Искушение

Глава 19. Суд теней Утро после демонстрации в тренировочном дворе выдалось морозным и ясным — одним из тех декабрьских утр, когда солнце, низко висящее над горизонтом, заливает замок холодным, серебристым светом, от которого снег на крышах кажется россыпью бриллиантов, а воздух, колючий и чистый, пахнет дымом, хвоей и ожиданием перемен. Принц Леандр объявил о своём отъезде за завтраком — и объявил с той же безупречной вежливостью, с какой делал всё на протяжении своего визита, но Корделия, наученная горьким опытом придворной жизни, сразу уловила в его тоне нечто, чего не было прежде: не разочарование и не обиду, а скорее холодную, расчётливую переоценку, как у игрока, который обнаружил, что карты на столе лежат не так, как он предполагал, и теперь лихорадочно прикидывает новую стратегию. — Ваше Высочество, я восхищён вашей силой, — произнёс он, поднимая прощальный бокал с подогретым вином и глядя на неё своими голубыми глазами, в которых больше не было прежнего самодовольства, но появилось что-то иное — опасное, как невидимый подводный камень. — Ваша магия воистину впечатляет. Однако должен заметить: магия, какой бы могущественной она ни была, не может заменить надёжных союзников. Южный альянс всегда открыт для тех, кто ищет дружбы. Но дружба, увы, должна быть взаимной. — Дружба, принц Леандр, — ответила Корделия, сидевшая во главе стола и чувствовавшая, как Вэлиан, стоявший за её плечом, чуть подался вперёд при этих словах, — не измеряется брачными контрактами. Я ценю ваш визит. Я ценю внимание Южного альянса. Но мой трон пока не нуждается в подпорках. Принц улыбнулся — тонко, холодно, — и откланялся. Его свита покинула замок спустя час, и когда последний всадник в бело-золотом плаще скрылся за воротами, Корделия наконец позволила себе выдохнуть. — Он не сдался, — заметил Вэлиан, провожая взглядом удалявшуюся кавалькаду. — Он просто перегруппировывается. — Я знаю, — она опёрлась ладонями о каменный подоконник и прикрыла глаза на мгновение, чувствуя, как морозный воздух холодит разгорячённое лицо. — Но сейчас у меня нет времени на южных принцев. Через три дня — суд над регентом. И это важнее. Суд над бывшим регентом, назначенный на третий день после отъезда принца, стал событием, которого ожидал весь замок, — и не только замок: весть о том, что человек, правивший королевством три года, предстанет перед законом, разлетелась по окрестным землям с быстротой степного пожара, и уже за день до заседания во внутреннем дворе начали собираться люди — крестьяне из ближних деревень, купцы, чьи караваны застряли в городе из-за снегопадов, и просто любопытные, желавшие своими глазами увидеть, как вершится история. Корделия распорядилась пускать в зал всех, кто поместится, — не из жажды зрелища, а потому, что понимала: правосудие, совершённое за закрытыми дверями, всегда будет вызывать сомнения. Правосудие, совершённое открыто, не оставляет места для сплетен. Тронный зал, ещё недавно бывший ареной для балов и приёмов, превратился в судебную палату. В центре, на возвышении, стояло кресло для Корделии — не трон, а именно кресло, потому что она хотела подчеркнуть, что сегодня она не королева, а верховная судья, представляющая закон, а не собственную волю. По бокам расположились члены Малого совета и приглашённые лорды — северные и южные, — и среди них молодой Кайрен, чьё присутствие было молчаливым напоминанием о том, что его отец, возможно, стал последней жертвой подсудимого. Отдельное место было отведено для писаря, который должен был записывать каждое слово заседания для последующего архивирования. Регента ввели под стражей — четверо гвардейцев в полном облачении, — и он выглядел именно так, как может выглядеть человек, проведший две недели в подземной темнице: осунувшийся, бледный до синевы, с тёмными кругами под глазами и волосами, в которых, казалось, прибавилось седины. Но когда его вывели в центр зала и поставили перед судейским креслом, он вскинул голову и обвёл собравшихся тем самым цепким, маслянистым взглядом, который Корделия так хорошо помнила, — и в этом взгляде не было ни раскаяния, ни страха. Только холодное, непримиримое презрение человека, который считает, что с ним поступили несправедливо, и не допускает мысли, что он сам мог быть несправедлив к другим. — Ты можешь сидеть, — произнесла Корделия, когда его подвели к скамье для подсудимых. — Твоё здоровье, насколько мне докладывали, оставляет желать лучшего. — Твоя забота трогательна, племянница, — отозвался он, и его голос, хотя и ослабленный заточением, всё ещё сохранял ту же вкрадчивую, ядовитую интонацию, которая когда-то заставляла придворных дрожать. — Но я предпочту стоять. Чтобы смотреть тебе в глаза, пока ты будешь оглашать приговор, который, я уверен, уже давно готов. — Приговор будет оглашён только после того, как все доказательства будут рассмотрены, — ответила она ровно. — Это суд, а не расправа. — Суд, — он усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем насмешки. — Суд, на котором судья — та самая женщина, которую я, по твоим словам, несправедливо обвинил в убийстве. Как это называется? Беспристрастность? — Это называется законной преемственностью, — произнёс один из членов совета, лорд-канцлер, сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. — Вы были регентом, но вы не были королём. Её Высочество — законная наследница. И она имеет право вершить суд. Регент не ответил — лишь скрестил руки на груди и приготовился слушать. Обвинение зачитывал молодой, но уже известный своим красноречием королевский прокурор, которого Корделия назначила специально для этого процесса, — человек с голосом, звучавшим как колокол, и с манерой излагать факты, которая не оставляла места для двусмысленностей. Одно за другим он представлял доказательства, собранные покойным лордом Кайреном и дополненные показаниями свидетелей, найденных уже после переворота: показания слуги, видевшего регента в саду в ночь убийства Изольды; показания придворного мага, подтвердившего, что заклинание, погубившее младшую принцессу, было тёмным и не принадлежало Корделии; показания бывшего начальника стражи, который под присягой признался, что регент лично приказал ему подбросить в покои Корделии улики, указывавшие на её причастность; и, наконец, копия письма, написанного рукой самого регента, в котором он требовал от своих агентов «убрать младшую принцессу, пока старшая не начала задавать вопросы». Каждое доказательство, каждое свидетельство, каждое прочитанное вслух слово падало в тишину зала, как камень в воду, расходясь кругами смысла и вызывая у собравшихся глухой, нарастающий ропот. Придворные, ещё недавно кланявшиеся регенту, теперь смотрели на него с ужасом и брезгливостью, как смотрят на змею, которую только что обнаружили в собственной постели. Северные лорды, сидевшие в первом ряду, хранили суровое молчание, но их глаза горели мрачным удовлетворением. А молодой Кайрен, чьи пальцы, лежавшие на коленях, побелели от напряжения, смотрел на регента с той особенной, затаённой яростью, какая бывает только у сына, потерявшего отца. Когда прокурор закончил и сел на своё место, в зале повисла та самая звенящая тишина, которая предшествует либо буре, либо приговору. Корделия поднялась со своего кресла — и все взгляды обратились к ней. — У вас есть что сказать в свою защиту? — спросила она, глядя на регента. Тот долго молчал, и в этом молчании было больше достоинства, чем во всех его прежних речах. Затем он поднял голову и посмотрел на неё — не с ненавистью, а с какой-то странной, усталой обречённостью. — Ты хочешь правды, Корделия? — произнёс он тихо, и его голос, лишённый прежней маслянистости, прозвучал почти человечно. — Правда в том, что я не хотел убивать Изольду. Она была ребёнком. Она не сделала мне ничего плохого. Но твой отец — твой слабый, безвольный отец — поставил меня перед выбором: либо я устраняю наследницу, которая мешала моим планам, либо мои враги устраняют меня. Я выбрал себя. Я всегда выбирал себя. И да, я подставил тебя. Потому что ты была опасна — своей магией, своим умом, своим упрямством. Ты была угрозой, которую я не мог контролировать. И я запер тебя в башне, надеясь, что ты сломаешься. Но ты не сломалась. — Он замолчал, перевёл дыхание и добавил с кривой, горькой усмешкой: — И теперь я здесь. — Вы убили мою сестру, — произнесла Корделия, и её голос дрогнул лишь на самую малость, на ту долю секунды, которую заметил только Вэлиан, стоявший на своём обычном месте в тени за её креслом. — Вы убили лорда Кайрена. Вы пытались убить меня — не физически, но вы пытались уничтожить мою душу, мою волю, мою репутацию. Вы отняли у меня три года жизни. И вы ждёте прощения? — Я не жду прощения, — ответил регент. — Я жду приговора. Корделия медленно опустилась обратно в кресло. Её пальцы, лежавшие на подлокотниках, чуть дрогнули, но голос, когда она заговорила, был твёрдым и ясным. — За убийство принцессы Изольды, за убийство лорда Кайрена, за государственную измену и многочисленные злоупотребления властью вы приговариваетесь к пожизненному заключению. В той самой башне, в которой вы держали меня. Вы проведёте там остаток своих дней. Без слуг. Без роскоши. Без надежды на освобождение. Регент медленно кивнул — не соглашаясь, но принимая, — и стража вывела его из зала. И когда тяжёлые двери закрылись за ним, Корделия впервые за всё заседание позволила себе прикрыть глаза и выдохнуть. Вечером того же дня, когда суета, сопровождавшая суд, улеглась, а замок постепенно погрузился в тишину, она сидела в библиотеке — не в той, что была в башне, а в большой королевской библиотеке, куда раньше не имела доступа, — и рассеянно перелистывала страницы старинного фолианта, посвящённого истории магических проклятий. Вэлиан нашёл её там уже далеко за полночь: она сидела, поджав ноги, в огромном кожаном кресле у камина, и её рыжие волосы, распущенные и растрёпанные, огненным ореолом обрамляли бледное, усталое лицо. — Ты должна спать, — сказал он, опускаясь в кресло напротив и ставя на стол чашку с мятным чаем, которую он каким-то образом умудрился принести с собой. — Завтра очередной приём. Потом совет. Потом ещё что-то, что я забыл, потому что твой секретарь говорит слишком быстро. — Я не могу спать, — ответила она, не отрывая глаз от страницы. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо. Не злое. Не торжествующее. Просто… усталое. Как будто он сам ждал этого приговора. — Возможно, ждал, — Вэлиан пожал плечами. — Он знал, что проиграл. Знал с того самого момента, как ты вошла в тронный зал с пергаментом в руке. Иногда поражение — это облегчение. Даже для такого человека, как он. Она подняла на него глаза, и в их зелёной глубине он увидел то, чего не видел раньше: не печаль, не гнев, а какую-то глубокую, почти философскую задумчивость, словно она размышляла над вопросом, на который не существовало ответа. — Знаешь, — произнесла она медленно, — когда я сидела в башне, я представляла себе этот момент совсем иначе. Я думала, что буду торжествовать. Что почувствую облегчение. Что справедливость восторжествует, и мир снова станет правильным. Но сейчас я не чувствую ничего из этого. — А что ты чувствуешь? Она помолчала, глядя на танцующие в камине языки пламени. — Пустоту, — сказала она наконец. — И усталость. Как будто я несла на плечах огромный камень, а теперь его убрали — и плечам стало легче, но мышцы всё ещё болят от напряжения. И ещё — странное чувство, что это ещё не конец. Что есть что-то, чего я не знаю. Что-то, что он унёс с собой. — Ты говоришь о проклятии? — спросил он тихо. — Не только, — она покачала головой. — О нём тоже. Но ещё — о том, что он сказал перед тем, как его вывели. Помнишь? «Ты не знаешь, с чем играешь. Твоя магия, твоё проклятие, твоя кровь — всё это сожрёт тебя изнутри». Он говорил это не как угрозу. Он говорил это как предупреждение. — Он был лжецом. — Был. Но даже лжецы иногда говорят правду. Особенно когда им больше нечего терять. Вэлиан нахмурился и подался вперёд, кладя локти на колени. — Что ты хочешь сделать? — Я хочу узнать больше, — она захлопнула фолиант и посмотрела на него с той особенной, решительной искоркой в глазах, которая всегда означала, что она что-то задумала. — О моём проклятии. О моей крови. О том, что именно убило мою мать и продолжает убивать меня. В этих книгах, — она обвела рукой библиотеку, — может быть, есть ответы. А если нет здесь — значит, они есть где-то ещё. В старых архивах. В легендах. В том, что знают маги. — Тогда мы найдём их, — сказал он просто, и в этой простоте было больше поддержки, чем в иных клятвах. — Вместе. — Вместе, — повторила она, и это слово, произнесённое в полумраке библиотеки, прозвучало как обещание. Он поднялся с кресла, обошёл стол и, прежде чем она успела возразить, подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила, хотя Корделия была уверена, что весит достаточно, чтобы ему было тяжело. — Что ты делаешь? — спросила она, и в её голосе возмущение мешалось с плохо скрываемым удивлением. — Уношу тебя спать, — ответил он, шагая к двери с той же наглой, невыносимой уверенностью, с какой делал всё в этой жизни. — Ты можешь сколько угодно читать книги и искать ответы, но если ты рухнешь от истощения, я не смогу тебя поймать. Вернее, смогу, но это будет менее романтично. — Отпусти меня, — потребовала она, но её руки, помимо воли, обвились вокруг его шеи. — Не отпущу, — он улыбнулся, и в этой улыбке, как всегда, смешалось всё: наглость, нежность, вызов и обещание. — Я же говорил: меня нужно выносить. Она хотела возразить, но вместо этого рассмеялась — устало, тихо, почти беззвучно, — и позволила себе расслабиться в его руках, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь слои одежды и прогоняет холод, который, казалось, поселился в ней после суда. Он нёс её через тёмные коридоры замка, мимо замерших в изумлении стражников (которые, к их чести, сделали вид, что ничего не заметили), и его шаги отдавались эхом от каменных стен с той же ритмичной уверенностью, с какой билось его сердце — где-то совсем рядом, у неё под ухом. Когда они добрались до её покоев, он осторожно опустил её на кровать, укрыл пледом и, прежде чем отойти, задержался на мгновение, глядя на неё с тем особенным, нечитаемым выражением, которое она до сих пор не научилась расшифровывать. — Ты невозможен, — прошептала она, и её веки, тяжёлые от усталости, начали смыкаться. — Я знаю, — ответил он, наклоняясь и касаясь губами её лба — легко, почти невесомо, как касаются губами лепестков цветка, боясь их повредить. — Спи, моя королева. Завтра мы начнём искать ответы. И она заснула — впервые за много дней без сновидений о прошлом, без кошмаров о новолунии, без мыслей о том, что завтра может принести новую боль. Потому что он был рядом. И этого, как ни странно, было достаточно.