, подчеркивая бледную, чистую кожу. Лицо правильное, словно сошедшее с античной камеи: прямой нос, высокий лоб, твердый подбородок. На голове черный берет с алым пером, из-под которого выбивались тяжелые, вьющиеся волосы цвета темного каштана. Но главное — глаза. Черные, глубокие, как беззвездная южная ночь, они смотрели на мир с выражением спокойной, знающей печали. Антонио, сын Генуи, приехавший в дикую Московию по торговым делам и застрявший здесь, шел к эшафоту, чуть прихрамывая, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Иноземец не впервые видел казнь. Но сейчас что-то дернуло Антонио выйти, что-то пронзило сердце острой иглой при взгляде на эту нагую, заляпанную грязью фигуру, на эти мокрые медовые пряди, рассыпавшиеся по окровавленному дереву. Язычник? Пусть. Скоморох? Тем лучше. Красота, дерзкая и обреченная, заслуживала иной участи, нежели стать объедком для воронья. Генуэзец остановился напротив плахи, поднял глаза на палача. Тот замер с занесенным топором, глупо моргая. Взгляд заплечных дел мастера наткнулся на два черных колодца и увяз в них, как муха в меду. — Сто золотых дукатов, — произнес Антонио, и каждое слово падало в тишину тяжелым золотым дождем. — Выкуп. За этого человека. Просто так. Он указал тростью на Светозара. Толпа ахнула. Сто золотых! Это цена целой деревни с крестьянами, это сундук соболей, это выкуп боярской дочери! Какой-то иноземный щеголь швыряет бешеные деньги за жизнь грязного гудошника? Палач опустил топор. Сотник, главный над казнью, уже подбирал с земли брошенный к ногам дукат, пробуя монету на зуб. Золото. Чистое золото! И спорый мешочек в руке чужестранца сулил еще много таких кругляшей. Светозар, все еще стоя на коленях, медленно поднял голову. Взгляд, мутный, почти потухший, наткнулся на черный силуэт. Сначала парень не понял. Примерещилось..Морок перед смертью, но фигура была слишком реальной, слишком четкой, каждый стежок на камзоле, каждая каштанная прядь, выбившаяся из-под берета. Сердце скомороха, уже приготовившееся замереть, пропустило удар и понеслось вскачь, разгоняя по жилам горячую, обжигающую кровь. Антонио смотрел на осужденного, и в его непроглядных глазах творилось нечто странное. Печаль уходила, сменяясь чем-то темным, собственническим. Взгляд скользил по нагому телу с пристальностью знатока, от острых ключиц, перемазанных грязью, до впалого живота, судорожно вздымающегося при каждом вздохе, до бедер, на которых темнели синяки, оставленные грубыми руками стражи. Генуэзец видел не жалкого казнимого. Антонио видел сокровище, найденное в куче мусора, дикого сокола, которого можно приручить. — Развяжите его! — снова приказал иноземец, в голосе прорезалась сталь, не терпящая возражений. Стрелец, подчиняясь кивку сотника, разрезал веревки на запястьях Светозара. Парень попытался подняться, но затекшие ноги не держали. Скоморох качнулся, начал падать с помоста в толпу. Однако тело вопреки ожиданиям не ударилось о твердую землю. Сильные руки подхватили Светозара, прижав к сильной груди. От спасителя пахло лавандой и чем-то пряным, незнакомым, тревожащим. — Тихо, — прошептал Антонио по-русски, наклонившись к самому уху спасенного. Горячее дыхание обожгло кожу юноши. — Теперь ты в безопасности. Светозар невольно вздрогнул. Откуда появился здесь этот чужак? И почему же тогда внутри, там, где раньше плескался только липкий страх, начал разгораться пожар? Скоморох поднял лицо и встретился с бездонной чернотой глаз незнакомца. Губы генуэзца дрогнули, изогнулись в странной, загадочной полуулыбке. — Как твое имя? — Светозар... — выдохнул парень пересохшими губами. — Светозар, — повторил Антонио, пробуя звучание на язык. Получилось мягко, певуче. — Несущий свет. Хорошее имя для язычника. Мое — Антонио. Запомни его, Светозар. Черный плащ, отороченный серебристым мехом, упал на плечи скомороха, скрывая наготу от жадных, разочарованных глаз толпы. Неждана, все еще стоявшая у эшафота, смотрела на происходящее широко распахнутыми глазами. Слезы высохли, оставив на щеках соляные дорожки. Девушка видела, как чужак обнимает брата, видела эту странную нежность в движениях иноземца. И сердце Нежданы, наполнившееся было надеждой, снова сжалось от смутного, неясного предчувствия. Из одной ли беды Светозар попал в другую? Антонио, поддерживая спасенного за талию, повел парня прочь от Лобного места. Толпа расступалась перед черным камзолом, как море перед Моисеем. В спину летели проклятия и грязные шутки. Кто-то злобно крикнул про «нехристей», кто-то засмеялся, но в смехе слышалась зависть. Зависть к тому, у кого есть сто золотых, чтобы вот так, швырнуть их в грязь за жизнь какого-то голодранца. Уже у распахнутой дверцы возка генуэзец остановился. Взял подбородок Светозара в пальцы, властно, но не грубо. Заглянул в серые, затуманенные болью и непониманием глаза. — Ты боишься, — констатировал Антонио. — Правильно. Я купил тебя, Светозар. Твою жизнь, твое тело, твою душу, если пожелаю. Но, — палец в перчатке провел по разбитой губе, собирая капельку крови, — я не палач! И жизнь твоя теперь в безопасности. Светозар молчал, сил говорить не осталось. Да и что сказать человеку, который вырвал тебя из лап смерти, чтобы заточить в клетку из бархата и золота? Скоморох чувствовал только, как дрожит всем телом, и дрожь эта совсем не от холода. От близости этого странного, пугающе красивого чужеземца с глазами, обещавшими то ли рай, то ли ад. Дверца возка захлопнулась, отрезав двух мужчин от московского лета, от грязи, от гомона и от плачущей у эшафота девушки с русой косой. Кони тронули, унося скомороха и его спасителя в глубину кривых улочек, туда, где за высоким забором стоял дом генуэзца — каменный, с узкими окнами-бойницами. А на Лобном месте жизнь продолжалась. Палач, кряхтя, опустил топор, сплюнул под ноги и пошел прочь к кабаку, залить досаду. Толпа рассасывалась, теряя интерес. И только Неждана осталась стоять, глядя вслед удаляющемуся возку, и шептала старый заговор-оберег, которому научил ее брат. Тот самый, где лесные духи укрывают путника от беды, а ветер уносит след. Но лесные духи молчали. Молчало небо. Говорило только золото на языке, понятном всем.