Искушение

Глава 10. Эхо День, наступивший вслед за ночью новолуния, тянулся медленно и бесформенно, как выздоравливание после долгой, изнурительной болезни, — часы ползли, цепляясь друг за друга, а свет за окном, серый и невыразительный, казалось, вообще не менялся с рассвета до сумерек, словно само солнце, утомлённое ноябрьской промозглостью, решило не подниматься высоко над горизонтом и ограничилось лишь формальным присутствием на небосводе. Корделия, всё ещё закутанная в плед и всё ещё бледная до прозрачности, сидела в своём кресле у камина и молча наблюдала за тем, как Вэлиан хозяйничает в её комнате с той же непринуждённой, почти собственнической уверенностью, с какой он делал здесь всё последние три недели, — и если вчера это показалось бы ей возмутительным нарушением всех мыслимых границ, то сегодня, после всего пережитого, она не находила в себе сил для возмущения. Она вообще мало что находила в себе сегодня. Тело всё ещё болело — глухо, настойчиво, как отголосок далёкого шторма, который уже ушёл за горизонт, но всё ещё посылает на берег высокие, пенистые волны, разбивающиеся о камни. Мысли текли медленно, неохотно, словно замёрзшая патока, и ей приходилось прилагать усилия, чтобы удержать их в связном порядке. Единственное, что оставалось острым и ясным, — это память о прошедшей ночи: о судорогах, о боли, о призраке Изольды, вставшем из её груди, как туман встаёт над болотом, и — о нём. О шуте, который нарушил её правило, вошёл в комнату, видел её в самом унизительном, самом беззащитном, самом страшном состоянии — и не ушёл. Не испугался. Не отшатнулся с тем брезгливым ужасом, с каким люди обычно реагируют на чужое страдание, когда оно слишком неприглядно и слишком неудобно для созерцания. Он остался. Он сидел рядом, на холодном каменном полу, и говорил с ней — о море, о чайках, о какой-то невыносимой ерунде, которая в тот момент была единственным, что удерживало её рассудок от окончательного погружения в бездну. И когда она, уже на грани забытья, нащупала его руку и попросила не уходить, — он не ушёл. Теперь, при свете дня, она не знала, что делать с этим знанием. Оно лежало где-то внутри — тяжёлое, горячее, немного пугающее, — и требовало ответа, которого она пока не могла дать. — Ты опять смотришь на меня, как на привидение, — заметил Вэлиан, не оборачиваясь от стола, где он нарезал хлеб с той же точностью движений, с какой обычно метал кинжалы. — Я, конечно, понимаю, что после вчерашнего ты имеешь право смотреть на меня как угодно, включая взгляды, обещающие скорую и мучительную смерть. Но этот конкретный взгляд какой-то… задумчивый. Я начинаю нервничать. — Ты никогда не нервничаешь, — ответила она, и её голос, хотя всё ещё хрипловатый после ночных криков, постепенно обретал привычную интонацию — ту самую, балансирующую на грани между насмешкой и усталой нежностью, которую он успел изучить за эти недели до последнего оттенка. — Я нервничаю, когда ты молчишь, — он повернулся к ней, держа в одной руке нож, а в другой — надрезанную буханку, и вид у него был до того домашний и неуместный в этой мрачной башне, что Корделия невольно почувствовала, как уголки её губ ползут вверх. — Твоё молчание — это самое страшное оружие, принцесса. Когда ты говоришь, я знаю, что ты думаешь. Когда ты молчишь, я воображаю самое худшее. — И что же ты воображаешь? — Что ты придумываешь, как избавиться от меня, — он положил нож и буханку на стол и вытер руки о передник, который невесть где раздобыл и который делал его похожим на трактирщика, а не на шута. — Что ты решила, будто я видел слишком много, и теперь меня нужно устранить. Или того хуже — что ты жалеешь о том, что я вошёл. Корделия помолчала, глядя на языки пламени, пляшущие в камине, и на тени, которые они отбрасывали на каменные стены, — обычные, живые, тёплые тени, совсем не похожие на ту тьму, что пряталась внутри него. — Я не жалею, — сказала она наконец, и каждое слово далось ей с тем особым усилием, какое бывает нужно, чтобы признать нечто, что ты долго отрицала. — Ты нарушил правило. Ты видел то, чего не должен был видеть. Но я не жалею. Никто никогда не видел меня такой. Никто никогда не оставался рядом. И я… — она запнулась, подбирая слово, которое было бы правдивым, но не слишком уязвимым, — я ценю это. — Ты ценишь это, — повторил он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на благоговение, смешанное с изумлением. — Моя принцесса только что признала, что я ей