Искушение

Глава 21. Перед короной Утро дня, на который была назначена коронация, началось для Корделии не с рассвета, а с грохота — того самого, знакомого, раздражающего и одновременно почти родного грохота, который мог означать только одно: Вэлиан снова что-то уронил. Она открыла глаза и, ещё не успев окончательно проснуться, уже знала, что он стоит где-то поблизости — скорее всего, у чайного столика, — и с выражением оскорблённой невинности разглядывает осколки того, что мгновение назад было фарфоровой чашкой. — Прошу прощения, — донёсся из угла его голос, низкий и ни капли не раскаивающийся, — но твой чайный сервиз, кажется, снова решил покончить с собой. У меня в руках всё ломается. — Только в руках? — отозвалась она, приподнимаясь на локте и отбрасывая одеяло. — Ты вчера опрокинул чернильницу на королевские указы, и они до сих пор пахнут, как винная лавка. — Это была не чернильница, это был акт протеста, — он вышел из-за ширмы, держа в одной руке поднос с уцелевшей чашкой, а в другой — тряпку, которой, судя по мокрым пятнам, уже пытался собрать пролитую воду. Выглядел он при этом до того буднично и до того по-домашнему, с закатанными до локтей рукавами и влажным пятном на груди, что у Корделии на мгновение перехватило дыхание. — Твои указы были скучными. Я их улучшил. — Ты их испортил. — Я их улучшил, — повторил он, ставя поднос на прикроватный столик и усаживаясь в кресло напротив с той же наглой грацией, с какой делал всё, что угодно. — Теперь они пахнут вином, а не пылью. По-моему, это прогресс. Корделия покачала головой и взяла чашку. Чай, как всегда, был заварен идеально — мята, чуть-чуть мёда, ни капли горечи. За те недели, что они провели вместе, он успел изучить её вкусы до последней мелочи, и это знание, выраженное в таких простых, бытовых жестах, трогало её сильнее, чем любые признания. — Сегодня коронация, — сказала она, делая глоток и чувствуя, как тепло разливается по телу. — Ты готов? — Я? — он приподнял бровь. — А что мне готовиться? Я просто буду стоять в углу и звенеть бубенцами. Это моя основная функция. — Твоя основная функция — быть моей головной болью, — поправила она, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Но сегодня я хочу, чтобы ты был рядом. Не в углу. Рядом. Он замер на мгновение, и его голубые глаза, обычно такие насмешливые, посмотрели на неё с той особенной, серьёзной теплотой, которую она видела всего несколько раз за всё время их знакомства. — Я всегда рядом, — сказал он тихо. — Ты же знаешь. — Знаю, — она поставила чашку и откинулась на подушки. — Но сегодня всё будет иначе. Сегодня я стану королевой. И все, кто смотрит на меня, будут видеть не женщину, а корону. Я боюсь, что… — она запнулась, подбирая слова, — что среди всей этой помпы и церемоний я потеряю себя. Ту себя, которую ты знаешь. — Этого не случится, — он поднялся с кресла и подошёл к кровати, останавливаясь на расстоянии, которое было одновременно и уважительным, и интимным. — Потому что я не дам тебе потеряться. Я буду рядом и, если ты начнёшь превращаться в скучную королеву, я обязательно что-нибудь разобью. Или опрокину. Или скажу что-нибудь неприличное на приёме. — Ты не посмеешь. — Посмею, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда сбивалось дыхание. — Ты же знаешь: я наглый. — Ты невозможен, — сказала она, и в этих двух словах, ставших за последние недели их личным кодом, прозвучало больше нежности, чем в иных длинных признаниях. — Я знаю, — ответил он, наклоняясь и касаясь губами её лба. — А теперь вставай. Тебе ещё короноваться. Подготовка к коронации заняла несколько часов — тех самых часов, которые Корделия провела в окружении служанок, швей и церемониймейстеров, каждый из которых, казалось, считал своим долгом дать ей совет, поправить складку на платье или напомнить о том, как именно нужно держать скипетр. Платье, сшитое специально для этого дня, было из серебристо-белого бархата, расшитого по подолу зелёными нитями, складывавшимися в узор из дубовых листьев — символ дома Эшфордов. Корона её матери, извлечённая из сокровищницы и заново отполированная, поблёскивала на бархатной подушечке, ожидая своего часа. И глядя на себя в высокое зеркало, Корделия видела не ту женщину, что три года провела в башне, считая дни до новолуния и перечитывая одни и те же книги. Она видела королеву. И это зрелище пугало и вдохновляло одновременно. Вэлиан ждал её в коридоре у входа в тронный зал. Он переоделся в новый дублет — тёмно-зелёный, почти чёрный, расшитый серебряной нитью, тот самый, что она подарила ему несколько дней назад, — и его бубенцы на этот раз были заменены на серебряные пряжки, которые не звенели, но поблёскивали при каждом движении. Увидев её, он замер на мгновение, и его лицо, обычно такое подвижное и насмешливое, приняло выражение, которое она не могла расшифровать, — что-то среднее между благоговением и гордостью. — Ты выглядишь как… — начал он и запнулся, подбирая слово. — Как королева? — подсказала она. — Как моя королева, — поправил он, и в его голосе не было ни наглости, ни насмешки, только спокойная, уверенная констатация факта. — Идём. Они все ждут тебя. Тронный зал, когда они вошли, был залит светом сотен свечей, отражавшихся в начищенных до блеска доспехах стражи и в драгоценностях придворных дам. Здесь собрались все, кто имел значение в королевстве: северные лорды в своих меховых плащах, южные послы в шёлках и бархате, члены Малого совета, маги, священники, рыцари. В первом ряду стоял молодой Кайрен, и его серые глаза, так похожие на отцовские, смотрели на Корделию с той же спокойной, но несокрушимой поддержкой. А у самого трона, на почётном месте, стоял лорд Эйрик — тот самый, что ещё неделю назад не признавал её власть, а теперь присягнул ей на верность. Корделия медленно, шаг за шагом, прошла через весь зал к трону, и каждый её шаг отдавался в тишине, полной ожидания. Когда она наконец опустилась на трон — свой трон, трон её отца, трон, который три года занимал убийца её сестры, — верховный жрец, седой старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, поднял корону над её головой и произнёс древнюю формулу, слова которой звучали в этом зале уже много столетий. — Именем богов и людей, именем закона и крови, я короную тебя, Корделия из дома Эшфордов, королевой этого королевства. Да будет твоё правление долгим и справедливым, да будет твоя сила — защитой для слабых, а твоя мудрость — светом во тьме. Корона опустилась на её рыжие кудри — тяжелее, чем она ожидала, холоднее, чем представляла, — и в этот миг, когда все в зале склонили колени, а Вэлиан, стоявший чуть позади трона, опустился на одно колено вместе со всеми, она впервые за долгое время почувствовала, что по-настоящему дома. После церемонии был пир — долгий, шумный, полный музыки, смеха и бесконечных тостов за здоровье новой королевы. Вино лилось рекой, и даже самые суровые северные лорды, казалось, оттаяли, когда дело дошло до танцев. Корделия, сидевшая во главе стола, чувствовала, как усталость от долгого дня наваливается на неё тяжёлым плащом, но не позволяла себе расслабиться: королева не могла уйти с собственного пира, королева должна была улыбаться, кивать, говорить правильные слова. Вэлиан, стоявший за её плечом, заметил её усталость раньше, чем она сама успела её осознать. Он наклонился к ней — так близко, что его дыхание коснулось её уха, — и прошептал: — Ты похожа на мученицу, которую заставили смотреть на чужую свадьбу. Улыбнись, моя королева. Или я сделаю что-нибудь, что заставит тебя улыбнуться по-настоящему. — Например? — спросила она, не поворачивая головы. — Например, приглашу тебя на танец. — Ты не умеешь танцевать. — Я много чего не умею, — он обошёл её кресло и встал перед ней, протягивая руку с той же дурацкой церемонностью, с какой когда-то, в первые дни их знакомства, отвешивал свои издевательские поклоны. — Но я готов опозориться ради тебя. Это ли не любовь? Она посмотрела на его протянутую ладонь — широкую, грубую, со шрамами от верёвок и кандалов, — и почувствовала, как внутри разливается тепло. Никто в этом зале не ожидал, что королева пойдёт танцевать с бывшим шутом. Никто, возможно, не одобрил бы этого. Но именно поэтому она вложила свою ладонь в его и поднялась из-за стола. — Один танец, — сказала она, глядя ему в глаза. — И если ты отдавишь мне ноги, я велю страже выпороть тебя. — Я разочарован, — ответил он, выводя её в центр зала, где уже кружились пары. — Я думал, ты сама меня выпорешь. Это было бы интимнее. — Ты невозможен. — Я знаю. Они танцевали под медленную, тягучую мелодию, которую выводили скрипки, и Вэлиан, вопреки своим словам, двигался на удивление хорошо — может быть, потому что танец был не так уж далёк от фехтования, а в фехтовании он был мастером. Его ладонь, лежавшая на её талии, была тёплой и уверенной, и каждый раз, когда он разворачивал её в очередном па, его глаза — голубые, нечеловечески яркие — встречались с её