небезразличен. Кто-нибудь запишите эту дату в анналы. Это исторический момент. — Я сказала «ценю», — поправила она, но в её голосе уже не было прежней стали. — Это не то же самое, что «небезразличен». — Для тебя — то же самое, — он улыбнулся, и на этот раз улыбка была той самой — наглой, невыносимой, нежной, — от которой у неё всегда сбивалось дыхание, хотя она ни за что не призналась бы в этом. — Ты выражаешь свои чувства через колкости и яд, как змея, которая вместо укуса дарит цветы. «Ценю» в твоём исполнении звучит как «ты важен для меня» в исполнении обычных людей. Я научился переводить. — Ты слишком много о себе воображаешь. — Я шут. Воображение — это моя работа. Она покачала головой и потянулась за книгой, которую он украл для неё несколько дней назад, — тем самым сборником легенд, к которому она до сих пор не притронулась как следует, потому что все последние дни были заняты ожиданием новолуния и подготовкой к нему. Теперь, когда новолуние осталось позади, у неё появилось странное, почти забытое чувство — чувство свободного времени, которое не нужно тратить на страх и подсчёт дней. И хотя она знала, что следующее новолуние наступит ровно через двадцать девять суток, а вместе с ним вернутся боль, и судороги, и голоса мёртвых, и призрак Изольды, — прямо сейчас она позволяла себе не думать об этом. Вэлиан тем временем закончил нарезать хлеб, заварил свежий чай (мята, как всегда, потому что мята стала их ритуалом, их неизменным спутником, их молчаливым союзником) и уселся в своё кресло напротив неё. Некоторое время они провели в молчании — он потягивал чай и бросал на неё короткие, почти незаметные взгляды, а она читала легенду о Птице-Первопроходце, которая, согласно древнему сказанию, принесла в мир первый огонь и поплатилась за это собственными крыльями. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — спросила она вдруг, не отрывая глаз от страницы. — После чего? — После всего этого. После башни. После регента. После приёма. После того, как наша игра закончится. Вэлиан отставил чашку и задумался — по-настоящему задумался, что случалось с ним нечасто, потому что большую часть времени он предпочитал думать на ходу и не задерживаться на мыслях, которые могли бы оказаться неприятными. — Я не думаю о том, что будет после, — признался он наконец. — Я слишком долго жил в мире, где «после» могло не наступить вообще. Смертники не планируют будущее, принцесса. Они планируют только ближайшие сутки. Иногда — ближайший час. Иногда — ближайший удар сердца. Это входит в привычку, от которой трудно избавиться. — Но сейчас ты не смертник, — она подняла глаза от книги и посмотрела на него с тем выражением, которое он не мог расшифровать до конца: в нём смешивались вызов, любопытство и какая-то затаённая, ещё не осознанная надежда. — Ты союзник. Ты шут. Ты моя, — она снова запнулась, но затем, преодолев себя, закончила, — моя головная боль. У тебя теперь есть будущее. Хотя бы теоретически. — Теоретически, — согласился он, пробуя это слово на вкус, как пробуют незнакомое вино, прежде чем решить, стоит ли его пить. — Теоретически у меня есть будущее, в котором я остаюсь жив после окончания месяца. Если ты не сломаешься. Если регент не казнит меня. Если северные лорды не развяжут войну. Если то, что сидит во мне, не вырвется наружу и не уничтожит всё живое в радиусе мили. Слишком много «если», моя принцесса. Я предпочитаю не загадывать. — А если бы ты всё-таки загадал? — она настаивала с тем особым, тихим упорством, какое бывает у неё, когда она действительно хочет получить ответ, а не просто поддерживает разговор. — Если бы ты позволил себе представить, что всё закончится хорошо. Что бы ты сделал? Он долго молчал, глядя на огонь и рассеянно покручивая в пальцах пустую чайную чашку, которая поблёскивала в свете камина, как драгоценный артефакт. — Я бы хотел увидеть море, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тише и мягче, чем обычно, как будто он рассказывал секрет, который долго хранил под замком. — Не то море, которое я видел в детстве, — я его почти не помню, только обрывки, только запах соли и крики чаек, — а настоящее море. Южное. Тёплое. Где вода прозрачная до самого дна, и волны набегают на песок с таким звуком, будто мир дышит. Я никогда не видел такого моря. Только слышал о нём от одного старого моряка, с которым сидел в камере смертников. Он говорил, что нет ничего прекраснее рассвета над южным морем. Я хотел бы это