зелёными, и в этом взгляде было больше слов, чем во всех тостах, произнесённых за этот вечер. — Знаешь, — произнёс он тихо, когда музыка начала затихать, — я никогда не думал, что буду танцевать с королевой. — Я никогда не думала, что буду танцевать с шутом, — ответила она. — Но ты танцуешь. — Потому что ты не просто шут. — А кто же я? — Ты — мой Вэлиан, — сказала она, и это прозвучало так просто и так окончательно, что он замер на мгновение, забыв о следующем шаге, и музыка, закончившаяся в этот самый момент, оставила их стоящими в центре зала, посреди круга придворных, которые провожали их взглядами, полными изумления, пересудов и — у некоторых — зависти. — Твой, — повторил он хрипло, и его рука, всё ещё лежавшая на её талии, чуть дрогнула. — Мой, — подтвердила она и, прежде чем он успел ответить, добавила, понижая голос до шёпота, который был слышен только им двоим: — А теперь проводи меня в мои покои. Я устала от людей. Он улыбнулся — той самой улыбкой, наглой и нежной одновременно, — и подал ей руку. — Как прикажете, Ваше Величество. Поздней ночью, когда пир наконец завершился и замок погрузился в тишину, они сидели в её покоях — тех самых, которые когда-то принадлежали её матери, а теперь стали её собственными. Камин догорал, отбрасывая на стены тёплые, золотистые тени, и Корделия, сбросив корону на подушку и распустив волосы, сидела в кресле у огня, поджав под себя ноги и чувствуя, как усталость наконец берёт своё. Вэлиан, как обычно, сидел напротив, но теперь он больше не держал дистанцию — он сидел достаточно близко, чтобы она могла дотронуться до него, если бы захотела. — Ты сегодня сделала это, — сказал он, нарушая молчание. — Ты стала королевой. По-настоящему. Не по праву рождения, а по праву силы. — Благодаря тебе, — ответила она, глядя на огонь. — Без тебя я бы не смогла. — Ты бы смогла, — возразил он. — Ты сильнее, чем думаешь. Я просто был рядом. — Ты был больше чем рядом, — она повернула голову и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты был моей тенью. Моим светом. Моей головной болью. — Она чуть улыбнулась. — Моим Вэлианом. — Звучит как брачная клятва, — заметил он, и в его глазах заплясали искры. — Может быть, — она не стала отрицать. Он подался вперёд и взял её за руку — осторожно, словно держал в ладонях нечто бесконечно хрупкое и бесконечно ценное. — Тогда, может быть, ты примешь ещё одну клятву? — спросил он тихо. — Не сегодня. Не завтра. Когда-нибудь. Когда ты будешь готова. Когда мир перестанет требовать от тебя войн и союзов. Когда наступит затишье. — Какую клятву? — она чуть склонила голову набок, и в её зелёных глазах промелькнуло любопытство пополам с тревогой. — Клятву, которую я хочу дать тебе, — он поднёс её ладонь к губам и поцеловал, не отрывая от неё взгляда. — Я, Вэлиан — бывший наёмник, бывший смертник, бывший шут, Сосуд Тени и твоя личная головная боль, — клянусь тебе в верности. Не как королеве. Не как принцессе. А как женщине, которую я люблю. Клянусь быть рядом в каждое новолуние и каждое полнолуние, в каждый день и каждую ночь, в битве и в затишье, пока ты сама не прогонишь меня. А ты знаешь, — он улыбнулся, — меня нужно выносить. — Ты невозможен, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я знаю, — ответил он, и на этот раз в его голосе не было ни наглости, ни насмешки. Только любовь. Она высвободила руку, поднялась с кресла и, прежде чем он успел что-либо сказать, села к нему на колени — сама, первая, нарушая все правила, которые когда-то устанавливала. — Я принимаю твою клятву, — сказала она, обхватывая его лицо ладонями и глядя ему в глаза с той особенной, глубокой серьёзностью, которая была ей свойственна в самые важные моменты. — И даю свою. Я, Корделия из дома Эшфордов, клянусь тебе в том же. Ты — мой. И я тебя никому не отдам. Даже если весь мир будет против. — Весь мир уже против, — заметил он, но его руки уже обвились вокруг её талии, прижимая её ближе. — Значит, мы справимся, — она наклонилась и поцеловала его — медленно, долго, с той особенной, неторопливой нежностью, какая бывает только тогда, когда два человека наконец перестают бояться будущего. За окнами королевских покоев декабрьская ночь укутала замок в белое покрывало снега, и где-то вдалеке, за много миль отсюда, волны южного моря набегали на песок с тем самым звуком, похожим на дыхание мира. Но теперь этот звук не был мечтой. Он был обещанием. И когда-нибудь, когда все битвы будут позади, они услышат его вместе.