проверить. Корделия отложила книгу и подалась вперёд, опираясь локтями на колени и приближая лицо к огню, который рисовал на её бледной коже золотые узоры. — Я никогда не видела моря, — сказала она задумчиво. — Только на картах. Только в книгах. Мой отец обещал отвезти нас с Изольдой в южные провинции, когда мы были детьми. Но началась война. Потом — мор. Потом — заговор. А потом Изольда умерла, и все обещания умерли вместе с ней. — Значит, — произнёс Вэлиан, и в его голосе зазвучала та особенная, мягкая настойчивость, которая появлялась у него всегда, когда он собирался сказать что-то важное, — у нас есть общая цель. Выбраться из этой башни. Свергнуть регента. Вернуть тебе трон. А потом — поехать к морю. Ты и я. И никаких проклятий, никаких новолуний, никаких теней. Просто песок, волны и чайки, которые кричат, как сумасшедшие. — Ты забыл про Предвечный Мрак, который живёт у тебя внутри, — напомнила она. — Я не забыл. Я просто надеюсь, что он любит море так же сильно, как я. Она фыркнула — тот самый короткий, сухой смешок, который был единственной формой смеха, какую она позволяла себе в его присутствии, — и снова взялась за книгу, но теперь читала с меньшим усердием, потому что её мысли то и дело возвращались к тому, что он сказал. Море. Рассвет над водой. Чайки. И никаких проклятий. Картина была до того невероятной, до того недостижимой, что она казалась не мечтой, а миражом, — но Корделия, которая три года не позволяла себе мечтать ни о чём, кроме смерти, внезапно почувствовала, как внутри у неё что-то шевелится. Что-то похожее на надежду. Дни после новолуния потекли быстрее, чем она ожидала. Организм, привыкший к ежемесячным пыткам, восстанавливался с той же неумолимой, почти механической эффективностью, с какой заживают раны у диких зверей, — к исходу третьего дня Корделия уже могла ходить по комнате без посторонней помощи, к исходу пятого — вернулась к своим обычным занятиям, а к исходу шестого — почти забыла о том, что всего неделю назад лежала на каменном полу и звала мёртвую сестру. Почти — но не совсем. Потому что теперь между ней и Вэлианом установилось нечто новое — не та осторожная, колючая игра, в которую они играли первые недели, а нечто более глубокое, более молчаливое, более интимное. Он больше не называл её «моя рыжая катастрофа» с той же частотой, что раньше, — теперь в его обращениях проскальзывало что-то собственническое, почти нежное, хотя он по-прежнему облекал это в наглые, вызывающие формулировки, от которых у неё каждый раз сводило скулы. Она больше не огрызалась с той же ядовитой резкостью — теперь в её колкостях было больше тепла, чем яда, и он это замечал, хотя имел такт не комментировать. Они всё так же пили чай с мятой. Всё так же сидели у камина долгими ноябрьскими вечерами, когда дождь барабанил по стеклу, а ветер выл в печной трубе, как призрак давно умершего пса. Всё так же обменивались шпильками и колкостями, которые теперь звучали не как дуэль, а как танец, — сложный, изящный, полный недосказанностей и намёков, понятных только им двоим. Но теперь в этом танце появился новый элемент — доверие, которое росло медленно и неумолимо, как мох между камней, и которое ни один из них не решался назвать по имени. На седьмой день после новолуния — и за два дня до приёма, на котором Корделия должна была предстать перед северными лордами, — Вэлиан пришёл в башню позже обычного. Когда дверь наконец отворилась, Корделия, сидевшая с книгой в своём кресле, подняла голову — и едва не выронила фолиант из рук. Вэлиан был одет иначе. Не в лоскутный камзол шута, не в дурацкий наряд с бубенцами, который он носил все эти недели, а в тёмно-синий, почти чёрный дублет из добротного бархата, расшитый серебряной нитью по вороту и обшлагам. Сапоги остались те же — высокие, с бубенцами, — но теперь они смотрелись не как часть шутовского костюма, а как странный, но осознанный аксессуар. Чёрные кудри были приглажены назад и собраны в низкий хвост, открывая лицо — то самое лицо, которое она изучила до последней чёрточки за последний месяц, но которое сейчас казалось новым, незнакомым, почти пугающим в своей суровой, хищной красоте. — Что это? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы. — Мой новый наряд, — он покрутился на месте, демонстрируя обновку с той же дурацкой непосредственностью, с какой делал всё, что угодно, — но Корделия заметила, что его плечи под дорогим бархатом выглядят ещё шире, а кинжал на поясе смотрится не как аксессуар шута, а как оружие телохранителя. — Регент решил, что на приёме я должен выглядеть прилично. Цитирую: «Ты — отражение моей власти, шут. Если ты выглядишь как оборванец, значит, моя власть — это власть над оборванцами». Пришлось подчиниться. — Ты похож на… — она запнулась, подбирая слово, и её пальцы, сжимавшие книгу, побелели на костяшках. — На кого? — он приподнял бровь, и в его голубых глазах заплясали те самые искры, которые она так хорошо изучила за последние недели. — На лорда, — закончила она неохотно. — На человека, который родился во дворце, а не на соляных копях. — Это комплимент? — Это наблюдение. — Для тебя комплимент — это когда ты не называешь меня «недопсом», — он прошёл в комнату, и его сапоги с бубенцами издали мелодичный перезвон, который в этом наряде звучал почти вызывающе. — Так что «лорд» — это определённо прогресс. Я запишу это в свой дневник достижений. — У тебя есть дневник? — Нет, но ради такого случая я его заведу. Она покачала головой и снова уткнулась в книгу, но теперь уже точно не могла сосредоточиться на тексте, потому что её мысли то и дело возвращались к тому, как он выглядит в этом новом наряде. Дело было не в красоте — хотя он был красив, она давно это признала, — а в чём-то другом. В чём-то, что этот дублет и эта причёска и эти серебряные нити проявляли с беспощадной ясностью: он не был просто шутом. Он никогда не был просто шутом. Под маской наглого паяца, под шрамами и клеймом, под тенью Предвечного Мрака, которая пряталась в его груди, скрывался человек, способный стоять на равных с лордами и королями, — и если он до сих пор этого не делал, то лишь потому, что не считал нужным. — Через два дня приём, — сказала она, откладывая книгу в сторону и возвращаясь мыслями к насущному. — Ты готов? — Я всегда готов, моя принцесса, — он опустился в кресло напротив и закинул ногу на ногу с той же ленивой грацией, что и всегда. — Вопрос в другом: готова ли ты? Ты не выходила из этой башни три года, если не считать того маленького променада в тронный зал. Теперь тебе придётся провести целый вечер среди придворных, которые считают тебя убийцей, ведьмой и проклятием рода. И улыбаться. И делать вид, что с тобой хорошо обращаются. И не пытаться убить регента. Последнее — самое сложное, я полагаю. — Ты прав, — она поджала губы. — Не пытаться убить регента будет сложно. Но я справлюсь. У меня есть опыт. — Опыт в том, чтобы не убивать людей? — Опыт в том, чтобы ждать, — она посмотрела на него долгим, тёмным взглядом, в котором на мгновение промелькнула та самая древняя, ведьмовская глубина, что пугала придворных и заставляла стражников креститься. — Я ждала три года, Вэлиан. Я могу подождать ещё один вечер. — А потом? — А потом мы начнём действовать, — она поднялась с кресла и подошла к окну, где ноябрьские сумерки уже начали сгущаться за свинцовыми переплётами. — Северные лорды — это ключ. Если они всё ещё верны моему роду, если лорд Кайрен действительно хочет видеть меня на троне, — у нас появится армия. А с армией можно сделать многое. — Например? — Например, свергнуть регента, — она обернулась к нему, и в её глазах горел тот самый огонь, который он видел в ночь полнолуния, — яркий, опасный, неукротимый. — Вернуть трон. Восстановить справедливость. Отомстить за Изольду. — Звучит как план, — он улыбнулся, но на этот раз в его улыбке было больше предвкушения, чем насмешки. — Мне нравится этот план. Особенно та часть, где мы свергаем регента. Я давно хотел посмотреть, как он выглядит, когда его лицо перестаёт быть тухлой рыбой и становится просто тухлятиной. — Ты невыносим. — Я знаю. Но именно это тебе во мне и нравится. Она ничего не ответила, но он снова заметил, как уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, — и этого было достаточно. До приёма оставалось два дня. А после приёма — кто знает? Может быть, начнётся новая глава этой истории, в которой уже не будет ни башни, ни заточения, ни бесконечного ожидания новолуния. Может быть, начнётся что-то большее — что-то, ради чего стоило пройти через все эти муки, все эти ночи, все эти слова, брошенные как вызов и возвращённые как эхо. За окном сгущались сумерки, и где-то далеко, за много миль от этой башни, волны южного моря набегали на песок с тем самым звуком, похожим на дыхание мира. Ни Корделия, ни Вэлиан ещё не знали, услышат ли они его когда-нибудь. Но впервые за долгое время у них появилось то, ради чего стоило попытаться.